Глава девятая

— Признаться, я не ожидал, что ты вернешься так быстро, — Широгане устало опустился на диван и жестом пригласил меня сесть рядом. – Рюуко редко отвечает на мои послания в день их получения…
Вернувшись во дворец и обнаружив мое присутствие, он сразу же пожелал меня видеть, однако почему-то пригласил не в кабинет, а в ту самую комнату отдыха, где прежде и состоялось наше более полное знакомство. Впрочем, едва взглянув на него, я и сам догадался о причине – похоже, рейд в мир людей изрядно вымотал первого Короля Тени, и единственная причина, по которой он не стал откладывать ответ Рюуко до завтра вместе с остальными делами, это серьезность возникшей проблемы.
— Возможно, на этот раз он счел, что обстоятельства не терпят отлагательств, — устраиваюсь на почтительном расстоянии и протягиваю Широгане запечатанный свиток. – Тем более, что это касается разрушения Границы.
Тонкие пальцы, уже перехватившие было послание, резко вздрагивают и замирают, а на меня устремляется пронзительный и мгновенно посерьезневший взгляд голубых глаз.
— Я действительно упоминал о том, что это касается Границы, — даже голос звучит теперь вкрадчиво и с какой-то долей угрозы. – Но я точно помню, что ни слова не произнес о ее разрушении…
В первый момент я ничего не понимаю и лишь изумленно хлопаю глазами, пытаясь понять, что такого я сказал, чтобы вызвать подобное недовольство у своего Короля. А затем до меня начинает медленно, но верно доходить, что очевидно моя осведомленность в данном вопросе не входила в его планы. И хотя отчасти, я понимаю, что это его право решать о моем знании или незнании, но в душе сама собой поднимается волна легкой обиды и негодования.
— Прекрати на меня так смотреть, — пожалуй, я отвечаю даже слишком резко, но ничего не могу с собой поделать. – Я ничего не вскрывал и даже не пытался! Просто когда Рюуко по прочтении твоего письма вдруг все бросил и унесся на Границу, я счел возможным поинтересоваться, что же собственно произошло. И я не вижу ничего преступного ни в своем любопытстве, ни в том, что мне ответили на вопрос…
Окончив гневную тираду, глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться. Я все-таки с Королем разговариваю. Перегибать палку нельзя, хотя порой и хочется. Это в своем времени я мог орать на него сколько вздумается. Здесь это может мне дорого обойтись…
Широгане, чуть склонив голову набок, какое-то время смотрит на меня оценивающим, но уже обычным спокойным взглядом, а затем, наконец, все же забирает у меня послание и негромко фыркает в ответ:
— Всегда поражался болтливости этих двоих…
Да уж, а я всегда поражался его чертовой скрытности. Ничего хорошего от нее пока еще не получилось.
— Ты настолько мне не доверяешь, что не хочешь говорить о таких важных вещах?
— Акира, — вздрагиваю от того, насколько резко вдруг изменились интонации из надменных в усталые и печальные. — Я, кажется, еще в первый же день объяснил тебе мое восприятие доверительных отношений, — и, немного помолчав, он продолжает. — Но, в общем-то, здесь дело даже не в этом. Просто я считаю, что тебе не стоит забивать этим свою юную голову. Пока что это не твои проблемы…
Чуть слышно вздыхаю, чувствуя, как ярость безвозвратно уходит, оставляя после себя лишь сожаление о том, что все так сложно, и в целом, и между нами в частности, и теперь это уже не по моей прихоти – так просто не исправишь… А проблемы эти очень даже мои, в конце концов, я и есть сама причина этих проблем. Вопрос лишь в том, хватит ли у меня решимости рискнуть рассказать правду. Но, так или иначе, я не хочу, чтобы он скрывал от меня то, что меня касается. И, уж тем более, я не хочу, чтобы он, как и всегда, все пытался сделать один.
— Если это твои проблемы, значит это и мои проблемы тоже. Иначе я вообще не вижу никакого смысла в том, чтобы быть твоим приближенным. Разве не для этого я здесь – чтобы тебе было с кем разделить свою ответственность перед миром? – и, чуть помедлив, добавляю почти шепотом. – И твое одиночество тоже?..
Широгане окидывает меня долгим взглядом, а затем прикрывает глаза и отворачивается в сторону, продолжая еще какое-то время молчать. Но я не нарушаю тишину, терпеливо дожидаясь ответа. Потому что прекрасно понимаю — просто так откровенности от него не добиться. Но рано или поздно я должен это сделать. Я был идиотом, не набравшись решимости сделать этого в своем времени, хотя знал, что необходимо. Дважды я так ошибаться не намерен.
Я не заметил момента, когда мысль о том, что, похоже, я действительно все же влюбился в него, перестала меня пугать. Сейчас это уже и не важно. Я хочу только одного – искренности. Ее всегда не хватало, с самого первого дня нашего знакомства. И плевать мне, почему он не говорил со мной обо всем так, как есть – боялся, не доверял или не хотел повергать меня в еще больший шок, — от этого было плохо нам обоим. Если бы я знал… с самого начала знал, что все было так, как я сейчас вижу… я никогда бы не заставил его страдать еще больше.
Наконец, Широгане вновь оборачивается ко мне и тихо, но твердо произносит:
— Должен признать, мне приятно, что ты проявляешь такое беспокойство. Хотя и непривычно. Но я не нуждаюсь в том, чтобы делить свое одиночество с кем-либо…
— Или заставляешь себя думать, что не нуждаешься, — боже, ну почему с ним всегда так трудно?!..
Зрачки в голубых глазах мгновенно сужаются, выдавая внутреннюю ярость. Но я и сам сейчас далек от спокойствия. Пусть он лучше разозлиться, накричит на меня, но я просто обязан заставить его говорить со мной.
— Чего ты добиваешься? – теперь он обращается ко мне резко и холодно, явно пытаясь пока еще вежливо напомнить мне мое место.
— Хочу хоть немного изменить твою жизнь к лучшему, — только вот отступать в этот раз я не стану.
— Очень смешно… А как по мне, так делаешь только хуже!
— И чем же это?
— Тем, что выводишь меня своими выходками из душевного равновесия.
— У тебя его нет и уже давно! — неожиданно даже для себя срываюсь на повышенный тон.
Широгане удивленно моргает, все еще не веря, что кто-то может вести себя с ним настолько нагло. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и продолжаю уже спокойнее:
— Все, что у тебя осталось – это твои маски. И ты прячешься за ними, надеясь обмануть всех и себя в том числе, — и, глядя ему прямо в глаза, добавляю, выделяя каждое слово. — Только я на это не поведусь. И самому себе ты тоже не сможешь лгать вечно…
Делаю небольшую паузу, ожидая ответа, но он молчит. А в следующее мгновение я замечаю, как мелко дрожат сжавшиеся в узкую полоску губы. Черт, кажется я перестарался… Но, наверное, по-другому это просто невозможно. Я не смогу ему помочь, если не заставлю признать, что ему нужна эта помощь.
— Почему… ты так боишься признать, что тебе больно?.. – произношу почти шепотом и осторожно протягиваю руку к его лицу.
Он почти позволяет прикоснуться кончиками пальцев к щеке, но в последний момент все же резко отдергивается и, смерив меня гневным взглядом, отвечает на пол тона выше:
— Потому что слишком многие захотят этим воспользоваться.
— Я этого не сделаю.
— Как я могу быть уверен в этом? – теперь уже он срывается на крик. — Тем более учитывая твою настойчивость?
Вздох сам собой срывается с губ. Ну вот как, как мне доказать ему, что я действительно искренне хочу сделать его счастливым?..
— Я потому и настойчив, что пытаюсь заставить тебя взглянуть немного дальше своих принципов…
— А если я не хочу?
— А ты вообще знаешь, чего ты хочешь?..
Задав этот вопрос, пристально наблюдаю за его реакцией. Он теряется… Несколько раз открывает рот, порываясь ответить, но не находит слов. Хотя, пожалуй, даже не слов, а мыслей…
— Как ты можешь хотеть или не хотеть чего-либо, если даже не понимаешь, что именно делает твою жизнь такой пустой и безрадостной?..
Я буквально чувствую, как он злится, понимая, что я загнал его в угол. Но я жду. И спустя несколько минут напряженного молчания он прикрывает глаза и шумно выдыхает, чуть склоняя голову, признавая свое поражение. Но прежде, чем я успеваю сказать что-либо, он все же тихо возражает:
— И тем не менее, я что-то сильно сомневаюсь, что одиночество единственная причина этого.
— А я и не говорю, что единственная, — теперь я стараюсь , чтобы голос звучал как можно теплее. — Но основная – это точно.
Широгане фыркает в ответ и снова замолкает. А затем, вновь подняв голову и глядя мне в глаза, с горькой усмешкой спрашивает чуть подрагивающим голосом:
— Неужели тебе и правда так этого хочется? Чтобы я излил тебе душу?
Да. Я бы очень хотел узнать тебя настоящего, со всеми твоими мечтами, страхами и переживаниями. Но еще больше я хочу другого:
— Мне хочется, чтобы ты перестал сам себя лишать той жизни, которой на самом деле заслуживаешь…
— Почему для тебя это так важно?
— Потому что ты мне не безразличен…
Нежный, едва заметный румянец разливается по щекам, и Широгане стремительно отворачивается, пряча лицо. Признаться, я и сам не ожидал, что произнесу это так чувственно. Прозвучало почти как признание…
Впрочем, почему бы и нет? Ведь я действительно полюбил. И я набрался мужества признать это перед самим собой. Так зачем скрывать это теперь, если я решил, что готов к этому, и мои чувства искренни?..
Широгане, отойдя от легкого шока, усталым жестом убирает упавшую на глаза челку и, взглянув на послание, все еще лежащее запечатанным в его руке, произносит со вздохом:
— Ну вот… ты мне весь рабочий настрой испортил…
— Прости, — улыбаюсь, чувствуя в его интонациях за детским возмущением тихую признательность.
— Ладно, просто помолчи немного…
Сломав печать, он разворачивает свиток и углубляется в чтение. Чуть откидываюсь на спинку дивана и молча наблюдаю. Он выглядит сосредоточенным, однако я замечаю, что некоторые абзацы он перечитывает по два раза. Возможно, конечно, там просто очень важная информация и он старается ее запомнить… Но почему-то идея о том, что его мысли сейчас слишком далеки от этого письма, кажется мне более правдоподобной. И приятной, если уж быть до конца честным…
— Что ж, по крайней мере, он отнесся к этому вполне серьезно… — дочитав до конца, Широгане небрежно отбрасывает свиток на столик и, устремив взгляд куда-то в пространство, задумчиво прикусывает губу.
— Ты ожидал другого?
— Я уже не знаю, когда и что от него можно ожидать. За все то время, что мы знакомы, я так и не смог сложить для себя четкой картинки о том, что именно он собой представляет.
— Может, просто не слишком пытался? – судя по их взаимоотношениям, скорее всего именно так.
— Может быть… — Широгане неожиданно согласно кивает, повергая меня в изумление, но в следующее мгновение с усмешкой добавляет. — Хотя, признаться, после нашего знакомства я и не хотел больше пытаться. Мне хватило того, что я тогда почувствовал, чтобы понять — оно того не стоит… — и, немного помедлив, он вдруг прикрывает глаза и тихо произносит. — А ведь я искренне надеялся, что будет по-другому…
Сквозь удивление таким его словам, вскользь проскакивает мысль, что, похоже, я не зря тут сотрясал воздух – он разговорился. И грех теперь этим не воспользоваться. Стараясь, чтобы прозвучало не слишком настойчиво, осторожно спрашиваю, пододвинувшись чуть ближе:
— Расскажешь?..
— Да нечего там рассказывать… — насмешливо фыркнув и немного помолчав, он продолжает отстраненным голосом. — Я не имел в виду, что он сделал что-то совсем уж плохое. Просто… я не так представлял себе Истинный Свет… Он оказался не тем светом, к которому я всегда стремился из темноты. Нет, даже не так… Он оказался ничем не лучше темноты. То, что я син, еще не дает ему права смотреть на меня сверху вниз, словно само мое существование лишь досадная ошибка этого мира. А именно так он смотрел на меня тогда, хотя я всеми силами пытался произвести хорошее впечатление. Не знаю, осознавал ли он, насколько это было оскорбительно – все-таки мы были еще совсем детьми. Но меня это задело за живое и задело очень сильно. Я просто не мог простить ему такое пренебрежение…
Мда… Было бы смешно, если б не было так грустно. Как там Рюуко сказал? Первые впечатления от жизни – великая вещь? Очень сильная и практически непреодолимая? Интересно, и чего его эта мысль не посетила лет так на десять пораньше?..
— Но почему ты не можешь держаться с ним так же спокойно и отстраненно, как со всеми остальными?
— Не знаю… Просто не могу и все, сколько бы ни пытался. Стоит ему хоть немного задеть мои чувства, и самообладание летит ко всем чертям. Весь накопленный мною негатив прорывается наружу, и мне не хватает сил, чтобы сдержаться. А он, вместо того, чтобы понять, что сам меня доводит, напротив, начинает еще больше подначивать. В конечном итоге, я просто срываюсь, он не остается в долгу, и очередная попытка поговорить заканчивается полномасштабным скандалом. Один раз мы даже схватились за оружие… Хорошо хоть Хомураби с Шисуи нас разняли, иначе война между Королевствами была бы обеспечена, — и после небольшой паузы, он продолжает с явным сожалением во взгляде и в голосе. — И что самое отвратительное, потом, спустя какое-то время, я понимаю, что, в сущности, это были банальные глупости, которые стоило бы просто проигнорировать… Но каждый последующий раз все повторяется. Наверное, я просто не способен нормально воспринимать его – слишком уж сильным было разочарование от нашей первой встречи…
Мне очень хочется сказать ему в ответ что-нибудь утешающее, но ничего толкового как назло в голову не приходит. А он внезапно тихо усмехается и произносит с каким-то оттенком безысходности:
— Впрочем… на тебя у меня реакция тоже мало адекватная…
— В каком это смысле?
— Любого другого с такими расспросами я бы уже давно отправил куда подальше, если бы вообще не убил… А тебя не могу… И понять, почему позволяю тебе лезть ко мне в душу тоже не могу. Я уже несколько раз задавался этим вопросом, но так и не нашел ответ, — и едва различимым шепотом. — Может быть… просто потому, что я и в самом деле уже на грани того, что способен выдержать в одиночку?..
Признаться, мне немного страшно видеть его таким. Нет, я сам этого хотел, и я понимаю, что так нужно. Но мне больно от того, что реально все еще хуже, чем я думал… И плохо от мысли, что со всем этим он всегда был совершенно один.
— А Хомураби? Неужели даже с ним вы настолько далеки друг от друга?..

Beauty

Автор(ы): Showko Kanegae
Пейринг/Персонажи: 56L (Colonello X Lambo)
Рейтинг: R-18
Страниц: 16
Язык: Английский
Жанр: Яой
Скачать: Beauty

shape memory juvenile

Автор(ы): Servile Circus
Пейринг/Персонажи: D18 (Dino X Hibari Kyouya)
Рейтинг: R-18
Страниц: 21
Язык: Китайский
Жанр: Яой
Скачать: shape memory juvenile

BLACK&WHITE

Автор(ы): Pink Elephant (Ichinose Ayako)
Пейринг/Персонажи: D18 (Dino X Hibari Kyouya)
Рейтинг: PG-13
Страниц: 22
Язык: Китайский
Жанр: Сёнэн-ай
Скачать: BLACK&WHITE

Акацки выполняли разные миссии. Акацки выполняли странные миссии и частенько они были опасны для жизни, но Кисамэ никогда не думал, что ему придется пойти на что-то настолько опасное.
Началось все довольно мило: один из напарников должен втереться в доверие к теневому барону — главе мелкой шайки убийц, называющих себя шиноби и отвлечь его в нужный момент, а второй – втихую всех перебить его людей. Потому что у главы этих идиотов была печать призыва. И уж кто знает как, но барон умел ею пользоваться.
Кисамэ никогда не нравились пауки – против них его водные техники почти не действовали, а Шаринган, несмотря на обилие глаз у насекомого, не мог загипнотизировать тупую животину, которая умеет только ловить свою добычу и жрать ее. Поэтому и было принято решение о проникновении в шайку.
Итачи без всяких протестов огласился принять роль шпиона, но все сорвалось. Кисамэ понятия не имел, что их с напарником знает каждая паршивая собака в стране Волн, но как оказалось, — знает. Видно, зря они два года назад убили местного военачальника, его народ любил, а его убийц помнили даже свора отступников. И не объяснишь же теперь, что все вышло случайно и что нужно было мужику стоять в стороне, а не лезть грудью на защиту даймэ.
Даймэ, кстати, был тот еще подлец – организовал работорговлю девками из глухих провинций своего княжества в столицу. Будь у Кисамэ воля, он бы ему яйца отрезал, но воли Кисамэ никто не давал, пришлось просто тупо убить.
Это все тогда, два года назад было, а помнили до сих пор – в лицо.
«Может, они наши портреты на каждом углу развесили?» — Пошутил Кисамэ и, как всегда, оказался недалек от правды. Не поленились, сволочи, состряпали описания («…в плащах черных с облаками красными; один высок, мордой страшен да синяв, а другой ростом меньше да милолиц…») и объявили что-то вроде охоты.
Так и вышло, что вместо красивой и тихой операции вышел нудный, долгий бой. Пожалуй, паук был не единственной достопримечательностью этого «цирка» – парень с нунчаками из Камня был совсем неплох. Но и только – он быстро выдохся и дал перерубить себя напополам одним взмахом. Самехада застряла в ребрах и не желала вылезать обратно, отняв у Кисамэ долгие две минуты.
В конце концов, он просто уперся ногой в неподвижную уже грудную клетку и вырвал меч как смог — с мясом. Между чешуй набились куски плоти и мелкие обломки костей. Кисамэ поморщился и сплюнул – вычищать еще.
Между тем Итачи нигде не было видно. Во время боя они старались не отходить далеко, мало ли, но тут, как на зло еще была умелая девчонка со взрывными печатями…
«Тоже недолго прожила», — Подумал Кисамэ, отпинывая в сторону почти окоченевшую кисть с фрагментом узора-татуировки. – «Бывают же ненормальные. То Дейдара с его глиной, теперь эта. Додумалась – нарисовать взрывные печати на теле, во дура-то…»
Чем дальше шел Кисамэ, тем становилось понятней: паучиха выбилась из-под контроля. То тут, то там, сверкая раздробленными костями и вывернутыми, как мешки с гнилой картошкой, животами, свернутые с аккуратные валики полупрозрачной паутиной, висели, лежали и даже стояли тела бывших отступников. Некоторые из них уже скалились довольными улыбками – особым лакомством призванные пауки почитали нос, щеки и губы.
Чувствуя, как грохочет в висках кровь, а по телу разливается адреналин недавней схватки, Кисамэ ускорил шаг. Мало ли, что там с Итачи-саном случилось?
Интуиция, которая на поле боя усиливалась в десятки раз, его не подвела: Итачи-сан вляпался своей бледной аристократической мордой в самое дерьмо. Хреновая получалась ситуация: Паучихи видно не было, а Итачи уже еле дышал – так сильно его грудь перетянула толстая белая нитка, больше похожая на канат.
Озираясь вокруг, Кисамэ принялся аккуратно разрезать паутину. Та поддавалась плохо, прилипая к лезвию, а от ткани и вовсе не отлипала, будто накрепко пришитая. Кунай полосовал одежду на лоскуты, стараясь не задеть тело, но все равно прочертил по коже несколько неаккуратных штрихов, из которых тут же росой выступила кровь.
Кисамэ начал уже подумывать о том, что беспомощный Учиха выглядел очень соблазнительно, а после боя кровь кипела. Хотелось бабу, очень хотелось. Но до ближайшего борделя день пути, а больше пары часов ни у одного нормального мужика стоять не будет.
Паучиха появилась как нельзя вовремя: когда Кисамэ уже почти высвободил Итачи из ее сетей и собирался сделать одну просто-таки опаснейшую для жизни вещь, мысль о которой с самого первого дня знакомства с напарником поселилась назойливой идеей в голове и зудом в паху.
С паучихой Кисамэ справился до смешного просто – прошил ее пухлое, похожее на бурдюк тело Самехадой. Паучиха, видно, атаковала в основном какой-то странной пыльцой, так что Кисамэ просто закрыл наглухо жабры и нос, только увидев легкое золотистое облачко, и не дышал несколько минут, а потом спокойно убил, точно прихлопнул муху, и вернулся к слабо трепыхавшемуся Итачи-сану.
Тот, должно быть ни разу не задумывался о том, что после боя мужику очень бабу хочется (да и просто хочется), потому что без всякого стеснения вывернулся из остатков одежды и теперь пытался вызволить хотя бы штаны из липкого плена. Кисамэ посмотрел на узкую спину Учихи и скривился – от веревок проступали синяки, видны были следы укусов вызванной твари. Радовали только тонкие, почти нежные порезы кунаем, которые он несколько минут назад нанес сам.
— Итачи-сан.
Тот встал и хотел, было развернулся, но получил тычок в спину и налетел на лоснящиеся от клейкой паучьей слюны канаты паутины.
— Вот ни в жизни не поверю, что вы не могли увернуться. Сами, значит, хотите.
— Кисамэ… — Хотел что-то возразить Итачи, но внезапно закашлялся: пыльца паучихи все еще летала в воздухе золотистой пылью. Кисамэ принял эту заминку как знак свыше. Действовать надо было быстро: пока Итачи-сан не опомнился и пока стоит. Вечно стоять может только у каменных статуй в храмах плодородия.
Чувствуя, как от нетерпения, смешанного с каким-то потусторонним страхом дрожат руки, Кисамэ обнял напарника за талию и прижал к себе, блаженно улыбаясь. Пусть потом убьет, но сейчас-то вот он, дрожит под широкими ладонями – теплый, живой и податливый. Сейчас имело гораздо большее значение и сулило незабываемые ощущения.
Стекленеющие глаза трупов жадно ловили каждое движение Кисамэ: как он раздвигает коленом ноги, как приспускает штаны и торопливо гладит бедра напарника, обдувая затылок своим прерывистым бестолковым шепотом, из которого сам не сможет потом вспомнить ни слова.
Руки Итачи накрепко прилипли к паутине и, казалось, что отодрать их он сможет только с верхним слоем кожи. Учиха старался не двигаться лишний раз, чтобы не «влипнуть» сильнее. Сейчас у него еще оставался шанс освободиться и хладнокровно убить своего напарника.
Не то, чтобы у Кисмэ был большой опыт в изнасилованиях… Честно сказать, это на его памяти случилось впервые – хоть он и выглядел неприглядно, руки росли все же оттуда и, распробовав неординарные умения шиноби, бабы от него уходили весьма неохотно. Но в мире нинзя долговременные связи и привязанности – не более чем слабость, так что Кисамэ менял женщину, как только чувствовал, что привыкает или привязывается к ней.
Итачи оказался исключением из правил и Кисамэ привязался к нему больше, чем к любой женщине до сих пор. Он понимал, что мальчик все же сильный шиноби и напарник, и как бы Кисамэ его ни хотел, Итачи не даст, а сам Кисамэ – не попросит.
Но и тут получилось не так: Кисамэ попросил. Подкатил серьезно, почти нежно, лучше, чем до этого подкатывал к бабам, но Итачи почему-то не обрадовался ухаживаниям, а начал сторониться напарника и косо на него поглядывать.
«И правда, с чего бы это?», — усмехнулся Кисамэ про себя. Он понимал, что шансов на успех нет, но все же попытка не пытка. Ох, ошибался.
Нет, все было правильно, но тридцать часов в Цукиеми за один поцелуй – это все-таки многовато.
Что случится, если Кисамэ доведет начатое до конца, он предпочитал не думать. Только поумерил свой пыл, стараясь быть мягче и не причинять напарнику лишней боли.
Руки прошлись по бедрам, груди и нашли маленькие твердые соски. Женщины от игр с грудью возбуждались, самому Кисамэ это было довольно приятно, а Итачи попытался вывернуться, не дать чужим рукам прикоснуться к своему телу. Он вертелся, подвешенный на паутине, совершенно забыв о том, как опасно шевелиться, и не запутался только благодаря тому же Кисамэ.
— Итачи-сан…
Губы Хошигаке прижались к плечу – тонкому, белому, как у девушки, Итачи прерывисто вздохнул. Он никогда не думал, что это может понравится – такая форма подчинения, когда напарник произносит его имя с придыханием, как имя какого-то божества.
Кисамэ был достаточно опытным для того, кто спал только с женщинами и достаточно страстным для того, чтобы своей лаской довести до оргазма мужчину. Итачи снова начал извиваться и вырываться, но уже по другой причине – ладони Кисамэ, губы Кисамэ обжигали каждый сантиметр кожи, к которому прикасались, а слова Кисамэ звучали слаще, чем самая умелая лесть. Он покрывал липкой паутиной своего желания всего Итачи, делая из него безвольную куколку, которая могла только тихонько постанывать, прогибать спину навстречу осторожным толчкам и прикусывать губу в предчувствии оргазма.
— Кисамэ! Ты… только посмей… еще…
Итачи устало обвис на паутине, а Кисамэ, тяжело дыша, врезался в него последний раз.
— Конечно, Итачи-сан, конечно…
— Я… не собираюсь… больше… — Итачи перевел дыхание и произнес остаток фразы ровно: — Тратить на тебя чакру.
Мертвые глаза убитых врагов наблюдали за тем, как двое мужчин, одетых в черные плащи в красными облаками, стояли на поле боя не двигаясь и глядя друг другу в глаза.
— И почему ты всегда выбираешь такое неподходящее время? – Равнодушно произнес Учиха, одергивая ворот плаща.
— Время выбираете вы, Итачи-сан.
— Знаю, знаю.
Итачи думал, что со стороны это выглядело крайне глупо: быть напарниками в реальном мире и любовниками в гензютсу. Но Итачи было только пятнадцать, так что выбирать не приходилось.
Самехада вышла из брюха паучихи с чавкающим звуком, Кисамэ стряхнул с нее вонючую черную кровь и лихо закинул на плечо.
— Я вот только одного не могу понять: почему я не чувствую, когда вы меня в иллюзию-то ловите? Столько раз уже было, думал привык, а тут…
— Пошли. — Итачи поморщился. Несуществующие царапины на спине саднили. – Нам нужно представить отчет сегодня.
Может быть, в следующий раз он подпустит Кисамэ немного ближе, чем поймать в тщательно сотканную паутину иллюзии, а может быть и отложит ее, наконец, отважившись испытать все на себе – кто знает.
— Конечно, Итачи-сан.

Конец.

«Улыбайтесь, господа, улыбайтесь.
Серьезное выражение лица – это еще не признак ума»
Григорий Горин

— Итачи-сан, а давайте отрежем ему ноги?
Учиха молча смотрел на первого пойманного им Джинчуурики, тот затравленно переводил взгляд то на Кисамэ то на Итачи, красные глаза которого пугали даже больше, чем полный комплект зубов человека-акулы.
Было около полудня, когда Акацки поймал свою добычу. Золотистые лезвия солнечных лучей то и дело вспарывали комковатый серый покров туч, превращая широкую равнину, на которой и закончилась погоня в одно большое лоскутное одеяло из песочно-желтых, зеленоватых и серых отрезков земли. Совсем рядом осклабилась бездонной пастью широкая расщелина с обветренными, кое-где осыпавшимися краями. Хвостатый, надеясь, что его действий не замечают, а может быть, просто пребывая в паническом страхе, пытался отползти от людей в черно-алых плащах, неуклюже перебирая по земле руками и ногами. Ему уже было плевать на гордость: сознание человека сосредоточилось на том, чтобы сохранить свою жизнь. Любым способом.
— Ну что, Итачи... сан?
Хошигаке намеренно делал паузу между именем напарника и уважительным суффиксом. Он надеялся, что в один прекрасный день выдержка мальчишки даст сбой и Кисамэ выпадет прекрасная возможность посмотреть на напарника в гневе, а заодно и узнать, чего тот стоит в бою. Не против таких вот слабаков, а против равного по силе противника.
— Отрежем ему ноги — и никаких проблем! Тогда точно не сбежит.
Молчание Учихи навевало на Кисамэ мысли не то о глубокой задумчивости, не то об умственной отсталости. Тот стоял, не двигаясь, будто вовсе не находился здесь и сейчас, а был где-то далеко. По крайней мере, мыслями — точно.
Вздохнув, Кисаме сделал шаг вперед к уползающей жертве. Одни проблемы с этим гением. Ни поговорить, ни пошутить. Все-то он серьезен и непоколебим.
Хошигаке, занятый такими мыслями, запоздало заметил брошенный в него нож. А у жертвы, оказывается, есть зубы! Он отбил оружие мечом и оглянулся на напарника, но того на прежнем месте уже не было.
Увидев, что Джинчуурики вооружен, Итачи прыгнул вперед, ловя в складки плаща узкое лезвие метательного ножа, а руку противника — в жестокий захват. Чтобы вынуть из ножен катану, ему не потребовалось и секунды. На лицо брызнула кровь, воздух задрожал от крика боли.
Кисамэ, не смея шелохнуться, наблюдал за тем, как его напарник поднимает с земли плащ и лихо перекидывает через плечо, как, еле заметно улыбаясь, облизывает теплую кровь, а за его спиной ветер раздувает черную ткань, создавая иллюзию демонических крыльев.
— Болевой шок будет длиться достаточно, чтобы мы успели доставить его на базу. Кстати, нужно перевязать ему руку, чтобы не умер от потери крови.
Облака порвались под натиском очередного блеклого солнечного луча, тот скользнул по лицу Итачи, возвращая ему привычное уже равнодушное выражение, и если бы не мазок алого на щеке, Кисамэ бы начал сомневаться в том, что только что видел.
«Так вот, чтоб вы прячете за этой своей тухлой миной, Итачи-сан. Должен признаться, ничего более красивого в жизни не видел. Но шутить с вами впредь нужно поосторожнее», — подумал Кисамэ, направляясь к Джинчуурики, который катался по земле, баюкая в ладони кровоточащий обрубок руки. Кисть валялась неподалеку, срезанная точным движением катаны.

Любовь, ненависть... Слишком громкие слова со слишком затертым смыслом.
В этом шумном мире они звучат чаще, чем нужно было бы, чтобы сохранить свои исходные значения. Однако для Саске нет никакой разницы в том, как называют то, что он чувствует. Уже три года — ему просто было все равно.

Было ли у брата сердце? Говорят, что было. Не верится, правда? О нем отзывались как об исключительно милом, стеснительном ребенке, которому было трудно ладить с окружающими. Но гениям прощают такие мелкие недочеты. Единственно, чего им не прощают никогда – это их гениальность.
Саске не мог его простить. За то, что выбрал более легкий путь, за то, что не сказал, не объяснил. За то, что обманул.
Саске винит себя. За то, что не увидел, за то, что попался на уловку, за то, что поверил. Но больше всего Саске не может простить себе того, что узнал правду.

Саске любит разглядывать старые фотографии. Правда, обычно он держит в руках альбом, не переворачивая страницу. Взгляд мгновенно цепляется за первый же снимок. Хорошая фотография, идеально подходит для того, чтобы открывать альбом. Кажется, такая же когда-то висела на стене в гостиной.
Счастливая семья: отец, мать и двое сыновей. Фугаку выглядит лет на сорок. Не удивительно – шиноби никогда не женятся рано. Если уж говорить по чести, то шиноби либо выходят на покой и заводят семью, либо не выходят — никогда и никуда, потому что умирают.
Фугаку смотрит с пожелтевшего за прошедшие годы фотоснимка пристально, непроницаемо, Микото ласково улыбается. Саске проговаривает их имена по слогам. Он уже давным-давно запретил себе думать об этих людях, как о маме и папе. Зато у него остался брат. Саске боится, что его имя он произнести не может. Даже мысленно, по слогам.
Саске захлопывает альбом и выходит из комнаты. Да что там комнаты – музея! Ничего не тронуто, все расставлено так же, как было при нем, как Саске помнил.
Странно, учитывая, что во всем остальном доме не так давно был сделан капитальный ремонт.
Естественно, учитывая, чья это комната.
Солнце давно уже перевалило за горизонт, и даже каменные лики Хокаге не могут увидеть его своими неподвижными глазами. Зато небо замечательно подсвечено. Небо кажется стеной, а солнце – светильником-бра с разноцветным абажуром.
На светильнике у Саске в комнате абажура нет. Есть только голый язычок огня свечи: с некоторых пор он не любит темноту. Он, великий шиноби, который умеет сливаться с тенями, который успешно выполнил уже двадцать семь миссий S-класса.
…Который убивал мужчин, женщин и детей. По приказу Хокаге. Как и его брат, имени которого он не может произнести. Он все равно не любит темноту. Наверное, потому что стал слишком похож на него.
В деревне Саске считают героем, а его брата преступником. Почему? Саске хочет, чтобы все было наоборот. Хочет все изменить, но понимает, что не сможет. Выдержать того же, что брат: чтобы самые дорогие люди ненавидели. Наверное, брату все же было легче: из дорогих людей остался только Саске. Выходит, убивать проще, чем сносить чью-то ненависть? Саске не знает, ему не с чем сравнить – его никто никогда не ненавидел.
Пора ложиться спать. Завтра нет никаких миссий, но нужно ложиться спать. Иначе будет не заснуть. Каждая ночь превращается в переговоры с собой:
— Мне нужно спать. – Говорит Саске.
— Но ты не уснешь. – Возражает Саске.
— Оставь меня, я хочу спать.
— Ты хочешь увидеть его.
— Нет, что за глупость! Как я могу его увидеть? Он мертв.
— Вот уж правда: глупость. Умри, может быть, ты сможешь поговорить с ним там.
Иногда Саске и правда хочет умереть. Но это слишком страшно. Брат умирал от его рук, и Саске ничего не смог понять тогда. Вдруг и сейчас упустит что-то значительное? Впрочем, даже три года спустя он не понял всего. На некоторые вопросы может ответить только один человек.
Как жаль, что он мертв.
В горле появляется ком, а в груди что-то болит. Как это называется?
Не важно.
Блики солнца играют на шторах и противоположной стене, ветер шумит в листьях деревьев, на грани слуха можно различить людские голоса. Квартал Учиха находится довольно далеко от оживленных районов Конохи.
— Итачи, ты – связующая нить между деревней и кланом.
Саске с Конохой сейчас связывают разве что миссии S-класса, которые время от времени вручает ему Наруто и госпиталь, в котором его иногда штопает Сакура. Команда семь по-прежнему неразлучна, хотя видятся они не часто. И почти не разговаривают.
Солнце прячет лучи, как собака зубы, и, зевнув вечерним заревом напоследок, уходит на покой. Еще где-то полчаса. Завтра – пробуждение с рассветом и целый день гнетущего безделья, который можно было бы спустить на тренировки и поедание лапши за счет Наруто. Он давно грозился затащить Саске в Ичираку. Уже больше двух лет грозится.
Может быть – небольшой спарринг, а может быть, случайный поцелуй с Сакурой возле утоптанной до твердости камня площадки-полигона. Как полгода назад.
Саске порой задумывается о том, стоит ли оно того: возрождение клана. Может быть, лучше оставить все как есть? Брат ведь сделал все для того, чтобы Учих не осталось.
— Ненавидь меня, презирай меня. Тренируйся, чтобы убить меня. Отомсти
Брат просил стать сильнее, брат не просил возрождать клан.
Иногда Саске снятся сны о том, как его дети, – два славных мальчика, один из которых похож на него самого, а другой на Микото, — катаются по земле, судорожно хрипя и сцепляя объятия. Их милые, смазанные, словно на старой фотографии, лица, выражают только злобу, они пинаются, кусаются и царапаются не хуже диких кошек. И у обоих – Мангеке.
-Чтобы получить такие глаза, ты должен убить своего лучшего друга, как это сделал я.
«Мои глаза…» — хрипят они в унисон.
Саске смотрит на это и чувствует гордость.
За плечом стоит его собственный старший брат. Это может быть только он. Его дыхание, его присутствие, его молчаливое спокойствие. Саске подмывает обернуться, посмотреть ему в лицо и, наконец, спросить, но духу не хватает. Страх мелкими мурашками пробегает по позвоночнику, вклинивается в кости, смешивается с кровью и подстраивает ее под себя, вызывая мелкую, трусливую дрожь. Хотя, казалось бы, что такого страшного можно увидеть?
Но Саске помнит слова Микото о том, что с мертвецами во сне заговаривать нельзя, иначе они заберут спящего к себе.
Когда приходит утро, первыми же лучами рассвета испаряя сон, заставляя его дымными кольцами развеиваться в сознании – не поймать и не запомнить, — Саске набирается смелости и оборачивается.
И видит себя.
Но такое бывает редко. Чаще всего Саске спит без сновидений. Тратит полчаса на уговоры себя – и принимает снотворное, которым его заботливо снабжает Сакура.
Никаких детей, никакого Итачи. Никаких братьев.
Так бывает часто, но сегодня, похоже, особенный вечер. Завтра нет миссий, завтра можно лежать пластом на кровати хоть целый день. К черту Наруто и его рамен, к черту Сакуру и ее поцелуи, к черту клан и сны о нем! Сегодня Саске сам выберет себе сон.
Пальцы – в печать, а потом – еще раз.
Микото говорила, что нельзя разговаривать с мертвыми, но Саске теперь – гений не хуже, чем брат. Ему можно, ему простительно все, кроме собственной гениальности.
Даже подойти и провести тыльной стороной ладони по теплой щеке, наблюдая, как он следит чуть рассеянным взглядом за каждым движением. Он – теневой клон в Хенге. Из одной плоти, крови и чакры. Он – почти брат.
— Ты совсем не изменился, нии-сан.
Он молчит. Раньше он говорил чаще и охотнее. Раньше в его голосе было столько интонаций… Раньше. В его голосе. А сейчас – только молчание.
Наверное, потому, что это – не он.
А может, у Саске просто плохая память.
— Почему ты мне солгал? – Некрасиво звучит «солгал». Брат морщится. – Отвечай.
Он не отвечает, его взгляд красноречив, как никогда, и Саске снова чувствует себя глупым младшим братом. А темнота снаружи ложится на пустые улицы квартала Учиха вместе с терпким запахом цветущей за окном вишни. Пение цикад ввинчивается в уши острием звенящей тишины.
— Почему, нии-сан? – почти шепотом. Задней мыслью Саске удивляется: кто это говорит за него таким надломленным голосом? Саске ведь давно все забыл. Саске ведь не чувствует ничего. Это – только копия, это не брат. К копии чувствовать что-то – нонсенс. — Почему?..
— Глупый. — Брат ловит руку Саске и вопросительно смотрит в глаза, прежде чем впиться в побледневшие от волнения губы поцелуем. Он знает, что нужно делать.
— Таких братьев, как мы больше нет.
…Саске не закрывает глаз. Смотреть на опущенные веки брата – это особенное удовольствие. Гладить его лицо и банально виснуть на шее, как какая-нибудь девчонка. Порыкивая стягивать одежду и прижимать к стене, как будто бы нет в этой комнате удобной, хотя и узкой для двоих, кровати. Впрочем, до кровати они еще доберутся — наставив друг другу синяков, и пересчитав все острые углы.
…Кулаки сжимают простыни, ноги скользят на сгибы локтей. Волосы Итачи собраны в свободный хвост, кончик которого щекочет Саске грудь и живот, мерно покачиваясь в такт движениям, словно кисточка художника. Итачи и сам похож на художника – с его-то отсутствующим взглядом. Он вырисовывает на груди Саске пальцами и языком причудливые завитки. Только когда «рисунок» закончен, Саске запоздало соображает, что это не что иное, как узоры Шарингана.
Обычного, как у Саске раньше.
Мангеке, как у Саске потом.
И Вечного Мангеке, как у Саске теперь.
— Я помню, — шепчет Саске, целуя растрепанные волосы брата, — никто не узнает.
Между ними усталая тишина. Она обрушивается на распаленный скрипом кровати и прерывистыми стонами слух так же неотвратимо, как предрассветное зарево на черное небо за окном. Запах цветущей вишни становится сильнее.
У Саске остается несколько часов для того, чтобы продлить иллюзию. Пока не занялся рассвет — с рассветом он больше не сможет обманывать себя. Он снова останется один.
Саске садится на бедра брата верхом. Его Итачи знает, что делать дальше. Клон знает столько же, сколько и оригинал, не больше.
Поэтому Саске никогда не добьется от него ответов.
…Его прикосновения напомнят Саске, что такое нежность, проникновение – что такое боль.
В последний момент Саске произносит почти забытое имя по слогам.
— И-та-чи…
И оно напоминает о затертом до непотребства слове «любовь».
Клон ложится рядом и крепко обнимает Саске за талию, притягивая к себе. Тепло его тела, звук его голоса и почти беззвучный смешок напоминает о счастье.
Утро напомнит Саске, что такое отчаяние: он просыпается в одиночестве.

... — Никогда не разговаривай с мертвыми во сне, Саске. Иначе они заберут тебя с собой.
До боли смежив веки, Саске комкает в ладони и без того мятую простыню.
— Нии-сан, забери меня отсюда. Забери…

Обычно когда Наруто не пишется, он встает, обходит стол и, поддев крючок задвижки, открывает окно. В душный кабинет врывается порыв свежего ветра наперебой со звуками пения птиц, шелеста деревьев и загадочным светом растущей луны – Наруто любит писать по ночам. Ему нужно посидеть на подоконнике несколько минут, очистить голову от лишних мыслей и сосредоточиться, наконец, на чем-то одном: или на заполнении документов об очередной командировке для Шикамару в Суну, или на собственном незаконченном романе.
Это вполне можно было уже назвать романом: внушительная, пухлая папка исписанных листов. Правда, на некоторых больше зачеркиваний и исправлений, чем текста, но это ничего, что-то подсказывало Наруто, что так и должно быть.
Труды сегодняшней ночи в обличии нескольких белых, безнадежно обезображенных неровным почерком юного Хокаге листов, будут пробиты дыроколом и присоединятся к остальным своим собратьям. Странно, но в последнее время роман пишется труднее и медленнее, чем обычно. Странно – ведь все должно быть наоборот.
У Наруто все хорошо. Его друзья целы и невредимы, его враги потерпели сокрушительное поражение, а мечта его жизни исполнилась и даже Сакура иной раз поглядывает на него заинтересованно. Все хорошо.
Молодой Хокаге смотрит на свои ладони, и думает о том, что они не способны создавать шедевры – они только и умеют, что разрушать, ломать, крошить, причиняя боль и себе и другим.
Наруто не любит задумываться о прошлом, поэтому он обходит большой письменный стол, берет несколько чистых листов из выдвижного ящика и окунает тонкую канцелярскую кисточку, которую ему подарил Ирука-сенсей в чернильницу.
Наруто писательствует уже довольно долго и привык, что на бумагу можно выбросить, выплакать каплями бесстрастных чернил, любое чувство, любую мысль и любое воспоминание.
Даже воспоминание о несбывшемся.
Он понятия не имеет, откуда, как и почему у него в голове появились эти мысли. Ведь он старался – он делал все! – чтобы не допустить этого. Но ничего не бывает просто так, Наруто знает сию простую истину лучше, чем кто бы то ни было другой.
… — Итачи…
Извиваясь в чужих руках, будто не желая допускать их соприкосновения с кожей, а может быть, наоборот, пытаясь ощутить их на всем теле разом, он чувствует боль — едва заметную, почти не мешающую его удовольствию. Их удовольствию.
Смуглая кожа имеет терпкий, мускусный запах, и Итачи набирает полные легкие воздуха, напоенного этим ароматом. Его руки действуют неуверенно, а на лице Наруто читает колебания. Но он не спрашивает ни о чем, ни в чем не помогает. Подавляя в себе желание провести по щеке своего врага губами, утереть со лба глянцево блестящий пот, убрать ото рта прилипшие к щекам волосы – чтобы поцеловать нормально, так как нужно.
О, видят боги, Наруто это нужно!.. И сказать, наконец, что ему не больно, что все хорошо, что Итачи делает все правильно.
Хочется нежности, хочется ласки – дарить и получать в ответ. Но они – враги, о какой ласке может идти речь в схватке?
Наруто все-таки дает себе небольшую поблажку: он собирает в кулак спутанные жесткие волосы своего врага, наматывает их на ладонь и медленно, настойчиво тянет вниз. Теперь голова Итачи откинута назад, кожа на шее натянута, словно парус на ветру, а рот приоткрыт. Он часто дышит, а кадык то и дело ходит вверх-вниз, как будто он пытается проглотить что-то. Наруто впивается в эту абсурдно беззащитную шею, а Итачи дергается и шипит.
— Не надо, — хрипит он, — следы останутся.
…Наруто никогда не оставляет следов. Эта рукопись далеко не первая и, видят боги, не последняя. Почему его снова и снова мучает этот кошмар? Непонятно, абсурдно, безумно.
Тишина вдавливается в виски разноголосыми трелями светлячков и цикад, призрачный лунный свет уже не кажется таким уютным, а от окна несет могильным холодом, но юный Хокаге не может даже встать с рабочего места. Он, словно безумец, дописывает очередную страницу, комкает лист в кулаке, видя, как чернила пачкают руки, будто оставляя на них отпечаток несмываемого позора, почти греха. Связь с врагом – несмываемый след.
…Следы остаются – даже когда все закончено и Наруто расфокусированным взглядом осматривает тело лежащего рядом мужчины, он начинает чувствовать на себе – в себе – что-то мокрое, противное, мерзкое. Простыни липнут к влажному от пота телу, между ягодиц саднит, — там горячо и скользко, — а мышцы, надорванные бешенными, неистовыми движениями, ноют. Когда безумие закончилось, оно уже не кажется таким пленительным, хотя по-прежнему хочется поцеловать бледные жесткие губы. Наруто вцепляется в его густые, беспощадно спутанные пряди, и все-таки целует. В рот попадают длинные волосы, а язык Итачи не желает отвечать на ласки; мужчина сдавлено мычит, просит прекратить, но Наруто не отпускает. Кладет ладонь на шею, закидывает ногу на бедро и наваливается сверху всем весом.
— Ты был слишком беспечен – вот и попался, — шепчет он.
Наруто хочется сказать что-нибудь веселое и беззаботное, чтобы эта ночь запомнилась такой: усталой, безумной, скрытно-нежной.
Но Итачи не отвечает. Пытается отдышаться и ошарашено смотрит на Наруто.
— Только не говори, что это был твой первый поцелуй!
Наруто заливается смехом, но его веселье быстро затихает в душной, переполненной запахами пота и мускуса комнате. Он замолкает.
…Хокаге беззвучно смеется, зажав себе рот рукой. Только один-единственный человек на свете может делать то, что делает сейчас он. Молча истерить из-за несуществующих воспоминаний и оплакивать черными слезами канцелярской туши несбывшиеся мечты.
Неровные иероглифы танцуют на страницах, заполняя одну за другой каждую строчку, не пропуская ни сантиметра свободного места, которое можно замостить словами. Иероглифы, кажется, толкаются – им тесно на маленьком листке, как мыслям Наруто тесно в его голове.
…Для этого не было никаких причин, никаких предпосылок. Ну, разве что Наруто спал с парнями и раньше – он странствовал с Извращенным Отшельником по всем борделям страны и уже давным-давно перестал быть девственником.
Но у него никогда раньше не было такого. Настоящего секса – страстного, быстрого, яростного, после которого перечитываешь синяки и засосы на теле и думаешь о том, что ты, черт возьми, крут. О чем еще может думать шестнадцатилетний мальчишка?
У него никогда раньше такого не было – чтобы, уходя не платить денег и не обмениваться склабезными шуточками. Чтобы, уходя жалеть о том, что не сумел остаться, о том, что это, наверное, был всего лишь сон – ведь этого человека Наруто видел лишь дважды в жизни и оба раза он хотел его – нет, не трахнуть! – убить.
…У Наруто никогда такого не было – чтобы писать о придуманной по сути истории и видеть, как прозрачная влага капает на бумагу и беспощадно размывает иероглифы – и вот уже не понять, какой был последним. Хотя нет, последний Наруто знает лучше всех остальных.
…Итачи торопливо одевается, пока Наруто отворачивается, чтобы посмотреть в окно. Там – спящая маленькая деревенька, чем-то неуловимо напоминающая Коноху, пустые улицы и бескрайнее, заваленное пышными телами облаков небо. Эфемерный свет растущей луны да трели цикад. Здесь, на юге они почти не замолкают, и это, черт возьми, порой начинает раздражать.
Наруто поворачивается и вздрагивает: перед ним человек в чернильно-черном плаще с красными кляксами закатных облаков. Он молчит, потому что он, в отличие от Наруто, ни на минуту не забывал, кто перед ним и кто он сам. Наверное.
— Пора прощаться.
Он говорит медленно и тихо, как будто его только что разбудили.
— Прощай. – Резко отвечает Наруто.
У него возникает чувство, что его обманули, подкинули перевертыша. Теперь больше всего на свете Наруто хочется убить эту лживую тварь.
— Когда-нибудь я убью тебя, Учиха Итачи.
Он проходит совсем близко, почти задевая Наруто плечом, и кажется, он вот-вот обернется.
— Вряд ли. — Итачи чуть заметно поворачивает голову, но тут же одергивает себя. — Прощай.
…Наруто тщательно собирает все листки, скатывает их в один комок и кладет его в большую пепельницу на подоконник. Он же Хокаге теперь, он крут. Он может курить, знает Катон и пишет романы. Он иногда черкает нелепые слюнявые порно-рассказики о совершенно невероятных событиях, а потом сжигает их и развевает пепел над Конохой.
Он знает точно: у него никогда не было и не могло быть секса с Учихой Итачи. Он почти уверен в этом. Возможно, поэтому Наруто становится грустно – потому, что он никогда не узнает, какой секс мог бы у них быть.
Нет, Наруто не знал и самого Учиху Итачи. Он и не хотел. Не мог знать.
— Как это типично для вас, Хокаге.
Нет красно-черного плаща, нет красных глаз. Есть серо-черная форма АНБУ и мистически белые Бьякуганы.
— Что типично? – Наруто старается не подавать виду, что его напугало внезапное появление.
АНБУ чуть наклоняет голову и щурит блеклые глаза.
— Жалеть о несбыточном.
Наруто досадливо фыркает и мягкой крадущейся походкой приближается к ночному гостю. Тот наклоняется чуть вперед и долго, упоительно и сладко целует своего начальника, спиваясь пальцами в его плечи и мстительно дергая за отросшие светлые кудри.
— Ммм! Ты злопамятный!
АНБУ отпускает свою жертву и бесшумно смеется.
— Ладно, хватит, — чуть смущенно говорит Наруто.
— Как скажете, Хокаге.
— До завтра. – Наруто последний раз торопливо целует АНБУ в губы и возвращается к своим бумагам. Он так и не успел сжечь тот бездарный бред, который накалякал сегодня, а Неджи, похоже, успел утащить оттуда листик. Может быть, они разыграют какую-нибудь сцену из нереальных воспоминаний Хокаге следующей ночью.
…- Почему это? – Наруто догоняет Итачи и резко за плечо разворачивает его к себе. – Почему это «вряд ли»?!
А он смотрит куда-то вдаль. Туда, где нет Наруто, где нет их ночи и случайных, безумных встреч.
— Мне пора. Прощай.
Ответ проще, чем кажется на первый взгляд.
…Через три дня Наруто узнает, что Саске отомстил. Еще через месяц Наруто станет известно, что Итачи был шпионом Конохи.
Еще через два года Наруто станет Хокаге.
Через год – принесет в редакцию свой первый роман и сборник рассказов «Тайные встречи с одним человеком». На следующий день – заберет сборник.
Еще через неделю – назначит капитаном АНБУ Хьюгу Неджи.
…Похорон Итачи не проводилось, его останки исчезли бесследно, а информация о том, что он выполнял приказы Хокаге, была засекречена и не подлежала разглашению. Тем не менее, на черном камне, где высечены имена всех погибших в бою, появится несколько не самых ровных иероглифов. Вряд ли кто-то кроме написавшего их знает, где они нацарапаны и сможет их разобрать. Но это лучше, чем ничего.
…Правда, Итачи?

Айдо не мог заснуть. Он сидел на краю кровати и наблюдал за тем, как блики от огня свечей играют в бокале с псевдо-кровью, которой их кормили здесь, в Академии Кросс.
— Что со мной не так, Каин?
Акацки лениво взмахнул рукой, огонек свечи заплясал от дуновения воздуха и послушно потух.
— Не знаю. Возможно, но твое безмозглое фанатство любого может довести до ручки.
— Дурак.
Каин перевернулся на другой бок и с головой накрылся одеялом.
— Да знаю я.
Личности Айдо, должно быть, не хватало какой-то безделицы для того, чтобы Канамэ обратил на него внимание. То, чем он располагал – любовь, преданность, искреннее восхищение, но Канамэ этого, похоже, было мало этих добродетелей.
У Юки и Зеро – двоих, кто составлял жизнь Канамэ, — не было ничего этого.
Юки не могла понять всю глубину страданий и одиночества Канамэ, она была слишком близорука, слишком глупа для этого. Полутона эмоций, задумчивость карих глаз и решительность алых не говорили ей ровным счетом ничего.
Юки говорила, что любила Канамэ, но на самом деле она могла любить разве что запечалившийся в памяти образ спасшего ее когда-то человека. Она, наверное, и подумать не могла, что мысли чувства Канамэ постоянно пребывают в движении и ей, толстокожей дуре это было невдомек. Совсем не зная его, она осмеливалась заявлять о своей любви к Канамэ, и это просто выводило Айдо из себя.
— Скажи, я не заслуживаю его, да? – Спросил он задумчиво.
— Отстань, дай поспать.
Пока Акацки ворочался на кровати, Айдо в полной темноте перебирал свои сокровища. Вещи, которых коснулась божественная длань Канамэ Курана…
— Смотри, он касался этих старых, сломанных часов. Из них уже все шестеренки повылетали, а стрелки погнулись, но он не побрезговал коснуться сломанной вещи.
— Чтобы выбросить ее в мусор. Спи уже.
Президент Куран вздыхал о ней, об этой Юки. Хранил ее трепетно и нежно, словно редкий цветок. Он никогда не осмеливался сделать первый шаг, так любовно оберегал чувства, таящиеся на дне его сердца, что сам не заметил, как подменил их идеальным образом.
Тем более глупо было утверждать, что он любил Юки такой, какая она есть. Если когда-нибудь Канамэ вышел из своего зеркального лабиринта и увидел Юки, предательницу, влюбленную в Зеро, он бы, возможно, понял, что той девочки, которая любила его когда-то, больше нет.
— А об эту рамку для фоторгафий он порезал палец. – Айдо улыбнулся. – Помнишь, как мы все переволновались тогда?
— Отстань, бога ради.
— Я обижусь!
— Если пообещаешь молчать, то я согласен терпеть твою обиду. – Рассердился Каин.
— Дурак. – Айдо улыбнулся и вновь погрузился в размышления о своем кумире.
Еще один важный человек для Канамэ – Кирию Зеро. Если чувства к Юки Канамэ тайно берег, то к Зеро – выплескивал наружу.
Кирию слишком глубоко погряз в собственных страданиях, чтобы заметить, как Курана сжирает ярая ненависть, причудливо деформирующаяся в страсть.
Чувства Канамэ были так же двояки, как и личность охотника. С одной стороны Канамэ не упускал случая подшутить, задеть, сделать больно, но с другой так же бережно хранил следы ран, нанесенных Кирию.
Когда Айдо вспоминал о той встрече с Зеро под окном спальни Канамэ-сама, его сердце разъедала кислотой ревность.
Прекрасный запах крови Куранов затопил воздух, задурманил мысли, заставил ослепнуть и оглохнуть на пару минут. Впрочем, этого было достаточно, чтобы наряженный в порванную рубашку со свежими пятнами крови, Зеро убежал прочь, унося с собой так же и душный запах недавнего секса.
Несколько дней после этого, пока Ночной класс занимался восстановлением комнаты президента, Канамэ ходил, словно погруженный в мечты и украдкой держась за шею, порой робко прикасаясь пальцами к губам.
Айдо ненавидел этих двоих. Юки — за то, что получала всю нежность и любовь, которая никогда не доставалась Айдо, которой она была недостойна. Зеро – за то, что знал сладость ненависти Канамэ, его крови, его губ и его тела.
Айдо боготворил Канамэ и был предан ему искренне, как ребенок, так почему, почему Канамэ не отдал ему хотя бы частичку себя? Он ведь так старался, собирая коллекцию своих сокровищ – никому ненужных осколков, которых его любимый бог коснулся.
Айдо задавал себе этот вопрос снова и снова, иногда приходя к дверям спальни Канамэ и слушая, как он стонет под Зеро, как скрипит кровать, как оба хрипло дышат и как тоненькие ароматные змейки воздуха, пропитанные кровью Канамэ, выскальзывают из-под двери, чтобы растревожить своими искушающими укусами все общежитие.
Айдо тряхнул головой. Для вампиров сейчас была глубокая ночь, а значит – пора сильнейшей жажды.
— Я пойду пройдусь.
— Иди, гуляй сколько влезет. – Буркнул из-под одеяла Каин. — Только не нарвись на стражей.
***
Несмотря на свою долгу, почти бесконечную жизнь, вампиры – однолюбы. Они очень редко меняют партнеров или изменяют своей однажды выбранной любви, даже если она безответна. Двойная влюбленность Канамэ была скорее исключением, а любовь Айдо – правилом.
Солнечные блики, проскользнувшие меж неплотно запахнутых портьер, раздражали глаза Айдо, и он едва не поддался детскому страху — отпрыгнуть подальше от маленького солнечного зайчика.
Дверь в комнату президента была как всегда, плотно закрыта, но эта преграда была смешна. Тонкая пластина дерева не могла скрыть запахов и звуков от тонких чувств вампиров.
Айдо не стал стучаться: Канамэ-сама наверняка знал о его присутствии.
Он стоял у окна, задергивая тяжелый полог штор, отгораживая свой мир темноты и одиночества от мира солнечного света, куда только что вернулся его лбовник.
— Добрый день, Канамэ-сама. – Айдо потупил свои ярко-голубые глаза и поклонился, сам не зная, издевается ли он, или действительно испытывает почтение к Курану даже в такой ситуации.
— Я не разрешал тебе входить, Айдо. Лучше бы ты ушел отсюда сейчас же и не болтал лишнего.
От Канамэ пахло Зеро. Его потом, его спермой, даже его кровью. Спешно застегнутая рубашка вовсе не скрывала следов недавнего секса, а скорее выставляла напоказ, акцентируя внимание на контрасте черной ткани, белой кожи и красных пятен укусов. Темные волосы Канамэ были растрепаны, взгляд – расфокусирован, а поза – притворно расслаблена, словно все самообладание Канамэ растворилось в любовной неге.
Как такое могло случиться? Зеро, этот отвратительный уровень Е, обращенный человек… не более, чем животное. Как Канамэ было не противно заниматься с ним любовью?
Айдо чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы обиды, а сжатые в кулаки руки начинают трястись в гневе.
— Вы отвратительны! – Выкрикнул он, прежде чем осознал свои слова. – Как вы можете… с ним?! Он – всего лишь уровень Е, животное, он даже не человек! Низкое, грязное существо, он порочит вас, прикасаясь к вам!..
— Замолчи.
Упрек и звучная пощечина прервали речь Айдо. Канамэ смотрел на него – совсем близко! – и в глазах его пылала ненависть.
— Это не твое дело, Ханабуса.
В каждой истории любви есть своя последняя точка. Даже если эта любовь без взаимности.
Юки доставались ласковые слова, Зеро – страсть и голодные поцелуи, а Айдо – пощечины и упреки. Когда-нибудь его терпение должно было дать трещину, как и сам он считал. Запах крови Канамэ, словно опиумный дым, разливался в воздухе, делая спокойное дыхание Айдо хриплым и прерывистым, а мысли – кристально ясными и запутанным в то же время.
— А мне плевать.
Он сорвался, сдавил плечи Канамэ издевательски бережно, словно они могли не выдержать его рук, и отпустил на волю свою силу. Лед сковал тело Курана, превратив его в прекрасную статую, разросся, захватывая своей властью всю комнату. И даже воздух, кажется, потрескивал от холода.
Айдо встал на колени перед заключенным в ледяной гроб Канамэ, с преданностью глядя на него.
— Я же люблю вас больше всех их вместе взятых, как вы не понимаете?
Чистокровные были куда сильнее аристократов, сравнивать не было нужды. Но по какой-то причине Канаме не спешил освобождаться из ледяного плена.
— А может, вы спите с этим Кирию из жалости? Тогда почему вы так жестоки ко мне?
Айдо достал из кармана жилетки часы – блестящий металлический корпус, мертвая оболочка сломанного механизма.
— Вот, посмотрите. Вы прикасались к ним два года назад. Я могу сказать, когда и во сколько. Мы ждали Ичиджо у машины, чтобы поехать к нему, а время все тянулось и тянулось. Вы спрашивали у меня «который час?» два или три раза, а потом попросили сами посмотреть часы и отдали мне их, сказав, что они сломаны. Я знал это. Я ведь носил их с собой только потому, что они когда-то принадлежали вам.
В ярости Айдо швырнул часы прямо в свою драгоценную статую, у ног которой он преклонил колени, как католик, молящийся Мадонне. Погнутые временем стрелки и сломанные шестеренки с радостным лязгом разлетелись по всей комнате.
— Ненавижу вас! Я жалок, да? – прошептал Айдо. – Так прикоснитесь ко мне тоже.
Ледяная стела рухнула, рассыпавшись снежной пылью по пушистому ковру. Айдо чувствовал себя безумнее, чем когда-либо. Его Мадонна отряхнула руки от быстро таявшего снега и задумчиво смотрела на него, словно размышляя, даровать ли прощение или низвергнуть в глубины Ада.
— Прочь.
Сердце Айдо дрогнуло, а ярость застлала глаза.
Дальше он плохо помнил и понимал собственные действия. Вместе с паром от растаявшего снега, в воздух поднимался закованный прежде в кристаллы льда запах крови Канамэ. Айдо потерял себя в этом сладком запахе и нашел только позже, вылизывая вельможную шею – гибкую и белую, не в силах нарушить древний запрет на кровь чистокровных. Он нашел себя жалким. С губ то и дело срывались стоны и скулящие просьбы.
— Канамэ-сама, Канамэ-сама…
Айдо повалил чистокровного на кровать. Любовь или ярость делали его сильным?
— Канамэ-сама.
Дрожащими пальцами он нашел пуговицы на рубашке Канамэ, чтобы тут же сорвать их со швов, оставить на темной ткани только пучки ниток.
Кожа Канамэ оказалась горячей, когда Айдо жадно целовал ее, наслаждаясь запахом и божественной мягкостью. Он был уверен, что никто не может обладать более совершенным телом, чем Канамэ-сама.
Пальцы Канамэ оказались холодными. Они чуть подрагивали, когда Айдо сплетал их со своими, любовно целовал подушечки и прикусывал внутреннюю сторону ладони.
Лицо Канамэ было бесстрастным, как и полагается богам. Прекрасные губы слегка изогнулись в подобие улыбки, когда Айдо шептал слова своей безумной и бесконечно преданной любви, перемежая их поцелуями и мольбами. Глаза были закрыты, а бархатные веки чуть подрагивали, когда Канамэ было неприятно или больно.
Он не пытался вырваться или как-то образумить Айдо. Наверное, потому, что знал, что это бесполезно?
— Господи… Канамэ-сама!
Айдо вскрикнул, когда почувствовал, что его член легко проскользнул в Канамэ. Недавний секс с Зеро давал о себе знать – между ягодиц Канамэ было влажно и жарко, а семя Кирию послужило отличной смазкой.
С каждым движением Айдо приближался к разрядке. Долгожданной – о, боже, да! – никто даже не мог представить, насколько. Канамэ в его руках изогнулся, пытаясь отстраниться от Айдо, но тот только сильнее прижал к себе совершенное тело.
— Я люблю вас, Канамэ-сама. Я так сильно вас люблю… — Шептал он, словно одержимый.
Какая-то часть сознания говорила, что все происходящее просто не могло быть правдой, что это сон, но Айдо был настолько счастлив, что ему было абсолютно наплевать на то, происходит это все в реальности, или в его больных обожанием мечтах.
В экстазе вбивая Канамэ в матрац, Айдо вылизывал его шею и грудь, сжимал губами соски. Один он даже прокусил до крови и тут же в нерешительности замер. Прежде, чем Айдо успел осознать свои действия, он слизнул выступившие капли, и застыл пораженный: он потерял себя в глубоком, пряном вкусе крови Канамэ.
— Я нарушил табу на чистую кровь Куранов. Простите меня, Канамэ-сама, я виноват.
Айдо погладил щеку Канамэ, вновь и вновь поражаясь мягкости его кожи, и продолжил движение.
Член Канамэ был мягким до самого конца. Как ни старался Айдо его возбудить, Канамэ не реагировал. Только лежал, прикрыв темно-карие глаза и раскинув руки со следами быстро пропадающих синяков.
В конце, выгибая позвоночник в оргазме, Айдо словно услышал тиканье сломанных часов, а после фразы «Ты закончил?» в ответ на его горячие поцелуи, сломался сам.
***
— Я касался его этими руками… — В неверии шептал Айдо, сидя на кровати.
Каин тяжело вздохнул и вылез из-под одеяла.
— Что теперь? Отрежешь руки и присоединишь их к своей коллекции, как те сломанные часы?
— Нет. Я был сломан задолго до того, как он ко мне прикоснулся.
Канамэ-сама – слишком сильный, чтобы просто коснуться чего-то, не сломав это. Айдо был сломан первым же взглядом, и его любовь, его болезненная преданность, выросла из этого разлома, чтобы хоть как-то сложить воедино его личность, найти новый смысл в жизни.
Канамэ-сама жестокий и прекрасный, почти идеальный. Если не обращать внимание на то, что чрезмерная сила – всего лишь причудливая форма уродства.

Конец.