Рейтинг: Думаю, G заслужил.
Жанр: Философия, немного цинизма, капля психологии, маленько романтики и сентиментальности, много чувств и ощущений.

Предупреждения: POV, инцест.
Описание: Я чувствую запах дождя до того, как упадут первые капли, но я их не вижу. Я чувствую, как солнце ласкает моё лицо, но я не вижу, как оно встает или садится. Я так хочу видеть мир так, как его видят другие: видеть солнце, видеть дождь. И музыку… Музыка, наверное, очень красивая. ©

Статус: Закончен.

От автора:

Публикация: Я не гордый. Делайте то, что посчитаете нужным.

Пояснения (без них никак): Achromatos – с греческого «бесцветный». Algos – с греческого «боль».

Какого это открыть глаза в один прекрасный день и ничего не увидеть? Испытывает ли при этом человек страх или разочарование? А может, он испытывает облегчение из-за того, что ему больше не придется смотреть на мир? Станет ли от этого он счастливее? Я этого не знаю. Моей мечтой всегда было открыть глаза и увидеть мир вокруг меня. Тогда бы этот день стал для меня прекрасным.

Я всегда хотел увидеть радугу. Мой брат Висенте рассказывал, что она очень красивая, цветная и бывает после дождя. «Интересно, а что значит «цветная»?» – спросил я его. «Не знаю, как объяснить», – отвечал он. – «Когда ты закрываешь глаза, ты видишь круги разного цвета?» Я покачал головой. Мои глаза ничего не видят. Никогда не видели.

- Не печалься о своем зрении, Альгос. В этом мире не на что смотреть. Чувствуй, – Висенте взял меня за руку и куда-то потащил. Что-то хлопнуло, меня толкнули, и я уперся руками в какой-то жесткий гладкий предмет, а ногами почувствовал холодок. Кажется, он вывел меня на балкон. – Сейчас садится Солнце. Оно отдает последние теплые лучи, – тихо произнес брат. Своим лицом я и впрямь ощутил тепло и потому кивнул, соглашаясь с его словами. Висенте встал рядом со мной. Я понял это по стуку его тяжелых ботинок о кафель и руке на моем плече, с помощью которой он приобнял меня, прижимая к себе.

- А какое оно… Солнце? – я задумчиво водил пальцем по прохладным поручням балкона, не дающих нам упасть вниз.

- Может, на сегодня хватит расспросов, Альгос? Мне, правда, неохота более мучить тебя подобными рассказами, – он как-то грустно вздохнул и, наверное, печально опустил взгляд на меня, просто потому что мне показалось, что на меня смотрят.

- А оно уже зашло? – задал я очередной вопрос, пытаясь всмотреться вперед, но видя перед собой только тьму, точнее, ничего не видя.

- Да, – устало сказал Висенте, отпуская меня из своих объятий. Послышался удаляющийся звон от его железных набоек на сапогах и скрип, кажется, двери. – Ты собираешься в дом?

- Сам я отсюда не выйду, – усмехнувшись, я протянул руку в сторону голоса брата, чтобы он помог мне уйти с балкона. По тихому хрусту его плечевых суставов я понял, что Висенте пожал плечами. А уже после он взял мою ладонь в свою руку и потянул к себе. Потянул немного резко и неожиданно, из-за чего я, неловко споткнувшись, угодил в его надежные объятья. Он снова чем-то хлопнул, видимо, закрыл дверь и вновь повел меня куда-то. Спустя минутное скитание, меня усадили на что-то мягкое и приятное. Я растерянно водил руками по этому чему-то.

- Это твоя кровать. Просто я сегодня поменял постельное белье, – объяснил Висенте, вероятно, увидев мое недоуменное лицо. Я сконфуженно улыбнулся, благодарно кивнув головой брату за разъяснения.

- Ты не голоден? – заботливо поинтересовался он, я покачал головой, все также улыбаясь. – Хватит из себя еще и немого изображать, – фыркнул Висенте.

- Ничего я не изображаю! – я обиженно поджал губы и, показывая, как сильно меня оскорбили, отвернулся от брата. Он хмыкнул и, сев рядом со мной, обнял меня со спины за плечи. Я дернул подбородком, показушно отворачивая голову от него.

Автор: Tod.

Фэндом: Kuroshitsuji.

Пейринг: Классический.

Жанр: юмор, романтика, стеб, безумство что ли…

Рейтинг: Думаю, PG заслужил.
Предупреждения: Наверняка, я несколько поменял характеры персонажей… Так же собственные герои: сценарист и режиссерша, которые символизируют Вашего покорного слугу в более юном возрасте и его знакомую соответственно. Сказку я злобно-презлобно исковеркал, ибо не помню, а детские книги за ненадобностью сдал в библиотеку.

Статус: Закончу.

От автора: Давно хотел написать нечто подобное.

Описание: Поют птички, закашливаясь выхлопными газами, цветут цветочки на радиоактивной земле, рыбки преспокойно плавают в прибрежных водах из отходов близлежащего завода… Везде вполне себе благоухающая и приятная атмосфера, но вот… Некоторым личностям не сидится, поэтому они решают поставить спектакль «Белоснежка».

Акт первый: Знакомство.

- Тэк-с, что за бедлам вы здесь устроили?! – взревела режиссерша на доставшихся ей актеров.

- Госпожа режиссер, прошу прощения за упавшие декорации, – отсмеявшись, Гробовщик улыбнулся своей шрамообразной улыбкой. Режиссерша отшатнулась в ужасе.

- Себастьян, а зачем мы здесь? – граф Фантомхайв недовольно и устало посмотрел на слугу.

- Ну, здравствуйте! – тут подбежал бодрый сценарист. Оглядев актеров, он воскликнул: – О! Какие личности! Рад вас здесь всех видеть! – воодушевленный автор поклонился всем, а когда выпрямился, его волосы растрепались еще больше. Потом он обратил внимание на съежившийся испуганный комок, когда-то гордо называемся режиссершей. – Что это с Вами? Поднимайтесь. Нам надо роли распределять!

Рассерженная женщина, поднявшись, начала зачитывать список ролей безапелляционным голосом:

- Белоснежка – Сиель Фантомхайв. Принц – Себастьян Микаелис. Гномы: Мейлин, Бард, Фим… Фимеен… Тьфу, черт язык сломит! Финниан! Продолжаем… Алоис и его слуги-тройняшки также являются гномами. Так-с… Анна будет мачехой, Клод – отцом… Хм, осталось еще шестеро… Ладно, разберемся с этим позже. Есть вопросы?

- Почему это я Белоснежка?! Себастьян, пусти! Дай я ее убью! Пусти, я сказал!

- Ох-ох-ох… какая забавная картина…

- Вы так считаете, господин Гробовщик?

- Ну, конечно, молодой человек.

Последующий разговор Гробовщика и сценариста происходит на фоне криков Сиеля и успокаивающих слов Себастьяна, который пытается удержать своего разгневанного господина.

Акт второй: Обещание.

Со сцены несется галдеж, декорации летят в зрительный зал, на полу валяется Гробовщик, а на деревянной сцене, точнее, на обломках сцены и декораций сидят несколько актеров. Это репетиция «Белоснежки». Кстати о Белоснежке, Сиеля привязали к стулу и вставили кляп в рот, чтобы надеть на него платье. Сейчас Себастьян как преданный слуга стоял за Фантомхайвом, потому что мальчик был измотан и беспомощен после серии неудавшихся бунтов. Остальная компашка сидела на вышеуказанных обломках, пьяная в зюзю. Сценарист с Гробовщиком, которого услужливо доставили туда, о чем-то мило беседовали, постоянно икая. Алоис что-то бурно доказывал Греллю, повиснув на шее у Клода. Мисс Элизабет лежала на коленях у Паулы и рассказывала о том, как сильно она любит Сиеля и «жаль, что Белоснежка не я, а Сиель -  не принц!»

Где-то через минут пять после обеда вернулась режиссерша и увидела выше обозначенную картину. Челюсть женщины поползла вниз и познакомилась с полом, также у режиссерши начался нервный тик. Подобрав челюсть и сделав бесстрастное лицо, женщина поднялась на сцену:

- И что это за фигня?! Вы что здесь устроили?! Мы такими темпами не успеем к празднику! Так что подняли свои ленивые туши и за работу!

В зале воцарилась тишина. Потом пьяная компания во главе со сценаристом и Гробовщиком громко заржали на весь театр. Режиссерша стояла в некультурном шоке. Безучастными в веселье остались лишь спящий Сиель да Себастьян.

- Хватит ржать! Принимайся за работу! – женщина взяла сценариста за свитер и начала трясти. – Я знаю, что ты человек безответственность и ленивая задница, но ты обещал мне помочь! Так что, будь добр сдержать обещание!

- Та успокойся ты, ик… У нас еще три дня на репетиции…

- Черта с два! – режиссерша так встряхнула сценариста, что тот ударился головой сначала о свою спину, потом о ребра. И так несколько раз. – Премьера уже завтра! Вы все обязаны сделать ВСЁ сегодня! Поняли?!

Несколько ошизофренелая компания неудавшихся актеров нервно закивала, сочувственно смотря на впечатавшегося в стену сценариста.

Акт третий: Репетиция.

С горем пополам все кое-как выучили слова, после чего печально прошла первая и последняя репетиция «Белоснежки» на, конечно же, уже починенной сцене.

Сценарист почесал затылок и прочитал сообщение:

- В связи с травмами трех слуг графа Фантомхайв и трех слуг графа Трэнси, гномами будут: Паула, мисс Элизабет, Гробовщик, Грелль Сатклифф, Лау и Ланмау. О, да… Завтра будет премьера, постарайтесь! Кста-а-ати… – сценарист оглядел актеров. – Осталась одна сцена, которую мы не отрепетировали… Пробуждение Белоснежки… Сиель! Себастьян! На сцену!

На сцене появился одинокий Микаелис, Фантомхайва же, как было понятно, не наблюдалось.

- Себастьян, а где юный граф? – поинтересовалась режиссерша. Дворецкий пожал плечами, мол, откуда знаю?

Тут из-за поворота выходит Гробовщик, ведя Сиеля перед собой:

- Он долго упирался, но я его привел.

- Что Вы сделали с моим господином? – Себастьян с каким-то беспокойством смотрел на неестественно склонившуюся голову Сиеля.

- О, так ведь я ему вколол снотворное. Проснется только от поцелуя, – Гробовщик улыбнулся. – Да, кстати, в яблочко тоже придется его добавить, иначе маленький граф сбежит с премьеры.

- Великолепная идея, Гробовщик! – воскликнул сценарист. – Ну, ладно, отдайте Фантомхайва Микаелису.

- Господин… – Себастьян чуть ли не нежно взял Сиеля на руки.

Акт четвертый: Премьера.

В театре суета, и ведь неспроста: через пятнадцать минут начнется спектакль. Сценарист спокойно беседует с Гробовщиком, Себастьян и Сиель снова исчезли, обещаясь вернуться через десять минут. Алоис жаловался Клоду, Элизабет Пауле. Лау и Ланмау разговаривали с Греллем. Точнее, Ланмау просто сидела на коленях Лау, который давал советы Сатклиффу, последний записывал все в тетрадь. Красненькую. Только режиссерша, по-видимому, волновалась и оттого грызла ногти.

Вот пятнадцать минут истекли, и сценарист, выпивший для храбрости, вышел на сцену, поскольку он был рассказчиком (кто ж знает текст лучше того, кто сочинил). Благодаря алкоголю, который сценаристу противопоказан, он забыл слова созданной им пьесы. Минут десять этот бухарик тупо стоял на сцене, потом, по ходу, у него заработала соображалка, и он начал импровизировать:

- В общем, жила когда-то девушка. Звали ее Белоснежка, – на сцену вытолкали Сиеля в платье. – Ее мачеха входила в мафию. Она заставила отца Белоснежки жениться на себе при помощи связей, – на сцену вышла Анна и скромненько встала рядом с подошедшим Клодом. Публика пока что молчала, пытаясь переварить произнесенный бред. – У Белоснежки был жених, – Клод и Анна тактично удалились при данном упоминании. Сиель, нахмуренный и скрестивший руки на груди, сел на скамью. Тут сзади подошел Себастьян:

- Белоснежка… – Сиеля передернуло. Он вскочил со скамьи и, запнувшись о шнурки на туфлях, шлепнулся на пол, юбка задралась, но, к счастью (или несчастью), то, что там открылось, видел только Себастьян. Тем не менее, Микаелис продолжал играть свою роль. С каждым словом, что он говорил, Сиель бледнел все больше, и его мягкий вначале румянец превратился в два ярко-пунцовых пятна. Наконец, эта сцена окончилась, и Фантамхайв пулей вылетел бы со сцены, если бы Себастьян не взял своего господина на руки, предварительно поправив ему платье, и не унес за кулисы.

Сценарист продолжал свой импровизированный рассказ, видимо, обратившись к истории:

- Мачеха ненавидела Белоснежку, постольку та мало того, что была красивой, но также являлась революционеркой, которая участвовала в восстании против абсолютизма, – по сцене пробежались искалеченные слуги Фантомхайва, несущие своего господина на плечах. В их руках были транспаранты, смастеренные на скорую руку (еще бы, ведь никто не знал, что выдаст сценарист!) типа «Власть народу!», «Долой абсолютизм!», «Свергнуть тиранию!» и все в таком же духе. Тут зал уже откровенно впал в ступор, а особо отходящие уже ухахатывались вовсю. – В один чудесный солнечный денек мачеха решила избавиться от своей падчерицы, – на сцену вышли Анна и граф Фантомхайв. – Без лишних слов она решила ее убить, – Анна достала нечто вроде пулемета и направила его на Сиеля. Тот помчался за кулисы, «мачеха» за ним. Некоторые нервные зрители упали в обморок от вида настоящего оружия.

А сценарист продолжал нести ахинею, пусть пока что и безобидную:

- В итоге, Белоснежка скрылась в лесу.

Опускается занавес. Оттуда слышны грохот и ругательства. После занавес открывается. На сцене стоит Сиель в изорванном платье посреди маленькой мебели.

- Так Белоснежка нашла домик гномов-мятежников. Не найдя хозяев, она обнаружила, что в доме ужасный беспорядок, и решила прибраться, – Фантомхайв брезгливо стал изображать убогое подобие уборки. – После уборки Белоснежка очень сильно устала. Она поднялась на второй этаж и нашла там спальню с маленькими кроватями. Мудро прикинув, что ни на одну из них она не уместится, Белоснежка путем жесточайшей логики решила сдвинуть некоторые кровати, после чего легла на них и быстро уснула, – граф Фантомхайв лег на кроватях и закрыл глаза. Публика затихла, дабы усвоить новый поток чуши и подготовить себя для следующих шокирующих сцен.

Занавес вновь опустился. Снова шум, грохот и икание, а еще злобное шипение вроде «Просыпайся, тварь неблагодарная!» и «Ты что, уже яблоки сожрал?! Себастьян! Что это еще за «чтооо..?»?! Целуй этого идиота!» Занавес подняли с громким «Банзай!», и перед зрителями предстала следующая картина: небольшая каменная шахта и нестройная процессия разношерстных гномов, которых шатает из стороны в сторону, а они еще умудряются петь песни.

Такой же веселый и шатающийся сценарист буквально выплыл на сцену и, деликатно так кашлянув в кулачок, продолжил свой незамысловатый рассказ:

- В это время… ик… Гномы, что были работящими мятежниками в ссылке, работали в шахте (хорошо хоть он их в Сибирь не сослал),  не покладая своих маленьких ручонок. Так и вот, наконец, они собрались домой. Ну, час ведь поздний и все такое. В общем, идут они себе, песни поют, мешочек краденых алмазов тащат… Проще говоря, создают образ работы для начальства. Ну, идут они час, два, три… Где-то к утру веселые и довольные они приходят домой, – в голову сценариста прилетела красная туфля на каблуке. Вынужден заметить, подобная деталь гардероба была у режиссерши. Могу также предположить, что кинула она ее потому, что сценарист грубо перепрыгнул к следующему действию, не дав поменять декорации. Разумеется, после подобной махинации сценарист вырубился минут на восемь, в течение которых устанавливали выше обозначенные декорации домика гномов и чьи-то руки затаскивали валяющееся тело за кулисы. По истечению тех восьми минут бывший труп вытолкали на сцену свеженьким, улыбчивым и с кучей следов побоев на лице. Он даже был в состоянии, что говорится, «режима живчика» и мог говорить, то бишь, рассказывать дальше:

- О чем это я…? Ах да… Пришли гномы, значит, к себе домой. Приходят, а там… Чистота! Представляете? Вот и они удивились, угу, – сценарист аж кивнул, чтобы убедить народ. – Ну, они не стали, правда, на этом заморачиваться. Мало ли какая благодать бывает. Так что, порешив на этом, гномы решили идти спать. Открыли дверцу… Закрыли дверцу. Переглянулись и  снова открыли. Начались перешептывания, – актеры старательно стали изображать требуемое. – Дружным итогом маленького консилиума стало решение разбудить «нечто, пришедшее в их дом». Окружив Белоснежку, они думали, как бы к ней подступиться, пока какой-то гений не начал ее щекотать. Благо девушка не грохнулась с кровати, ага, иначе бы потерь было не избежать.

Автор: Tod.
Фэндом: original.
Пейринг: м/м, ж/ж, где-то м/ж.

Рейтинг: R.
Жанр: Слеш, Deathfic, Грейпфрут, DD, Кинк, Ангст, Юмор, Философия.

Предупреждения: Бисексуальность или гомосексуальность некоторых персонажей. Также достаточное количество резни, вредное для нормального развития индивидов. Вполне возможны описания сексуальных актов. Так что, лучше хорошо подумать перед чтением.
Статус: В процессе производства

Посвящение: Всем клевретам проституции.

Пояснения: Кантилена – напевная плавная мелодия. Что такое Лета, думаю, все знают.

От автора: У меня тяга к рассказам про проституток, но до «Кантилены канувших в Лету» сам я ни разу подобное не писал.

Описание:

Я сделаю все так,
Как ты представляешь в своих сладких фантазиях.
Я приму ласки твоих грязных губ.
Я понимаю, о чем ты думаешь сейчас:
Тебе кажется, что ты покоряешь меня.
Ты всего лишь глупая марионетка!

Не надо больше этих эгоистичных речей!
Поторопись, давай покончим с этим.
Так и быть, я буду вскрикивать милым голоском… для тебя.
Когда наступит завтрашний день, ты потеряешь все права на меня.
Поэтому давай развлекаться так, будто это наша последняя ночь.

(Matenrou Opera, Sexual entrapment)

Вступление.

Неприятно, когда в тебя тычут пальцем, показывая выбор сутенеру. Больно, когда тебя тащат за волосы или руку в какую-нибудь грязную комнату. Противно, когда заставляют доставлять им удовольствие и еще делать вид, что тебе нравится процесс. Омерзительно, когда тебя трахают, даже не спросив твоего имени. Тошнотворно, когда они тебя целуют после этого всего и еще ждут, чтобы ты сказал, что тебе тоже было хорошо. Гадко, когда они оставляют тебя валяться на полу, щедро запачкав спермой и смешав ее и тебя с грязью. А еще невыносимо, потому что это замкнутый круг, который будет повторяться каждый день. Снова и снова… Вновь и вновь… От начала до конца… Но со временем придет смирение, а после даже безразличие.

Об этом изредка думал Элой, выдувая очередной комок серого дыма в воздух и смотря, как тот тает. Такой жалкий и никчемный комок, который ничего не может сделать для того, чтобы остаться в этом мире подольше. Такой же жалкий, как и сам Элой. Грустно вздохнув, он тушит сигарету о мертвое гниющее тело, валяющееся на подоконнике, и оборачивается к двери.

- Снова? – спросил силуэт, стоящий у двери, кивком головы указывая на труп.

- Ты ведь и сам знаешь, Хосе. К чему такой нелепый вопрос, – Элой лишь дернул плечами.

- Блонди, ты итак много глупостей вытворяешь. Я не смогу покрывать тебя вечно, – устало проговорил сутенер Элоя, именуемый Хосе.

- Я тебя об этом и не просил, ты сам так решил, – усмехнулся блондин, подходя к Хосе и целуя того в губы.

- Исчезни и проспись, – отмахнулся сутенер от подошедшего.

- Какие мы грубые, – только и хихикнул Элой на такой вялый протест, зарываясь пальцами в темные волосы Хосе и топя того в новом безумном поцелуе, переходящем в кусание губ до кровавых ранок. Нехотя брюнет отвечал на такого рода грубую ласку, которая недопустима при принятии клиентов, зато крайне возбуждающа в обычной обстановке. Когда же блондин начал наступать на шею сутенера засосами, Хосе оттолкнул Элоя от себя:

- А теперь серьезно. Вали отсюда в свою комнату.

- Да в чем дело? – уже искренне не понимал проститут происходящее.

- Мне этот труп еще сопроводить в долгий путь по реке нужно к его собратьям. Ты же не хочешь, чтобы его нашли? Или думаешь, трупы сами утанцовывают?

- Предпочитал думать, что утанцовывают, – игриво улыбнулся Элой, обходя брюнета и обнимая того со спины. – В этом причина такого твоего поведения?

- Даже если. Тебе до этого никакого дела, – Хосе развернулся в объятиях блондина и прижал его к стене, смотря в карие глаза. – Ты так хочешь, чтобы тебя, деликатно выражаясь, отымели?

- Если это будешь ты, то да, – с придыханием прошептал Элой в губы брюнета.

- Какая честь. И все же, исчезни, – Хосе отпустил кареглазого и подтолкнул его к двери. – Пинок для скорости нужен?

- Ладно-ладно, я уйду. Но ты придешь ко мне?

- Нет, – утомленно ответил брюнет, взваливая на себя очередного жмурика.

- Я знал, что «да». Буду ждать. Приходи через час и не опаздывай, – проворковал Элой в ухо сутенера, после чего выпорхнул из комнаты.

- Ну, что за…? Почему он так себя ведет со мной? Вот ты знаешь? – поинтересовался Хосе у мертвеца, но тот благоразумно решил помолчать. – Вот и я не знаю. Видимо, совсем с катушек съехал, – и после этих слов брюнет потащил новую игрушку для одиноких утопленников.

Дойдя до старого и уже до боли знакомого места у реки, сутенер уложил труп на землю. Луна уже взошла на свои звездные владенья, озаряя мир вокруг и отражаясь на водной глади, и взирала на то, как Хосе расчленяет свежеиспеченный труп. Наверняка, Луна улыбнулась бы брюнету за такое представление, и хотя такого быть просто не могло, благодаря своей больной психике тот вполне мог видеть ее улыбку. Закончив расчленение, парень почти любовно уложил все окровавленные части по полиэтиленовым пакетам черного цвета и пустил в воду словно кораблики, наблюдая, как те терпят кораблекрушение. Убедившись, что все части потонули, он поспешил скрыться обратно в свой публичный дом. Дом, где его ждал Элой…

I

Даже когда ты живешь где-то очень долго или занимаешься чем-то длительное время, ты находишь время удивляться и пугаться. Ведь никто не знает, что будет завтра так же, как и не знает, чем закончится сегодня.

Вот и Хосе, с детства работавший в публичном доме, нашел время, чтобы удивиться и испугаться. Тогда ему было лет двенадцать. Как раз очень впечатлительный возраст, но, несмотря на этот досадный пункт, у Хосе уже был отличный нюх сутенера, поэтому родители активно привлекали его к работе. Но в тот день вполне обычная ситуация немного переломила его привычное течение жизни. Тогда к ним пришел маленький мальчик лет десяти-одиннадцати, чтобы устроиться у них проституткой. Как выяснилось, паренек был сиротой, а потому у него не было другой возможности заработать. Конечно же, его взяли. Никому еще не помешал смазливый парнишка-блондин с карими глазами, готовый добровольно работать за пропитание, крышу над головой и заботу. Мальчика назвали Элой. Хосе проникся сочувствием к Элою и стал для него почти старшим братом.

Паренек учился новому делу очень быстро и уже через пару-тройку деньков начал принимать клиентов. Хосе с содроганием сердца смотрел, как какие-то дядьки уводили его «братишку» в комнаты. Ведь Хосе прекрасно знал, что именно они там делают.

Поэтому он очень старался, чтобы стать сутенером Элоя. К слову, Хосе был крайне целеустремленным ребенком, так что, к своему шестнадцатилетию он достиг поставленной цели. Сам Оруэф – а это был глава публичного дома – пришел сообщить эту новость, которая несказанно обрадовала как Хосе с его родителями, так и Элоя. После этого маленького совещания Элой утянул Хосе за собой в коридор, где прижал его к стене и поцеловал. Просто в том возрасте этот сутенер был женственнее и миниатюрней, чем Элой, который, непродолжительное время насилуя губы «братика», перешел на более требовательный поцелуй, становящийся все более жестким и властным. Хосе прикрыл глаза, получая удовольствие от этого садистского обращения и даже отвечая на него покусыванием шустрого языка блондина.

И они бы еще долго вот так стояли и самозабвенно целовались, но вдруг скрипнула дверная ручка, оповещая, что-то сейчас кто-то выйдет, и парни спешно прервали свое занятие, отходя друг от друга. Из комнаты вышел человек: то ли парень, то ли девушка -  с белыми, словно облако, волосами и лазурными глазами, который, увидев потрепанного Хосе, кинулся к тому с объятиями:

- Хосе! Поздравляю! За несколько лет работы добиться похвалы от Оруэфа! Ты просто маленькое чудо!

- Эжен, ты меня сейчас убьешь… – прохрипел под таким напором полузадушенный сутенер. Элой тактично кашлянул в кулак, чтобы привлечь к себе внимание. Собственно, своей цели он добился: на него уставился недовольный взгляд голубоглазого проститута. Элой стоически вынес этот выразительный взор своего коллеги и уже готовился сказать тому что-нибудь о его непозволительном поведении по отношению к чужим сутенерам, но не успел. Из той же комнаты на шум вышел мужчина с волосами безумного синего цвета и осуждающе посмотрел на участников представившейся картины.

- Ну, и что случилось? – вздохнув, спросил он.

- Мауно, ты уже проснулся? – немного испуганно подал голос беловолосый.

- С вами тут поспишь… Так в чем дело?

- Сам Оруэф поздравил Хосе с тем, что тот стал настоящим сутенером, – гордо сообщил Эжен.

- И поэтому ты повис у него на шее? – в унисон поинтересовались Элой и Мауно.

- Вы как будто ревнуете, – фыркнул голубоглазый, прижимаясь телом к опешившему Хосе. Мауно вздохнул, и, несмотря на то, что внешне он выглядел вполне спокойно, от него исходила ощутимая злость. Элой же, хоть и источал волны раздражения, лучезарно улыбался, но от этой смеси становилось жутковато. Впрочем, Эжен быстро расшифровал недовольство/ревность синеволосого, потому, отцепившись от Хосе, подошел к Мауно и, приобняв за шею, укусил за ухо, что-то прошептав. Мужчина кивнул, и в его лице что-то незаметно изменилось, отчего оно стало по-настоящему спокойным.

- Я на твоего Хосе не претендую, принцесса, – обратился Эжен к Элою. – У меня есть Мауно, – юноша погладил синеволосого по щеке, тот лишь закатил глаза и отвернулся, пряча довольную улыбку, которая все равно не укрылась от голубоглазого. Хосе переглянулся с Элоем, и они дружно решили, что нужно сматываться, а то необычная парочка уже начинала распаляться. Как Хосе и Элой выбежали в сад, они не помнили, но это не помешало им облегченно вздохнуть, а после и рассмеяться.

- Ой, дождь пошел, – проговорил блондин, и начался ливень, из-за которого и под которым пришлось бежать под навес.

Но на следующее парням повезло – простуда обошла их стороной. Вот только не у всех все было в порядке со здоровьем: Эжен пришел на утреннее совещание со сломанной рукой и разбитой губой. На все вопросы проститут отнекивался или говорил, что на него просто напали какие-то придурки на улице. Тем не менее, то, как он смотрел на Элоя, пусть и украдкой, говорило о том, что именно Элой побил Эжена.

После такого утреннего события Оруэф подошел к Хосе:

- Ты его самый близкий человек. И ты единственный владеешь влиянием на него. К тому же, ты его сутенер, так что, ты с ним и разбирайся, – при этом глава публичного дома смотрел на Хосе с каким-то холодным сочувствием.

- А… хорошо, – на автомате ответил брюнет.

Оруэф, благосклонно кивнув, ушел. И тут же на своей шее Хосе ощутил чьи-то теплые руки, заключающие его в объятья

- Элой..? – немного удивленно выдохнул сутенер, чувствуя привычное дыхание на своей макушке. Вместо ответа парню поцеловали ухо, предварительно убрав непослушные волосы, обычно бывавшие в прическе «а ля бум», за то же ухо. – Элой, прекрати, – Хосе выпутался из объятий как из паутины. Блондин же стоял, как ни в чем не бывало, и флегматично смотрел на своего «братика».

- Элой, почему ты побил Эжена?

- Он лез к тебе, – пожал плечами проститут, словно за это было абсолютно в порядке вещей бить людей.

- И что? У него же не было никаких пошлых намерений!

- Потому и побил только.

- Что..? – со страхом взглянул Хосе на Элоя. – То есть… если кто-то… ко мне… с подобным… то… ты… ты…?!

- Давай я тебе лучше покажу, – блондин, загадочно улыбнувшись, взял брюнета за руку и повел в подвал. Он открыл тяжелую дверь, а за ней… смердящая куча трупов, лужи застывшей крови, ползающие личинки и крысы, разгрызающие гниющую плоть, уже потемневшую и гноящуюся. Хотя, некоторые тела были свежими, с них стекала еще свежая, но уже начинающая сворачиваться кровь. Все лица трупов были изуродованы с особой тщательностью: у кого-то не было кожи на лице, у кого-то выжжены глаза, у кого-то тело вообще было расчленено… И все эти увечья были нанесены еще при жизни жертв.

Хосе, увидев это, отшатнулся, облокотившись на стену, и сполз по ней. В его глазах замер немой вопрос: «Зачем? Неужели… Ты? Действительно ты…?»

- Хосе, братик, ты узнаешь этих людей? – Элой присел около брюнета и ласково улыбался. – Все эти люди пользовались твоим телом…

- У нас же… работа такая, – еле слышным шепотом.

- Знаю. Но ты мой. Они не смели тебя трогать. Ты – моя собственность, – блондин нежно гладил сутенера по щеке, тот, услышав эти слова, схватил Элоя за руку:

- Ты болен, – хриплым голосом.

- Да. Тобой… Но не я один. Мы больны друг другом, – Элой поднес руку Хосе к своим губам, норовясь поцеловать. Никакого сопротивления не последовало, поэтому блондин стал целовать пальцы, ладонь и запястье брюнета, который отчего-то замер и уже безразличным взглядом смотрел на происходящее. Тем временем Элой уже целовал ключицы Хосе и собирался коснуться губами его губ, как тот резко поднялся и заговорил:

- Нужно уничтожить трупы.

- И как же? – насмешливо хмыкнул проститут, тем не менее, приготовившись слушать.

- Расчленить нерасчлененное да помельче, расфасовать по пакетам и сжечь. Или утопить…

- О… У тебя и в этом опыт есть? – в полувопросительном утверждении промелькнуло удивление с восхищением.

- Хватит болтать, – отрезал Хосе, подходя к груде жмуриков. – Чем будем расчленять?

- Предлагаю топором, – Элой радостно хлопнул в ладоши, словно парни собирались резать торт, а не мертвых людей. – Я сейчас принесу! – и блондин умчался куда-то, подпрыгивая то ли от радости, то ли от предвкушения. Сутенер на некоторое время остался один и в течение этого времени думал: «С чего бы лучше начать? Может, с головы? Да, отрубим сначала головы, потом запихаем в мусорные мешки, вынесем все это дело куда-нибудь подальше и избавимся. Хотя, – юноша оглядел приличную горку убиенных. – Пожалуй, это растянется…» Он вздохнул и оглянулся, сразу наткнувшись взглядом на довольного «братишку» с топором. Лицо его прямо-таки светилось от безмерного счастья. Конечно, ведь Элой будет расчленять трупики с братиком. Что может быть веселее?

* * *

К концу дня «багаж» был измельчен и упакован, что несказанно порадовало парней, которые решили это «добро» тащить на уничтожение завтра. Измученные, они еле дотащились до комнаты Хосе. Элой наотрез отказался ползти в свою комнату, которая была в другом крыле здания.

- Прости, что я негостеприимный хозяин, но я так устал, – выдохнул брюнет, грохнув свое тело на стул.

- Хосе, может, не помешает для начала в душ сходить? А то потом от крови и запаха не избавимся.

- Согласен, потом не избавимся. Но я пойду, только если ты меня до душа донесешь, – прошептал сутенер заплетающимся языком.

- Ох, ну ладно… Так и быть, донесу тебя, – хмыкнул Элой, сгребая брюнета на руки и вынося его из комнаты.

- Какой ты добрый, – усмехнулся Хосе, хмурясь из-за такого способа перемещения его тела, но он настолько устал, что ему уже было все равно.

- О! Ты у нас записался в спящие красавицы? – насмехаясь, поинтересовался блондин, смотря на задремавшего Хосе.

- Ну тебя, – буркнул тот в ответ.

Как же я ненавижу предсказуемость людишек! Все эти безмозглые твари, которые идут на поводу чувств, а не здравого смысла, готовые в любой момент сгинуть в небытие, и быть от этого счастливы, что умерли во благо. Или жить на протяжении всей своей никчемной жизни, храня у сердца рану, которая никогда не заживет, и жалеть о возможности умереть, которой они не воспользовались! До невозможности раздражает. Но эти свойственно всем людям. Непредсказуемость – есть тот признак, отличающий для меня тех людей, с которыми можно скоротать этак пол века, и при этом не подохнуть от скуки. Я демон, я ем людей, вернее их души, в обмен на исполняемые желания.
Сейчас, как не прискорбно сообщать я стою на перепутье. Ну, в том месте, где стоят люди, когда не могут решить, например что им сегодня съесть: рыбу под сливочным соусом, или жареную говядину. Глупый пример, но перепутье, неотъемлемое составляющие существования людского, по итогам которого у вас получится турнирная таблица любых спортивный соревнований. С различными вариантами событий, и кучей развязок. Перепутье это, на котором, вы как помните, стою сейчас я, отделяет меня от моей награды.
Передо мной лежит мой нынешний хозяин, которому я поклялся вечно служить, исполняя обязанности дворецкого, и выполняя поручения этого маленького гаденыша. Служить верой и правдой, в здравии и муках, не предавая и не извемяя (? Х_Х), моему молодому господину. Но сейчас…. Мальчишка лежит передо мной, истекая кровью, и из его маленького туловища торчит огромный для него…не суть важно. Короче он на грани смерти. И все было бы хорошо, если бы злой дворецкий пришел, подлатал его, или съел, наконец, его душу. Но нет же, перепутье создал для меня именно этот мальчишка.
- Господин! Вы умираете!
- Я, должно быть, прожил хорошую жизнь!
- Вы не слушаете меня!
- …я почти все сделал в ней! – его глаза блаженно закрываются, готовые принять забытье, и отпустить приготовленную для меня душу Богу! Но я бы не был бы и дворецким и демоном, если бы не помешал этому!
- Господин! Я все ещё могу вас вылечить!
- Не говори ерунды! Никому не под силу это!
- Вы сомневаетесь во мне?
- ДА! – прозвучало неожиданно громко, и, поднявшись на секунду на руках чтоб сказать мне это в лицо, и он снова опускается на землю,
- Позвольте…?
- Нет!
- Господин!
- Я сказал нет!
- Я могу вернуть вас к жизни!
- Не нужно! Я и так пожил дольше положенного! Сейчас я хочу просто умереть!
- Но господин! А как же ваша месть!? – предпринят попытку я. Чтобы пробудить в маленьком засранце жажду жизни.
- Я думаю это глупо…
- Но как…!?
- Месть – это удел слабых! А я сильный, и я сейчас умру.
- Господин! А как же госпожа Элизабет?
- Они вполне сможет найти себе нового жениха! Они прекрасно смотрелись вместе с Транси, на его балу! – меня перекосило.
- Но господин! А как же ваше поместье и слуги? – он приоткрыл глаз и посмотрел на меня, снова его закрывая. Его лицо было таким расслабленным, как будто он не чувствовал боли.
- А ты думаешь, они будут беспокоиться?
- Несомненно!
- Думаю миллион фунтов стерлингов в шкафу у каждого из них, их утешит…
- Но господин! А как же служение короне?! Как же Королева?!
- Думаю, Великобритания и без моих маленьких плечь продолжит стоять на этой земле! И хватит уже! Я умираю, и хочу сделать это спокойно! Хоть бы слезу пустил, честное слово!
- Демоны не плачут! – прозвучало обижено, хотя я этого от себя не ожидал.
- А граф Фантомхайв не передумывает!
- Господин!
- НУ ЧТО ТЕБЕ НАДО СЕБАСТЬЯН!?
- А как же контракт, который мы заключили!? – секундная пауза, и Сиель усмехается и снова опускается на землю.
- Ну, думаю, я могу простить тебе его!
- Господин! А душа?!
- Наверное, достанется жнецам!
- Но я, же есть хочу!
- Пофиг! Я умираю.
- Я могу вас вылечить!
- Я тебе запрещаю!
- Я все равн…
- Это приказ! – я наверное уже стер всю эмаль моих зубов! Ии чего мальчишка против меня так ополчился?! Неужели это из – за вчерашней ночи!?
- Господин? Это из – за вчерашнего? – мальчик, замирает, а потом вновь продолжает молчать, игнорируя моё присутствие. – Если это так, то я был неосторожен! Впредь я буду аккуратнее!
- Я умираю.
- Господин! Ну, позвольте! – у меня уже настоящая истерика.
- Нет! Я запрещаю тебе меня лечить! Я умру!
- Агрх!?

Спустя час, Сиель невредимый сидит напротив меня, усмехаясь. На его одежде напоминая о прошедшем, ещё алеет засохшая кровь, но он цел, более того, уже бессмертен.
- Этот конец я не предусмотрел! – он усмехается.
- У меня не было выбора. Контракт уничтожил бы меня, если бы я забрал душу до исполнения обязательств, или бы я остался без души.
- А такой вариант тебя устраивает?
- Конечно, нет!
Сиель продолжает смотреть на меня открыто, без тени смущения, стращая меня новым взглядом алых глаз, а я мучаю себя за идиотизм! Как я до такого только додумался?!
- Знаешь Себастьян… – я поднимаю голову. – …я всего лишь хотел смертью выпытать из тебя признание, что ты без меня не можешь. Особенно было обидно после твоего ухода прошлой ночью. Но ты меня поразил! Такого исхода я не ожидал! Думаю у меня сеть ещё…хм, целая вечность, чтобы заставить тебя признаться мне в любви! Правильно говорю?
- Да мой господин!
- А теперь в Ад, мой верный дворецкий!
************************ Happy? End************************

Хизаки сидел, обхватив колени. Перед глазами стояли слезы. Ну как так? Почему он приболел и вынуждены были отменить концерт? Да и представить что-нибудь хуже, чем заболеть вдали от дома он не мог… Сиди теперь в номере дорогой гостиницы и скучай… И ребята куда-то разбежались. Сначала с ним посидел Теру, но потом и он куда-то ушел.
Парень уткнулся лицом в колени и дал волю слезам. Ему давно не было так одиноко. Еще и Камиджо на него накричал из-за того, что он промок под дождем. А сейчас у него жутко болит голова, и горло тоже, он не может даже нормально дышать, так как печет в груди. Но идти к врачу, как посоветовал Масаши, он не будет. До воспаления легких все равно не дойдет…
Встал с постели и подошел к окну – лил дождь. Сильный, а к нему еще и ветер… Попятился вглубь комнаты. Париж сильно его разочаровал. Правда, все дни с момента их приезда льет дождь… Но то, что он успел увидеть сквозь тонированное окно автомобиля, его не впечетлило.
Стянул резинку с волос и принялся расчесываться. Включил свет в комнате – сразу стало легче. Залюбовался своими прекрасными волосами, которые спадали почти до пояса, а длинная челка закрывала пол-лица. Но вскоре яркий свет стал раздражать, и он его выключил. Лег в постель и укрылся с головой.
Проснулся от того, что кто-то легко поцеловал его в щеку. Открыл глаза – Камиджо. Быстро сел:
- Камиджо? – он был удивлен.
Камиджо сел рядом с ним и обнял страдающего гитариста:
- Прости, я не хотел тебя обидеть. – Он крепко сжал руку Хизаки, наклонился и опять поцеловал его, на этот раз в губы. Оджи заметил, что Хизаки не оттолкнул его, а глаза Хизаки удивленно распахнуты, и аккуратно углубил поцелуй. Немного собравшись с мыслями, Хизаки отстранил его:
- Ты чего?
- Я люблю тебя. – Голос Камиджо отдался эхом в ушах Хизаки, хотя он это сказал едва слышным шепотом.
Хизаки ощутил звонкую пустоту в голове, только сердце забилось чаще… Он понимал, что надо что-то сказать, но слов не было. Шок. Он только покрепче обнял Камиджо и уткнулся носом ему в шею. Немного собравшись с мыслями прошептал:
- Ками… Ты мне нужен…
Вокалист поцеловал его в висок и крепче прижал к себе:
- Моя принцесса, ты чего плачешь?
Хизаки лишь жалобно всхлипнул. Камиджо отстранил его от себя и, придерживая за подбородок, заглянул ему в глаза:
- Да что с тобой?
Химе едва слышно пролепетал:
- Я люблю тебя… – он встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Его трясло. Замер и даже задержал дыхание, когда Оджи обнял его за талию:
- Хи-тян, не переживай так. Я тебя не брошу… Или ты боишься меня?
Хизаки рассмеялся и тряхнул головой, обернулся к другу и, встав на цыпочки, коснулся губами его щеки. Хотел отстраниться – но Ками удержал его за волосы:
- Нет, ты от меня не убежишь… – он опять поцеловал его в губы. Хизаки попытался вырваться – но Камиджо сильнее вцепился ему в волосы, не давая прервать поцелуй. У бедного гитариста закружилась голова, и он крепко вцепился Оджи в плечи, глотая воздух. Камиджо, тем временем, расстегнул его рубашку и коснулся губами предплечья. Он понимал, что Хизаки сейчас вряд ли может сопротивляться, и он может делать с ним что угодно…
Хизаки опомнился, лишь когда они уже лежали в постели. Слабо улыбнулся:
- Я так долго ждал этого момента…
Камиджо не дал ему договорить, целуя в губы. Хизаки охотно ответил на поцелуй и приоткрыл рот, впуская его язык… Оджи накрыл рукой его пах, и даже это легкое прикосновение заставило Химе прогнуться в пояснице и застонать. Хизаки провел рукой по его щеке и коснулся губами его пересохших губ. Стал расстегивать пряжку на ремне, но руки дрожали, и Камиджо пришлось ему помогать. Химе и не заметил, когда Оджи и сам успел раздеться. Он закусил губу, когда Ками прикусил нежную кожу на запястье, глухо застонал и неуверенно раздвинул ноги…
Перед глазами у гитариста плыли разноцветные круги, кровь стучала в висках, мысли окончательно перепутались, и единственное, что бедолага сейчас соображал – так это то, что хочет, чтобы Камиджо его взял.
- Я всегда знал, что ты шлюха…- шепчет Камиджо.
Хизаки не отвечает, только жмурится и сильнее вжимается пахом в руку Оджи. Мурашки по спине, когда другая рука Ками скользит по его ягодицам. Резко выдыхает:
- Давай уже…
Впивается в плечи любовнику, царапает ногтями… Камиджо в ответ оставляет заметный засос на шее парня.
Резкая вспышка боли, Хизаки крепче прижимается к Оджи, обнимает его покрепче, жмется, как испуганный котенок. Камиджо успокаивающе шипит на него, не дает отстраниться, когда парень дернулся, позволяет немного привыкнуть и начинает двигаться… Хизаки вскрикивает и жмется к другу, открывает глаза и ловит взгляд Оджи, старается подстроиться под его движения и косается его губ своими.

Хизаки проснулся на следующее утро от того, что яркое солнце слепило глаза, но сил пошевелиться не было, да и Камиджо прижался лицом к его плечу. Хотелось курить. Сигареты лежали на тумбочке, и дотянуться до них не удалось. Поэтому просто прижался губами к виску друга. Но заснуть ему не удалось, встал, стараясь не тревожить Оджи, оделся, схватил сигареты и вышел на балкон. Закурил и задумался. Что теперь? Он не знал. Только ноющая боль в груди стала сильнее. Он сообразил, что простудится еще сильнее, но ему было все равно, да и прохладный ветерок приятно ласкал горящие щеки. Но вскоре солнце скрылось, погода начала портиться. Собирался дождь.
Когда Хизаки вернулся в комнату, замер в дверях – Ками ушел. Всхлипнул:
- Неужели соврал? Что же теперь будет со мной?
Боль в груди не давала свободно вздохнуть. Сполз по стене, его душили слезы. Обхватил голову руками:
- За что? Почему я влюбился? Камиджо… Оджи Камиджо… Мы ведь всегда были друзьями…- замолчал, давая волю слезам и сильнее вжимаясь в стену.
- Эй, Хизаки!
Хизаки поднял голову и удивленно уставился на склонившегося над ним драммера:
- Чего тебе?
- С тобой все в порядке?
- Да оставьте меня в покое! – Хизаки вскочил: – Достали! Что вам от меня постоянно надо?
- Химе, это ведь хорошо, что ты нужен, о тебе помнят… – Юки запнулся и вцепился Хизаки в плечи: – Что вообще сегодня происходит? Сначала Оджи довел Теру до истерики, потом поцапался с Масаши… Теперь еще и ты ревешь как девчонка… Ты поругался с Камиджо?
- Камиджо… – зрачки у Хизаки резко расширились: – Я ему устрою… Я ему все припомню!
- Хизаки, да что случилось? – драммер испугался: – Хи, с тобой точно все в порядке? – он с явным недоумением уставился на Химе, который, понурившись, пятился в дальний угол.
- За что? Почему? Что я ему сделал?
Юки смотрел на лид-гитариста в явном замешательстве…
Хизаки не видел и не слышал ничего. Слезы застилали глаза. Драммер подошел к нему и крепко обнял:
- Все, успокойся. Химе, что случилось?
Хизаки уткнулся лицом ему в плечо и прошептал:
- Просто я влюбился. Но это пройдет… – отстранился от драммера и вытер слезы:
- Ты что-то хотел?
Юки слабо улыбнулся:
- Камиджо просил, что бы все собрались у него…
- Нет! – Хизаки вцепился ему в руку: – меня не будет. Скажешь, что я себя неважно чувствую и хочу побыть один.
- Тихо, успокойся. Идем, сделай вид, что ничего не случилось. Ведь решать организационные вопросы как-то надо.
Юки ушел. Химе же решил последовать его совету и даже оделся поприличней. Сильно надкрасил глаза, что бы не было видно, что он все утро проплакал, и надел темные очки.
Как всегда, он вбежал последним. Теру удивленно уставился на него:
- Ты чего такой бледный?
Масаши не дал ему ответить:
- Да в больницу ему надо…
Хизаки отрезал:
- Не надо.
Вся компания сидела на полу, и Хизаки уселся рядом с Теру. Теру приобнял его за плечи, и Химе опустил голову парню на плечо. Хорошо чувствовать поддержку друга, когда она так необходима. А Камиджо просто не обращал на него внимания, впрочем, все как обычно. Но сердце болезненно сжалось: он его действительно не любит? Тяжело вздохнул. Тут Масаши потянул его за рукав:
- Хизаки, проснись же ты! Вообще-то с тобой разговаривают!
- А? – он поднял голову.
Камиджо гаркнул на него:
- Бестолочь! Включайся уже в работу! Спящая красавица, тоже мне… И, – он резко изменил тон: – когда ты сможешь уже выступать?
- Да я уже почти здоров. Завтра или послезавтра…
- Хорошо, что не придется отменять концерты и дальше… – Юки предупредил очередную грубость вокалиста. А Оджи вызывающе взглянул на драммера и обратился к Химе:
- Хи-тян, останься. Надо поговорить…
Щеки у лид-гитариста вспыхнули от подобного обращения, но он промолчал, не желая быть инициатором ссоры.
Ребята разошлись, а Хизаки так и остался сидеть на полу. Только снял очки.
Камиджо опустился на колени рядом с ним:
- Ну и долго ты будешь изображать вздорную принцессу?
- О чем ты?
Оджи закрыл лицо руками:
- Хизаки, как ты меня достал! – он крепко обнял Химе, который попытался оттолкнуть его, но его усилия не увенчались успехом. Вокалист процедил сквозь зубы:
- Несносный ты… Почему ты так себя ведешь со мной?
Хизаки заглянул ему в глаза:
- Я тебя люблю…
Камиджо мягко улыбается ему в ответ, и он замечает, что Оджи никогда еще не смотрел на него так укоризненно:
- Ну, что с тобой?
Хизаки бросает на него умоляющий взгляд, пытаясь понять, любит ли его Камиджо на самом деле или просто играет?
- Ками… – запнулся и опустил голову Оджи на плечо.
Камиджо перебирал длинные русые волосы «принцессы»:
- Солнышко, я тоже люблю тебя. Почему ты не веришь?
Хизаки скорбно вздохнул и несмело обнял Камиджо за талию:
- Не знаю… Все как-то странно получается… Не могу найти нужных слов…
Оджи прижался губами к его виску:
- Ты мне нужен. Запомни это…
Химе поднял голову и постарался уловить в глазах Оджи подтверждение его словам. Глубокий, тяжелый взгляд Камиджо гипнотизировал его. Он чувствовал и не чувствовал ничего одновременно; ни одной осознанной мысли не было, но в голове они бродили тысячами. Тяжело закашлялся. Встал и подошел к окну – дождь уже кончился, весь город был чист и сверкал, но красоты чистота не прибавила. Камиджо подошел к нему и обнял:
- Милый, если тебе нужно время, я подожду. Но запомни: я хочу с тобой встречаться.
Хизаки кивнул, оттолкнул Оджи и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Оставаться одному не хотелось, и он решил поболтать с Теру.
Теру открыл ему не сразу, а когда открыл – Хизаки поразился его усталому и измученному виду, ведь каких-то полчаса назад все было с ним в порядке.
- Теру?
Парень впустил Хизаки и вернулся на свое прежнее место – уселся на ковер посреди комнаты и притянул к себе ноутбук. Стулья и диваны ритм-гитарист упорно игнорировал. Обратился к Химе:
- Ты что-то хотел?
- Да я просто поговорить… – сел напротив Теру: – А ты почему такой грустный? Что-то случилось?
- Все в порядке. Просто нашел старые фотки… – они минуту помолчали, прежде чем Теру продолжил: – Жасмин. Как мне его не хватает. Я скучаю за ним все больше и больше… Время не лечит. Скорее, наоборот: чем больше времени проходит, тем острее я ощущаю одиночество и понимаю, что никогда в этом мире, как минимум, его не увижу…
Замолчали. Каждый думал о своем. Теру помнил Жасмина так, как будто они вчера расстались, а не несколько лет тому назад… Жасмин… Точно подобран псевдоним… Нежный и изящный, как весенний цветок. Утонченный. Настоящая графиня.
А Хизаки перебирал события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Действительно ли Камиджо его любит? Или просто играет? Он не знал. И каждый раз он по-разному отвечал себе на этот вопрос, в зависимости от настроения. Обхватил голову руками:
- Слишком красиво, чтобы быть правдой…
- Что? – Теру удивленно смотрел на него.
- А… – Хизаки и не заметил, что прошептал слишком громко: – Да… – лихорадочно пытался понять, что же сказал, а что – только подумал.
Теру рассмеялся, видя его замешательство:
- Хи-тян, что с тобой? Что тебе Камиджо такого сказал? Или ты влюбился?
Хизаки густо покраснел:
- Ну…
- Не ну. И только не говори, что я не прав! – торжествующе воскликнул Теру.
- Теру, я никак не могу понять, действительно ли он меня любит.
Теру страдальчески закатил глаза и отбросил волосы с лица:
- Похоже, что мой крест – это выслушивать страдания одногруппников о несчастной любви.
- В смысле?
- Сначала приперся Масаши и страдал из-за какой-то сопливой девчонки. Потом пришёл посоветоваться Камиджо. Да мне уже тошно от ваших трагедий! Не понимаю, как вам самим не надоело? – он посмотрел на Хизаки – лид-гитарист был удивлен и немного напуган. Теру дал возможность усвоить ему информацию и продолжил, уже спокойнее: – Химе, надеюсь, ты правильно меня понял…
Хизаки кивнул:
- А при чем здесь Ками?
- Хизаки, только серьезно: ты его любишь?
Химе опять покраснел и кивнул. Отпираться перед Теру бесполезно, так как интуиция у него прекрасно развита.
- Хорошо, что хоть Юки мирно в гордом одиночестве запивает все свои трагедии… Не понимаю, что тебе мешает встречаться с Камиджо. Хизаки, да ты меня просто в ступор вводишь. Почему ты не доверяешь ему?
- Не знаю. Что-то мешает…
Теру закурил и, затянувшись, прокомментировал:
- Странный ты. Ни я, ни Жасми никогда даже не задумывались над этим. Ведь надо только до конца доверять человеку…
Хизаки замотал головой, чем неожиданно развеселил Теру.

Хизаки пришел в студию раньше всех и теперь что-то наигрывал на гитаре. Настроение было прекрасное. Ведь он дома, в своей Японии… Правда, в его отношениях с Камиджо ничего не ясно. Но эта неопределенность не помешала провести им вместе несколько прекрасных ночей, которые Хизаки не забудет никогда. После поездки во Францию прошло около полугода. Была ранняя весна. И вот-вот расцветут сакуры. В душе у Хизаки тоже была весна. Хотелось постоянно что-нибудь сочинять, и последние пару недель вся группа работала напряженно. Но больше всех пахал Хизаки: с раннего утра до поздней ночи сидел в студии, на репетициях орал до хрипоты. Был очень требователен как к себе, так и к ребятам. Добивался совершенства. И даже несмотря на то что последнее время практически не спал, чувствовал себя Химе на удивление бодро.
Отставил гитару и закурил. Ребята, скорее всего, проспали. Он не злился на них. Они ведь очень устали за последнее время. Подошел к окну и стал наблюдать за городской суетой. Сейчас он тяготился бездельем и поэтому загрустил. Хорошо, что ему удалось отвлечься от постоянных мыслей о Камиджо. Но что делать со своей любовью? Что ждет его впереди? Он хотел с ним встречаться, но почему-то отказался, когда Камиджо сам предложил.
Вздрогнул от звука открывающейся двери и обернулся.
Камиджо ему улыбнулся:
- А где все?
- Привет… – Хизаки неуверенно улыбнулся в ответ: – Как дела?
- Да все нормально. – Камиджо бросил сумку на диван и подошел к Хизаки: – Химе, у меня голос сел… – виновато потупился.
Химе на пару минут потерял дар речи, но, немного придя в себя, промямлил:
- Э… Ну и что теперь? Хорошо, что хоть концертов в ближайшее время нет… Ты простыл?
- Да. Мне неделю надо будет передохнуть…
Немного помолчали. Хизаки спросил:
- Все осталось в прошлом?
Камиджо вздрогнул от неожиданности:
- Ты о чем? – он действительно не понял Хизаки.
Гитарист выбросил сигарету и взял Оджи за руку, потупился. Ответить ему не хватило сил.
- Моя принцесса… – Камиджо аккуратно обнял его за плечи: – когда же ты наконец прекратишь изображать из себя взбалмошную девицу? Ты слишком вжился в образ.
Хизаки поднял голову и с ласковой улыбкой заглянул в лицо Камиджо:
- Я люблю тебя. – Привстал на цыпочки и, густо покраснев, прошептал: – Давай встречаться?

-Да пошли вы все! Пошли вы все на хрен!
Если бы я мог сейчас кричать, я бы крикнул этим людям в белых халатах все то, что я о них думаю, но я не мог и лишь сжимал кулаки до боли. Нет, я все
понимаю, я понимаю, что они мне помогли, но я не могу мириться с тем, что мне нельзя говорить некоторое время. Нельзя говорить совсем – это для меня как
перестать дышать. Не столько, конечно говорить, сколько петь. Я не могу без этого. А врачи еще оправдываются, что хотят как лучше, ведь обычные больные
могут не говорить всего пару дней, а потом переходить на шепот, но только не я.
Я вокалист рок-группы и поэтому, самое лучшее и полезное для меня – помолчать дней пять, пока мои раны после операции не заживут до конца. Я был в ужасе.
Меня так и тянуло разодрать свое горло, как я это делал во время концертов, увидеть свою кровь, захлебнуться ею, но только бы не молчать, только бы не…
Пальцы сами тянутся к шее, но тут меня останавливает грубая рука Каору, который пришел ко мне после того, как врачи осмотрели меня.

-Ты что делаешь! – рявкнул он на меня – Ты, гребаный ублюдок, убери свои лапы от горла! – Каору кричит, а я удивляюсь, от чего он так, неужели не понимает,
как мне тяжело. Волнуется? Да, скорее всего так и есть. Точно – ухмыляюсь, отталкивая ладони Каору от себя. Достали меня все. Невыносимо хочу курить, но
нельзя, есть и пить тоже могу с трудом. Раздражает абсолютно все. Мучительно и тоскливо. Такое чувство, что весь мир против меня. С размаху бью кулаком о
стену, морщусь от боли, но она меня слегка отрезвляет. Вновь подлетает Каору:

-Кё, да что б тебя! Успокойся! – орет он. – Тебе всего неделю здесь, а потом потихоньку восстанавливаться начнешь, – голос Каору становится тише, он обнимает
меня за плечи, гладит, пытается успокоить. А я завидую ему, потому что он сейчас может говорить, а я даже ругаться не могу и от этого хочется сдохнуть.
Достаю блокнот из кармана брюк, который стал мне верным спутником после операции. Туда я записываю все свои просьбы или ответы на вопросы врачей. А
иногда, когда меня раздражают нотации Каору, я пишу туда «Иди на хер, Као», а он смеется в ответ на это, не воспринимая всерьез мои слова. И правильно
делает, ведь то, что я ему говорю сейчас, точнее пишу – это всего лишь эмоции, которые окутали меня с ног до головы, влились в мою кровь вместе с
отвратительными лекарственными препаратами, которыми якобы меня обезболивают, но от них мне становится еще хуже – кружится голова, ноги слабеют, руки
начинают трястись и из сильного здорового мужчины, я превращаюсь в рухлядь.

Сейчас я торопливо написал на чистом листе блокнота «Пошли гулять, Као. Подышать хочу». Каору кивает. Медсестра заботливо кутает мое горло в шарф,
заставляет застегнуть рубашку и только после этого, выпускает из палаты.

Мы с Каору идем по больничным коридорам и спускаемся в большой сад. На улице очень тепло, все вокруг цветет. На бледном небе легкие облака. Красиво… И мне резко хочется написать песню. Легкую и светлую, без криков о безысходности существования, без боли и темноты. Усмехаюсь своим мыслям и даже немного
отвлекаюсь от своих мрачных размышлений. Мы с Каору садимся на лавочку, стоящую под раскидистой вишней, лепестки которой медленно падают с ветвей, покрывая землю вокруг. Мое лицо приятно обдувает прохладный ветерок. Закрываю глаза и мне мучительно сильно хочется петь. Морщусь от невозможности исполнить это такое простое желание, а Каору, будто читая мои мысли, кладет свою ладонь мне на плечо и произносит слова о том, что все наладится. Да я и сам знаю, что все будет хорошо, но вся моя надежда на это, потонула в бесконечной боли и моем тупом молчании. Вся моя надежда выброшена в мусорное ведро вместе с кровавыми бинтами и ватой, что были на моем горле во время операции, острый скальпель разрезал мои мечты и изуродовал то, что было смыслом моей жизни. И когда я успел впасть в такое уныние? – мелькнуло в моей голове. Ладно, пройдет, -
поспешил успокоить я сам себя. Я открыл глаза и потянулся, в спине и шее захрустело. А я и не знал, что мои мышцы так сильно затекли. Каору что-то
строчил в своем телефоне, было слышно, как громко щелкают кнопки.

-Кё, прости, но мне бежать надо, – сказал он, не поднимая головы – Только что Шинья написал мне, там на студии что-то с оборудованием. Сейчас техники придут
и мне надо быть там, ладно? – он вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я улыбнулся и пожал плечами, давая понять, что все в порядке. Каору встал и
тоже улыбнулся.

-Держись тут. Мы все очень ждем тебя! И давай без глупостей, – сказал он и пошел в сторону больничных ворот. Я вздохнул. Да я сам уже жду не дождусь, когда этот ад кончится.

После того, как мой друг ушел, я все-таки решил пройтись по дорожкам сада. Природа всегда меня успокаивала, отвлекая своей красотой от ненужных
переживаний. Я смотрел на зеленые деревья, на цветы, растущие под ними, на сочную траву, освещенную ярким солнцем. Все это прямо кричало о том, что надо
жить и радоваться и прекращать глупую депрессию. Я решил, что нужно и правда немного успокоиться, ведь то, что произошло не смертельно, и я вылечусь и вновь буду скакать по сцене со своей группой и петь свои песни. Надо просто подождать. Я спустился к небольшому пруду, который находился в парке. Вся
поверхность воды была покрыта белыми лепестками отцветающих яблонь, которые росли вокруг. Я снял куртку и бросил ее на траву. Я надеялся, что никто из медсестер не увидит того, что я сидел в одной майке, да еще и возле воды, но мне уже было плевать на это. Мне хотелось спокойствия и тишины. Я сел, по-турецки скрестив ноги и оторвав тоненькую травинку, начал покусывать ее изумрудно-зеленый стебелек. Вдруг рядом со мной приземлился чей-то телефон, будто кто-то
специально кинул им в меня. Я вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки и подобрав телефон, который был ярко-желтого цвета, огляделся в поисках
того, кто сейчас походу очень здорово нарвался. И ему повезло, что мне нельзя говорить. Я осмотрелся, но никого не увидел. Я взял телефон и взглянул на
дисплей. Там был текст сообщения, и я не задумываясь прочел его: «А я сказала не отменять концерт! Идите к черту, я приеду через две недели, и все сыграю,у
меня же горло в конце концов больное, а не руки!» – я удивленно поднял брови и вновь прочел сообщение. Ну надо же… Не один я с такими проблемами. Я вновь
осмотрелся и увидел, как ко мне спускалась девушка. На ней была кислотно-зеленая шаль из тонкой шерсти, в которую она куталась и закрывала ею
свое горло. Девушка торопливо подошла ко мне и протянула маленький блокнот, такой же как был у меня. Я прочел запись «Простите, я обронила свой телефон. Я
не хотела, чтобы он попал в вас». Я улыбнулся. Вот оно что. Я протянул ей то, зачем она пришла и вновь улыбнулся, разглядывая ее лицо. Девушка была бледной,
с холодными чертами лица, тонкие губы были обветрены. Но не смотря на тени под ее глазами, на отсутствие макияжа, на бледное измученное лицо, я увидел, что
девушка была очень даже ничего. Не совсем в моем вкусе, но все-таки. У нее были крашеные в золотистый цвет волосы, которые сейчас картинно развевались на
легком ветру. Судя по ее нахмуренным бровям, мне показалось, что она была раздражена, и я подумал, что телефон она кинула в порыве злости и попала им в
меня, так как не было похоже, что она его «случайно обронила». Мы еще некоторое время смотрели друг на друга. Это было странно, смотреть и не говорить. Ведь в иной ситуации, мы бы уже перекинулись парой тройкой слов, а сейчас мы стояли и беспомощно озирались по сторонам, будто бы ища поддержки. Я достал свой блокнот и написав в нем свое имя, протянул его девушке. Она прочла и тут же быстро написала что-то в ответ. Это было ее имя. Ее звали Маи. Познакомившись, если это можно было так назвать, мы вновь не знали, что делать. Я поманил ее за собой, туда, где лежала моя куртка. Я вновь сел и указал на место рядом с
собой. Маи сняла свою шаль и бросив ее рядом, села на нее. В отличие от меня, на Маи была одета рубашка с длинным рукавом, и поэтому она вряд ли могла
замерзнуть, поэтому я с чистой совестью мог продолжать любоваться природой, не боясь, что моя новая знакомая замерзнет. Я почувствовал, как она меня ткнула в бок и повернув голову в ее сторону, заметил, что она протягивала мне свой блокнот.

«Кё, а почему ты здесь? Что у тебя с голосом?» – спрашивала она.

«Сорвал на одном из концертов, потом не вылечил и в итоге докатился до операции» – мне много хотелось ей сказать, но было ужасно лень писать каждое слово
в блокноте. Из-за этого вновь начало портится настроение, моя беспомощность раздражала меня. Маи понимающе кивнула и быстро что-то стала писать.

«Понимаю. Хоть и не пою, но понимаю…наверное» – ответила она и мне показалось, что девушка как-то тяжело вздохнула.

Мне не хотелось расспрашивать ее об этом. Зачем делать человеку еще больнее.

«Тебе не холодно?» – вновь прочел я на ее листе. У нее был очень не ровный почерк, но я с легкостью разбирал его. Я помотал головой. Почувствовав, как она
дотронулась до моего плеча, я удивленно посмотрел на нее. Она потыкала пальцем в одну из моих многочисленных татуировок и подняла вверх большой палец,
одобрительно закивав головой. Я улыбнулся. У нее были очень холодные пальцы, но мне почему-то не были не приятны ее прикосновения. Я вновь посмотрел на
девушку. Маи была очень хрупкой. Под ее рубашкой отчетливо прорисовывались тонкие плечи, худые запястья. Верхние пуговицы ее рубашки были расстегнуты,
открывая моему взору небольшую грудь Маи, затянутую в плен черного ажурного белья. Девушка, конечно же, не могла не заметить того, что я ее так нагло
разглядываю. Она повернула свое лицо ко мне и как-то оценивающе посмотрела на меня. Ее тонкие губы тронула легкая улыбка. Маи резко встала и вновь укуталась в свою яркую шаль.

«Скоро обед. Пойдешь?» – быстро написала она в блокноте.

«Нет, я ем в своей палате, так как мне трудно пока еще» – ответил я. Маи сочувственно посмотрела на меня и присела рядом на корточки. Я был удивлен,
когда почувствовал ее руку на своих волосах. Он смотрела мне в глаза и ,кажется, я чувствовал, что она хотела сказать мне. Но она все-таки опять
прибегла к помощи своего блокнота.

«Не грусти, Кё. Еще споешь» – и поднявшись, Маи пошла в сторону больницы.

Я долго смотрел ей вслед. Даже когда ее силуэт превратился в маленькую точку и скрылся за стеклянными дверями больницы, я продолжал смотреть. Мне очень
хотелось услышать ее голос, но я знал, что все мы тут обречены хранить молчание до определенного срока. Почувствовав, что меня начинает знобить, я поднялся и, накинув на плечи свою куртку пошел прочь от пруда, жалея, что не пошел вслед за Маи сразу. Я вновь хотел увидеть её. Красивая все-таки девушка – подумал я
вновь, восстанавливая в памяти образ новой знакомой. Что-то было в ней притягательное, но вот что, я не понимал. Возможно то, что мы страдали
одинаково и по одинаковым причинам. И то, что ей каким-то чудесным образом удалось заинтересовать меня, почти не общаясь со мной, удалось пожалеть меня не применяя при этом стандартный набор сочувствующих фраз, от которых меня начинало трясти, так как я ненавидел, когда меня жалеют, удалось поговорить со
мной, написав всего пару слов в своем блокноте. Меня это удивило.

Когда я вернулся в свою палату, на меня обрушилась ругань медсестры, которая видела из окна, как я сидел без куртки. Но я лишь улыбнулся в ответ на ее
тираду и лег на кровать, закрыв глаза, всем своим видом показывая, что не стоит меня сейчас трогать. Увидев, что на меня не возымели никакого действия ее
слова, медсестра скрылась за дверью, тихонько прикрыв ее за собой.

Оставшись один, я вдруг понял, что устал, хотя постоянно только и делал, что валялся на кровати. Меня начало клонить в сон, и вскоре я сдался в плен своей
усталости. Проснулся я под вечер, когда лучи закатного солнца уже догорали на горизонте. В палате было очень душно, хотя окно было открыто настежь, впуская
вечерний воздух внутрь помещения. Немного болела голова, и я потянулся к тумбочке, чтобы взять таблетки.

-Что за… – я удивился, кода увидел на тумбочке маленькую пластиковую бутылку и записку.

«Я все-таки нашла твою палату. В бутылке имбирный чай. Он полезен для горла и если у тебя нет аллергии на имбирь, можешь смело его пить, так как мне самой
его врачи прописали. А я так поняла, что проблема у нас с тобой одна. Маи»

Я покачал головой. Мне было обидно, что я не слышал, как она приходила ко мне, так как я был бы рад ее увидеть. Но я знал, что у меня еще будет такая
возможность, поэтому я не стал раздражаться из-за этого.

На следующий день я вновь пошел к пруду и уже издали заметил яркую шаль Маи. Настроение несколько улучшилось, и я зашагал быстрее. Мы вновь сидели рядом и обменивались записками, кратко излагая свои мысли, делясь впечатлениями, а иногда просто смотря друг на друга. Мне было так странно от того, что я знаком с Маи всего два дня, но при этом, мне было совершенно комфортно с ней общаться. Единственное, что меня раздражало, это то, что я не мог выразить свои мысли так, как сделал это, если бы мог говорить сейчас. Я чувствовал себя бесконечно тупым. Мне приходилось кратко излагать свои мысли, и мне казалось, что я и Маи два робота в человеческом обличии, настолько короткими были предложения, которыми мы говорили. Я написал ей об этом, она лишь ухмыльнулась и ничего не ответила. Мы вновь погрузились в свои мысли, потеряв счет времени.

Наверное, сыграло роль то, что я давно не общался с женщинами в непринужденной обстановке или то, что за две недели, что я провел в больнице, у меня была
явная нехватка секса, но я даже сам не успел опомниться, как мои руки уже обнимали Маи, а губы покрывали легкими поцелуями ее щеки. Она вздрогнула и
отстранилась, но лишь для того, чтобы написать в блокноте:

«Осторожнее, не трогай мою шею» – и указала на свое горло, обмотанное бинтами. Я кивнул и вновь легонько прикоснулся к ней. Ее руки обвили мои плечи, несильно сжав ткань футболки. Маи была надушена какими-то духами с острым запахом, у меня даже голова закружилась от него, но я не стал отстраняться. Я взял ее лицо в свои ладони и прижался к ее бледным губам. Маи ответила на поцелуй, а мне вдруг стало очень тепло. В иной ситуации я бы задумался о том, что наверное, не нужно целовать девушку на второй встрече, тем более, что девушка эта сама на шею мне не вешалась, и у меня не было никакого права так нагло приставать к ней. Но я ничего не мог с собой поделать. Меня тянуло к ней. Наверное, это и называют молниеносной страстью, разъедающей все изнутри. Я наконец отпустил губы Маи и посмотрел в её глаза, надеясь прочесть в них хоть какую-нибудь реакцию на свои действия. Я надеялся, что не обидел ее, все-таки нам не по пятнадцать лет, чтобы обижаться на такое. Тем более, что у нее было время, чтобы оттолкнуть меня, но она не сделала этого, тем самым разрешая мне дальнейшие действия. Маи улыбнулась, в глазах появился какой-то озорной огонек. Мне показалось, или она ничуть не смущена моим поступком? Маи взяла блокнот и что-то написала там, сунув мне его под нос.

«Это было неожиданно, но в этом явно что-то было»

Я усмехнулся и положил свою ладонь ей на плечо. Она повернула свою голову ко мне, в ее глазах вновь появились озорные искорки. Что-то у нее явно на уме –
подумал я.

«Имей ввиду, у меня может сорвать крышу» – написала она вновь в своем блокноте.

Я развел руками в стороны, пытаясь показать, что меня это не удивляет, хотя на самом деле ее реплика меня озадачила. В следующий момент, Маи прошлась пальцами по моей шее и меня кинуло в жар от этих легких прикосновений.

«Покажешь свои татуировки?» – гласила новая надпись в ее блокноте, протянутом мне. Я кивнул. Меня удивила реакция Маи, но потом я подумал, что она такой же живой человек, как и я, что она тоже лежит в больнице, и что вполне возможно, именно сейчас ей не хватает мужского внимания. И я так понял, что мы можем
заключить некий договор о том, что будем друг с другом, до нашей выписки. Во всяком случае, нам не будет скучно и одиноко, а то уже в петлю охота лезть, от
такой безысходности. Я взял руку Маи в свою и поднес к своему лицу. Она удивленно подняла свои тонкие брови, когда я поцеловал ее пальцы. У нее были
красивые руки и длинные аккуратные ногти, покрытые фиолетовым лаком. Мне нравилась ее внешняя тонкость и хрупкость, хотелось прижать ее к себе и не
отпускать, согреть в своих объятиях и просто посидеть рядом.

Маи не отводила взгляда, казалось, она гипнотизировала меня. Мы еще долго просидели обнявшись, не заметив, как стало смеркаться. Нас наверное уже искали врачи, так как мы явно пропустили вечерние процедуры.

«Пошли в больницу, а то наши связки нам не скажут спасибо за пропущенный прием лекарств» – Маи потянула меня за руку.

Я кивнул, но мне совершенно не хотелось вставать. Я хотел говорить, я хотел услышать голос Маи и ее ответы на мои вопросы, хотелось ей так много
рассказать, но я не мог. Боже, каким беспомощным я себя чувствовал в этот момент.

Маи заметила перемену в моем настроении, так как подошла и обняв меня за плечи, вопросительно посмотрела мне в лицо. Я помотал головой, пытаясь показать, что все впорядке. Маи легонько коснулась моей щеки губами, а потом вновь что-то быстро стала писать на листах блокнота.

«Расскажи мне о себе»

Я отрицательно помотал головой. Уж чего-чего, а говорить о группе, о концертах, о своей внезапной болезни мне не хотелось.
Маи пожала плечами, а потом лукаво улыбнулась и вновь подсунула мне под нос исписанный листок.

«Правильно, потом расскажешь сам, а не напишешь на листе» – я улыбнулся, прочитав ее слова. Определенно, эта девушка знала, как найти ко мне подход.
Конечно же, от осознания этого факта, меня она заинтересовала еще больше.

Вскоре стемнело совсем, и зажглись бледные фонари вдоль больничных аллей. Белые яблони, казались какими-то призрачными в их свете. Стало прохладно. Я видел, как Маи поёжилась, сильнее кутаясь в свою яркую шаль. Повинуясь какому-то порыву, я высвободил ее ладонь из-под теплой шерсти и взял в свою руку. Она не отстранилась, а напротив крепко сжала мои пальцы. Возле дверей больницы мы остановились. Маи погладила меня по щеке. Я прикрыл глаза и открыв дверь, пропустил девушку вперед. Мы молча кивнули друг другу на прощание и разошлись по своим палатам.

Выслушав гневную речь двух моих лечащих врачей и медсестры, я наконец-то остался один. Развалившись на кровати, я уставился в потолок. Вновь думая о
Маи, я не понимал, почему меня например не раздражает ее поведение или то, как она касается меня. Раньше, мне не нравилось, если женщина гладит мое лицо,
нежно целует, так как в этом, с совершенно шизофреничным фанатизмом, я почему-то видел попытку охмурить меня или чего еще хуже – пожалеть. Я не
выносил, если меня считали слабым. У Маи получалось делать все выше перечисленное, но не раздражать меня. Может от того, что она не на словах, а на
своем примере понимала меня и мою проблему? Не знаю. Может просто она была умной девушкой, которая понимает, как надо себя вести с мужчинами. Я все думал о ней, и понимал, что хочу ее увидеть рядом с собой прямо сейчас. Она волновала меня. Я хотел ощутить губами ее кожу, согреть ее тело в своих руках. Такое
чувство, что невозможность говорить, сняла с нас какие–то запреты и раскрепостила нас еще больше, будто бы сделай мы что-нибудь не так, нам не
пришлось бы объясняться друг с другом, выяснять отношения или ругаться. Вряд ли мы бы стали писать об этом в своих блокнотах, поэтому нам, наверное так и
хотелось сделать что-нибудь опрометчивое.

Я сел на своей кровати и решил прямо сейчас найти Маи. Мне хотелось ее увидеть. Но искать ее палату было бы очень долго, да и дежурным в коридорах, вряд ли бы понравилось, если бы я стал шарахаться ночью по больнице. Но я все-таки решил попытать счастья. Как только я встал со своего места, дверь в мою палату открылась, пропуская полоску света из коридора. Я в нерешительности посмотрел туда, ожидая того, кто хотел попасть ко мне. Время обхода уже кончилось, и это вряд ли могли быть врачи. Это наверное странно, но я ничуть не удивился, когда ко мне вошла Маи и застыла в нерешительности на пороге. Она помахала мне рукой в знак приветствия и улыбнулась. Не передать, как я был рад тому, что она пришла, хотя на лице моем это вряд ли можно было прочесть. Я просто смотрел на нее, без всяких эмоций, без всякого выражения, а потом подошел и обнял ее, прижимая к своей груди.

Мы наверное сошли с ума в тот момент, когда наши губы соприкоснулись. Осторожно, избегая прикосновений к шее, мы исследовали лица друг друга, пытаясь
запомнить этот сладкий вкус. Мои ладони вспотели и задрожали. Боже, как мне хотелось сказать Маи о том, что я чувствовал. Я знал, что это не любовь и даже
не симпатия, скорее страсть, стихийно накрывшая нас обоих, но тем не менее сказать об этом хотелось. Но я не мог, и сходил с ума от этого не меньше, чем от
горячих прикосновений Маи к своей коже. Я стянул с ее плеч неизменную шаль, задев ладонями грудь. Маи вздрогнула, прижавшись ко мне сильнее, а мне хотелось обладать ею и хотелось сказать об этом. Пусть это были бы самые стандартные и нелепые фразы об ее красоте, ее чувственности, но это было бы искренне. А сейчас я был вынужден молчать, не говоря ни слова, молча терзая Маи своими горячими поцелуями.

На узкой кровати было совсем неудобно лежать вдвоем. Но когда вся наша одежда полетела на пол, нам стало все равно, насколько удобно или нет на больничной
койке. Чувствуя податливое тело под своими руками, мне хотелось стонать от возбуждения. Я любил заниматься сексом громко, с криками и стонами, слушая свой
голос и голос своей партнерши, а сейчас лишь тяжелое дыхание выдавало мое возбуждение. Мне была противна эта тишина и то, что я не могу даже своих эмоций
выразить нормально. Я старался не думать об этом, но мне это с трудом удавалось. Когда Маи провела рукой по моей груди, спустилась к животу и
коснулась моего возбуждения, я все-таки застонал, но из горла вырвался лишь глухой хрип взамен моего голоса, и саднящая боль окутала мою шею. Это было
невыносимо. Я чувствовал себя никчемным уродом и мне хотелось сдохнуть. Я отстранил ладонь Маи от себя и сел на кровати. Девушка молча смотрела на меня,
казалось даже не удивленная сменой моего настроения.

Нет, определенно со мной что-то не так. Я ненормальный, я готов взвыть от тех эмоций, что переполняли мое сердце. Хотелось бы мне понять, почему я схожу с
ума. Неужели, не говорить – для меня равносильно моральной смерти? Почувствовав легкое прикосновение к своему плечу, я немного успокоился. На смену раздражению пришло неловкое чувство. Все-таки мы были почти на грани того, чтобы отдаться своей страсти полностью, чтобы удовлетворить жажду собственных тел, но этого не произошло. Я слышал, как Маи что-то писала в своем блокноте, нарушая ночную тишину скрипом ручки о бумагу. Не иначе, поэму пишет – мелькнуло в моей голове,  так как девушка все царапала и царапала что-то в своем блокноте. Я отчетливо представил, как белый лист покрывается черными иероглифами, пачкая эту белизну, беря ее в чернильный плен, и мне стало не приятно. Так сейчас моя душа покрывалась темным покрывалом плохих мыслей, я уже готов был впиться в свое горло ладонями и разодрать его, как под моим носом, вновь очутился блокнот Маи.

«Кё, я знаю, что тебе не легко, но знаешь, настал тот момент, когда нужно потерпеть. Это же не будет длиться вечно, ты снова будешь петь. Не проявляй
слабость. Это ни к чему хорошему не приведет, и ты возненавидишь себя еще больше, если будешь жалеть себя или же позволишь себе сорваться. Просто
потерпи».

Как мало слов, какой стандартный смысл, но почему–то действенно. Я повертел лист в руках и смяв его, отправил на прикроватную тумбочку. Мне показалось, что
я отправил туда же свое мерзкое настроение, потому что стало как-то легче, не на много, но все-таки… Определенно, мне нужен был рядом человек, который
легко и не навязываясь, помогал бы мне. И меня радовал тот факт, что этим человеком оказалась именно Маи. Я знал, что скорее всего мы забудем друг о друге, стоит нам выйти из больницы, но это ни как не влияло на мое отношение к девушке. Есть здесь и сейчас, а что будет после – пока не столь важно.

Маи спустила ноги с кровати и хотела встать, но я схватил ее за руку, не давая ей уйти. Она обернулась. Ее лицо было бледным, лишь губы выделялись ярким
пятном, будто накрашенные. Девушка вопросительно посмотрела на меня, а я притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее мягкие волосы.

«Просто останься сейчас со мной» – мысленно обратился я к ней. И Маи, будто прочитав мои мысли легла рядом и закрыла глаза. Последнее, о чем я подумал
перед тем, как погрузиться в сон, это было то, что врачи невероятно удивятся, найдя с утра меня и Маи на кровати в весьма откровенном виде. Но на это было
плевать, впрочем как и всегда мне.

Утро встретило меня пустотой и звенящей тишиной. Бледный свет проникал в незашторенное окно. Небо было серым, казалось, что вот-вот начнется дождь. Маи
ушла. Но я не переживал по этому поводу, так как был уверен, что ей просто стало тесно спать на узкой кровати, а учитывая тот факт, что я любил
развалиться и еще помахать руками и ногами во сне, рядом со мной явно было не выспаться. Я удивился, что меня не разбудила медсестра, которая периодически
брала у меня кровь на анализы, а я проснулся сам. Взглянув на настенные часы, я в очередной раз удивился, так как стрелки показывали полпятого утра. Я встал и
подошел к окну. Там действительно было пасмурно, деревья окутывал легкий туман, все было серым, еще не проснувшимся ото сна, каким-то тяжелым и холодным. Но не смотря на довольно-таки скучный пейзаж за окном, я все же невольно залюбовался
им. В очередной раз захотелось написать песню, но почему-то после того, как мне сделали операцию, я не решался сочинять что-либо, так как раньше процесс
сочинения заключался в том, что я ходил и напевал на разные мотивы новый текст, отбирая лучшие варианты, а сейчас мне приходилось молчать, а сочинять и не
пропевать это, я не умел, или же не хотел. Таким беспомощным как сейчас, я давно себя не чувствовал. Мне казалось, что у меня были крылья, а теперь их
отрезали. Я усмехнулся банальности своего сравнения, но видимо в связи с болезнью мне только такие затасканные образы и лезли в голову. Я снова лег на
кровать и укрывшись с головой одеялом, вскоре заснул. Спалось тревожно, и от чего-то сильно разболелось горло. Я запаниковал и даже сказал об этом врачу, но
тот поспешил меня успокоить и настоятельно рекомендовал не гулять подолгу на улице, видимо медсестра нажаловалась ему о том, что я сидел возле пруда
практически в раздетом виде. Сразу после завтрака я стал ходить по больнице, пытаясь найти Маи. Узнав у медсестры номер её палаты, я не нашел Маи там, когда
пришел. Я чувствовал, что мне не хватает её рядом. Не потому что она произвела на меня какое-то необыкновенное впечатление или потому что сильно понравилась мне. Нет, просто с ней рядом было спокойно, и она будто знала, как вести себя со мной. На миг мне показалось, что я был бы рад продолжить с ней общение, но вот только она куда-то делась. Я даже не удивился, видимо так было задумано по сценарию, чтобы окончательно меня добить, отобрав последнюю надежду и радость от общения. Ну и ладно, я уже привык, что в последние годы я вообще мало с кем общался. Если мне хотелось поговорить по душам, я шел с Каору в ближайший кабак, чтобы просидеть там до утра; хотелось секса – я снимал себе проститутку или же знакомился с какой-нибудь легкодоступной девицей в клубе. Конечно, умом я понимал, что все это не правильно, и сердце мое, как у любого человека, хотело спокойствия и взаимных чувств, но я заталкивал эти мысли куда подальше и вновь шел уже по проторенной дорожке. Я не любил что–то менять в своей устоявшейся жизни. Пусть она не самая правильная, но я привык к ней, и она только моя. А с женщинами мне всегда было сложно, меня раздражало их поведение, их желание постоянно держать меня в поле зрения, контролировать и утомлять своим чрезмерным вниманием. Когда-то в юности меня предала любимая девушка, и это оставило глубокий след в моей душе, стоит ли говорить о том, что после того случая, я вообще старался не заморачиваться на какие-либо отношения. Мне даже казалось, что я стал избегать женщин, патологически боясь, вновь оказаться в их власти. Думая об этом, я понял, что противоречу сам себе, пытаясь разыскать Маи. Но она мне казалась какой-то особенной, отличной от других, видимо потому, что я чувствовал в ней родственную душу, а может потому, что мы с ней не говорили. Но я искренне надеялся, что она не та, которая будет говорить глупости, я б этого просто не выдержал. Стоя посреди палаты Маи, я растерянно озирался по сторонам.

Вдруг я заметил на столе блокнот, который Маи всегда носила с собой. Я удивился тому, что она его не взяла. Подойдя к столу, я протянул руку и взял помятый
блокнот. На страничках прыгали неровные иероглифы, выведенные рукой Маи. И куда она ушла – подумал я, начиная листать блокнот. Я никогда не читал чужие записи, считая это верхом невоспитанности, но тут мне захотелось нарушить свои правила, будто бы что-то там могло быть такое, что помогло бы мне разобраться в себе, избавиться от чувства тоски и безысходности в моей душе. Листая страницу за страницей, я не вчитывался в написанное, просто цепляясь глазом за отдельные слова «Спасибо, мне уже лучше», «Я не хочу есть», «А когда будут результаты анализов?» – понятно, это переписка с врачами. «Я хочу гулять», «Сегодня такая хорошая погода. И еще я встретила странного человека по имени Кё» – я улыбнулся, запись уже была похожа на информацию из личного дневника, а мне почему-то показалось забавным то, что Маи назвала меня странным.

Из блокнота вдруг выпала фотография, я поднял ее и вгляделся в изображение. На какой-то большой сцене сидела девушка за роялем, это была Маи, только в
концертном платье и с очень сосредоточенным лицом. Она пианистка? – спросил я сам себя – Как это мило, черт возьми. Я не особо любил классическую музыку,
предпочитая слушать тяжелый рок, но меня всегда поражали люди, занимающиеся классикой, ведь это требовало большого внимания и длительных упорных занятий, хотя моя музыка требовала того же. Я хмыкнул, разглядывая изображение. Маи шло ее темно-красное платье, оно выгодно подчеркивало достоинства ее хрупкой фигуры, открывая взору красивые ровные плечи, словно выточенные из фарфора, тонкие руки, запястья, на одном из которых сверкала серебристая цепочка. Мне захотелось послушать как Маи играет. Наверное, у нее это здорово выходит. Я вложил фотографию обратно между листами блокнота и положил его на прежнее место.

Я не спешил уходить в свою палату, подойдя к окну, я выглянул на улицу. Все вокруг было по-прежнему серым и холодным. Странно, но я любил такую погоду, мне
нравилась эта меланхоличная тишина, смешанная с каплями начинающегося дождя, с порывами холодного ветра, который обычно так и норовит забраться под рубашку. Мне захотелось дождаться Маи, и я присел на стул возле окна. Я все думал об этой девушке. Она была не такой, как все. В эти слова я не вкладывал
восхищения, скорее – удивление и смятение. Мы были знакомы один день, а на следующий – я ее уже поцеловал, а вечером следующего дня, мы чуть было не
переспали. Самое удивительное, что этот факт меня не смущал ни разу, казалось, что так и должно было быть, а Маи не казалась мне легкодоступной или
развратной. Она была не такой, как все женщины которых я встречал, я это чувствовал, она казалось, даже мыслила по-другому. Хотя, возможно это был лишь
плод моей больной фантазии и надежда на то, что я наконец-то встречу адекватную женщину, способную принять меня и мои заскоки. Я вообще об этом не думал,
впервые в жизни просто отдаваясь моменту. Я настолько сильно устал от своих переживаний, от неудач в личной жизни, что мне не хотелось думать. Казалось,
подумай я о чем-то чуть больше, и я сойду с ума от этих навязчивых мыслей. Я закрыл глаза, но тут же открыл их, потому что почувствовал прохладную ладонь на
моей щеке. Как можно ходить так бесшумно, подумал я, оборачиваясь. Передо мной стояла Маи. Я кивнул в знак приветствия, она ответил легкой улыбкой. Я был так рад, что мне не надо было ничего говорить и оправдываться. И дело было даже не в том, что я физически не мог этого сделать, а в том, что я понимал, что Маи не нужны мои оправдания. С чего я это взял? Да я и сам не знаю, просто мне так показалось. Но я все-таки взял блокнот и написал быстро несколько слов.

«Почему ты ушла?»

Девушка пожала плечами, видимо не желая писать ответ, но заметив мой пристальный взгляд, все-таки взяла ручку.

«Ты пинался во сне и засветил мне в лоб рукой»

Я покачал головой, ведь я так и знал, что это произойдет.

«Прости, я не хотел. Где именно я попал?»

Маи указала пальцем на место чуть ниже правого виска. Я не задумываясь встал со своего места и легонько прижался губами к ее тонкой коже, там, где она
показывала. Маи как-то странно на меня посмотрела, а я почему-то вышел быстрыми шагами из палаты. И я точно знал, что Маи не обиделась. На что здесь можно обижаться? На то, что я сам в себе еще не разобрался? Бред…

Я лежал у себя в палате и все думал, думал о том, что же произошло. Я не мог понять, как можно за несколько дней приобрести столь странное знакомство. Это
просто удивительно. Наверное, мы все здесь ненормальные. Единственное, что радовало, что за мыслями о девушке, я немного отвлекся от проблем со своим горлом. Мне оставалось всего два дня до того момента, как мне можно будет начать восстанавливаться, и я очень ждал этого момента, но в то же время, очень
боялся. Боялся не услышать свой прежний голос, не узнать его в хрипе ослабевших связок. За всеми этими мыслями, я и не заметил, как стемнело. После обычных
вечерних процедур и приема лекарств, я разделся и лег в постель, но сон все не шел. В пустом коридоре раздались шаги, и я был почти уверен, что это Маи. Когда
дверь в мою палату открылась, я понял, что не ошибался в своих догадках. Девушка приблизилась ко мне и протянула листок, а потом отошла к окну и уселась
на подоконник. Я не переносил, когда женщина так сидела, говоря, что такой девице не хватает лишь чашки кофе и плохого настроения. Но сейчас меня это
вполне устраивало, потому что Маи просто смотрела на улицу, и лицо её было безмятежно и спокойно. Я отвел глаза от созерцания девушки и взглянул на
листок, который был у меня в руках. Неровный почерк Маи сообщал мне о том, что ей стало скучно, и поэтому она пришла ко мне, а еще она писала о том, что ей со мной интересно, и она надеется, что я перестану переживать и буду во все горло орать свои песни. Да, именно в таких выражениях она и написала мне. Я невольно улыбнулся. А дальше Маи написала о том, что ее концерт, на котором она должна была выступать отменили из-за ее болезни и теперь ей очень противно на душе, ведь только в музыке, она чувствует себя действительно спокойно и хорошо. Она чувствует, что живет, когда играет на рояле. Я отложил письмо на простынь. Я прекрасно понимал то, о чем писала Маи, ведь если не брать в расчет то, что девушка была пианисткой, а я рок-исполнителем, то мы с ней в общем-то
одинаково-творческие личности, со своими мыслями и переживаниями. И у нас одинаковый взгляд на многое, происходящее в жизни. Я не отрываясь смотрел на
Маи, а она все так же безмятежно наблюдала за пейзажем за окном. Мне нравилось то, что она не пытается обратить на себя лишнего внимания, не вешается на меня. Я только сейчас понял, что за всю свою жизнь практически не встречал таких женщин. Все предыдущие, так или иначе пытались заполучить меня, пытались
сломить, изменить, сделать удобным, подстроить под себя. Но я не давался и не позволял себя ломать. Не удивительно, что девушки долго не выдерживали и сбегали. Нет, я не был злым или слишком требовательным, просто я хотел оставаться самим собой и ничего не менять в своей жизни. Я готов был бы идти на компромиссы, но лишь при условии, что и с моими интересами будут считаться, но таких почему-то не находилось. В конечном итоге, я оставался один на один со своими проблемами и как правило с разбитым сердцем. Все еще надеясь на лучшее, я пытался знакомиться с женщинами, но это все быстро заканчивалось, и после – я как всегда напивался в баре с Каору и трахал всю ночь какую-нибудь шлюху. И так продолжалось бесконечно долго. Я устал от всей этой суеты, но не признавался в этом даже самому себе. А сейчас, когда я видел перед собой спокойное и даже, как могло показаться на первый взгляд, безразличное лицо Маи, я кажется начинал вновь чувствовать себя живым. Хотя возможно, я опять, в сотый раз, обманывался. Встав с кровати, я подошел к Маи, которая по-прежнему сидела на подоконнике и как будто не собиралась никуда уходить.

Я провел рукой по ее волосам, а потом аккуратно взял за подбородок, поворачивая к себе. Когда я осторожно прикоснулся к ее губам, я вдруг подумал, что давно
никого вот так вот не целовал – спокойно и легко, так как мои поцелуи все больше походили на борьбу, на сплошные укусы с прокусыванием губ и с последующим
слизыванием выступившей крови – эдакая игра в вампира. Мне это нравилось, я любил грубость и резкость, любил вести себя так, а сейчас мне почему-то
хотелось спокойствия. Я вдруг понял, что боюсь сделать Маи больно, боюсь причинить ей вред. Но самое главное, что это внезапное открытие меня совсем не
раздражало. Я не знал от чего так происходит. Возможно, что это наше молчание дало о себе знать. Мы не успели наговорить друг другу глупостей или грубостей
или сказать что-то неуместное или нелепое, мы молчали, а за нас говорили наши глаза и тела. Нам не надо было размениваться на пустые фразы, на лишние слова,
на эти звуки, которые как правило, ничего хорошего не несут в себе. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что не мог сказать Маи ,какая же она
красивая. Ее бледное лицо, тонкая фигура, золотистые волосы, такие мягкие на ощупь, хоть и были покрашены, губы, которые очень хотелось целовать, шея, плечи
– к Маи хотелось прикасаться вновь и вновь, чувствуя прохладу ее кожи под своими пальцами. Девушка откинула свою голову, подставляя тонкую шею под мои
прикосновения. А я уже ни о чем не думал, желая скорее овладеть этим прекрасным телом, почувствовав наконец всю его красоту до конца. Скользя ладонями по спине Маи, я крепче прижимал девушку к себе. Если бы она могла сейчас говорить, то наверное вскрикнула бы от неожиданности, когда я резко взял ее на руки и понес к кровати, но сейчас Маи лишь удивленно распахнула свои глаза, и легкая улыбка скользнула по ее губам. Осторожно положив свою ношу на тесную кровать, я вновь припал к губам Маи, углубляя и удлиняя наш поцелуй. Сейчас я уже чувствовал, как страсть начинает разъедать меня и наваливаться своей тяжестью на мое тело. Когда тонкие пальцы девушки потянули вверх мою футболку, я отстранился и сам снял этот ненужный предмет одежды. Маи провела ладонью по моей груди, поглаживая живот и останавливаясь возле пряжки ремня. Ох, сколько же я выслушал от врачей из-за этого несчастного ремня с заклепками, так как по правилам больницы я должен был ходить в просторной, не стесняющей движения одежде, но я сказал, что не собираюсь ходить в пижамке как псих, поэтому носил свои любимые футболки, джинсы и заклепаные ремни. Сейчас, когда Маи ухмыльнувшись, начала расстегивать его, я еще раз убедился, что правильно сделал, отказавшись одевать больничную одежду, ведь я с ума просто сходил, когда девушка сама расстегивала мои ремни и заклепки. Может, я покажусь кому-то ненормальным, но у меня сносило крышу от этого, я мог часами наблюдать за тем, как тонкие девичьи пальчики пытаются справиться с этой преградой. Обычно, девушки либо начинали смущаться, особенно когда вдруг чувствовали мое возбуждение и сразу же оставляли свое занятие, либо, если попадались развратные девки, больше похожие на шлюх, то они дергали застежки настолько резко, что я и глазом не успевал моргнуть, как на мой член уже натягивали ртом презерватив. Но вот Маи в очередной раз меня удивила, она будто знала, как мне нравится и как следует делать. Она не спеша расстегнула пряжку, затем потянула за молнию на джинсах, при этом все время смотря на меня, не отрываясь. Интересно, о чем она сейчас думала. Просто ее лицо было настолько спокойно, что я вообще не понимал, а она сама-то хочет меня, или ей все равно? Решив не искушать судьбу, я мягко отстранил ладони Маи от себя и стал освобождать ее от одежды, благо на ней ее было не много. Сняв темную рубашку и тонкую майку, я отбросил их в сторону и прикоснулся ладонями к небольшой груди девушки, чуть сжимая ее и поглаживая. Маи прикрыла глаза и выдохнула. Как бы я хотел услышать ее стоны, но мне приходилось довольствоваться лишь ее вздохами, наблюдая за подрагивающими ресницами, чувствуя лишь трепет ее тела, но не слыша ничего. Я не запомнил в какой момент, мы отдались своей страсти полностью,
наплевав на все преграды и предрассудки. Помню лишь, как мысленно поблагодарил Каору, который как-то притащил мне пачку презервативов, сказав при этом, что она мне пригодится, если я захочу трахнуть какую-нибудь милую медсестричку.

Я потерял счет времени, уже тогда, когда наши губы столкнулись в неистовом поцелуе, а пальцы сплелись воедино, сжимаясь до боли. Мыслей в голове не
осталось в тот момент, когда я почувствовал, как Маи принимает меня, раскрываясь и подаваясь навстречу. Резкими движениями я толкался в ее тело,
заполняя собой до конца, проникая все дальше, сгорая от невозможности закричать о том, что я сейчас чувствую. Когда ногти Маи царапнули мои плечи, а она сама прижалась ко мне крепче, двигаясь мне навстречу и дрожа всем телом, я не выдержал и сорвался. Разрядка была яркой, обжигающей, я бы даже сказал,
ослепительной. Капельки пота скользнули с моего лица вниз по шее, но я даже не стал их смахивать, так как руки еще дрожали, а шевелиться не хотелось вообще.
За столько лет своей жизни, я так и не научился определять, когда женщина симулирует оргазм, так как вообще как-то не задумывался над этим, но сегодня
мне почему-то было принципиально важно знать, дошла ли Маи до конца. Хотя я был уверен, что у нее все получилось, судя потому, как сильно она меня сжимала в себе, а потом дрожала всем телом и вдруг резко расслабилась. Но я был бы не я, если бы не потянулся к блокноту и преодолевая дрожь в пальцах, не написал там
свой вопрос, который многие сочли бы не приличным.

«Ты до конца или как?»

Маи ухмыльнулась и закатила глаза, качая головой.

«С тобой не получилось бы не до конца. Ты ж бешеный» – и Маи снова улыбнулась,откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Я провел пальцем по ее губам, легко, будто бы касался не кожи, а крыльев бабочки, боясь стереть пыльцу с ее бледных крыльев. Это был самый странный секс
в моей жизни – без слов, без стонов, без криков, но ощущения, при этом были, пожалуй, во много раз острее тех, что испытывались мною до этого. Было
удивительно, не говорить друг с другом, лишь слушать тихое дыхание Маи и стук своего сердца, которое сейчас почему-то предательски дрогнуло, будто бы пытаясь сказать мне, что я не должен вот так вот оставлять то, что происходило между мной и Маи. И я понял, что мне хорошо, что мне спокойно, что именно сейчас я чувствую себя в безопасности, и я точно знаю, что Маи особенная и другая. Откуда я это взял, я и сам не понимал. Решив не копаться в себе мучительно
долго, я обнял Маи и прижав ее к себе, закрыл глаза и вскоре уснул.

Очередное пасмурное утро, снова ветви яблони шелестят за окном своими листьями и снова боль в горле. Мне сказали, что сегодня ко мне придет врач, и я смогу
начать говорить, точнее попробую что-нибудь сказать. Я ждал этого момента, не смотря на свой страх, мне очень хотелось снова почувствовать вкус различных
слов, ощутить их своими губами, и конечно мне хотелось петь, но с этим, по словам врачей, придеться еще немного повременить. Но еще больше, в то серое
утро, мне хотелось увидеть Маи, которая по своему обыкновению вновь ушла, так и не дождавшись моего пробуждения. После нашей ночи, когда мы стали единым целым, я понял, что хочу продолжить свое общение с этой девушкой, но я боялся сделать шаг навстречу, так как неудачи предыдущих отношений здорово подкосили мое доверие к женщинам. Но мне хотелось надеяться, хотелось верить в то, что я не ошибся на этот раз. Преодолевая утреннюю слабость, я встал с кровати и направился в душ. Приведя себя в порядок, я прошел обязательные процедуры, выпил все те лекарства, которые мне были нужны, мужественно вытерпел какой-то противный укол и направился в палату к Маи. Я решил, что скажу, точнее напишу ей о том, что чувствую. Я не мог еще точно сказать, что это такое, но это новое ощущение было приятным. Во всяком случае, мне хотелось общаться с Маи регулярно. Я постучал, но мне никто не ответил, я стукнул погромче, но ничего не изменилось. Я толкнул деверь, но она не поддалась, так как была закрыта.

-И что за ерунда,– спросил я себя мысленно – Какого ж хрена-то?

Я не мог поверить в то, что Маи куда-то ушла, не попрощавшись со мной. Да и не могли ее выписать еще. Мои размышления прервал голос медсестры.

-Ниимура-сан, вам записку просили передать, – и она протянула мне сложенный вдвое листочек.

Я уже знал от кого это. Отойдя к окну, я развернул записку и начал читать.  Вопреки моим ожиданиям, там было слишком мало написано.

«Кё, ты удивительный. И хоть я тебя совсем не знаю, мне было очень интересно с тобой. Ну а за твою чувственность и страсть, отдельное спасибо» – и смайлик. Я
ухмыльнулся.

-Во дает, в своем репертуаре, – подумал я, но вдруг сорвался с места и не слушая гневных криков врачей, выбежал на улицу. Я оглядывался по сторонам, ища Маи,
уверенный, что она ушла совсем недавно.

Вокруг было тихо, лишь легкий ветер шевелил деревья. Пациенты еще не вышли на прогулку, так как было еще ранее утро. Мотая головой из стороны в сторону, я
надеялся увидеть ту, которую так искал сейчас.

И вдруг мой взгляд упал в сторону пруда. Мое лицо озарилось улыбкой. Впервые за долгое время, я искренне улыбался. Я пошел по дорожке и вскоре спустился к
воде. Там, у самого края берега, поросшего осокой, стояла Маи. Я обратил внимание, что бинты с ее шеи были сняты, а горло было прикрыто лишь мягким
легким шарфиком. Я осторожно тронул девушку за плечо. Она обернулась, легкая улыбка тронула ее губы, словно луч восходящего солнца пробежал по водной глади. Ей очень шла эта едва заметная улыбка. Сжав ее руки, я пытался силой мысли передать то, что чувствовал сейчас, а в голове моей крутился один единственный вопрос:

-Неужели ты бы ушла не попрощавшись и не оставив мне никаких координат? Куда ты
вообще всегда убегаешь?

Вспомнив о том, что именно сегодня мне можно начать говорить, я кашлянул и собрался уже сказать хоть что-нибудь, но в тот момент когда мои губы
раскрылись, чтобы просто позвать Маи по имени, девушка приложила свой палец к ним и замотала головой. Я в недоумении смотрел на нее. Она вытащила из кармана какой-то листок и быстро что-то нацарапала карандашом. Потом она отошла от пруда чуть дальше и повернулась ко мне спиной, а я начал читать.

«Кё, давай так – все то, что между нами произошло ни к чему никого не обязывает, но ты очень интересен мне. Поэтому, давай без лишних слов – на этом
месте я улыбнулся, каков сарказм – все решим. Если нам не стоит больше видеться, то просто уйди, ну а если…» – здесь письмо обрывалось. Я не знал,
почему Маи не дописала его, дав мне свободу действий, но мне показалось, что я знаю точно, что мне нужно сделать.

Я сделал из листочка самолетик и пустил его на воду, наблюдая за тем, как он мягко опустился на прозрачную поверхность, становясь похожим на большой
лепесток яблони. Я медленно подошел к Маи и обнял ее за плечи. Я не видел ее лица, но я надеялся, что она улыбалась. Прижимая ее к себе, чувствуя запах ее
духов, чувствуя, как щекочут меня ее волосы, я хотел верить в то, что не ошибся на этот раз. Но как известно, лишь время способно показать нам, ошибались мы в
тот или иной момент своей жизни или сделали все правильно.

С яблонь медленно осыпались лепестки, покрывая поверхность пруда, будто снегом. Мне наконец-то стало спокойно, стало хорошо. Возможно, это всего лишь
предвкушение того, что через совсем короткое время, я снова буду говорить и петь. Но как бы там ни было, я знал точно лишь одно. Сегодня я выброшу свой
блокнот в мусорное ведро, и туда же отправится блокнот Маи, а может мы сделаем из этих листочков самолетики и будем пускать за окно. Но когда вечер опустится на наши плечи, я скажу Маи то, что чувствую, пусть это будет банально и даже, возможно, пафосно, но меня ничто не остановит в этот момент, разве что поцелуй или её прохладный палец, прижатый к моим губам. Я верил в то, что наш молчаливый мир разрушится сегодня, и наша вынужденная немота уйдет навсегда, утонет на дне пруда, подобно тому бумажному самолетику, что несколько минут назад был в моих руках.

Жизнь – это связь моментов и мгновений,  в течение которых совершаются поступки и повторяются привычки. В то же время жизнь – это поиск вопросов и ответов, которые следует собрать воедино словно мозаику, чтобы увидеть картинку.

Но об этом не задумывался Элиасс, бредя по улице и  надувая пузыри из мятной жвачки. Он вообще любил мятную жвачку. Она приносила свежесть, как будто поел снега или упал в него. Наверное, такое сравнение было обусловлено его тягой к зимнему времени года, когда идешь в минус двадцать девять, например, без шапки и ловишь головой и лицом падающие с хмурого неба хлопья снега. Хотя, пареньку небо хмурым никогда не казалось. Да, оно могло плакать или светится от радости, но не хмурится или сердится. Может, это и казалось какой-то детской и нелепой выдумкой, но юноша действительно в это верил. Он просто был склонен к придумыванию различных закономерностей, чтобы в них жить и свято в них же верить.

Вот о чем думал Элиасс, шествуя по бордюру тротуара, засунув руки в карманы, смотря в небо и надувая все те же пузыри из мятной жвачки. И все бы хорошо, если бы он чуть не врезался в фонарь. И «чуть» лишь потому, что его дернул за руку какой-то парень. Поскольку Элиасс был в неком состоянии апатии, он не сразу понял, что его куда-то тянут, а понял уже тогда, когда попал в объятия своего спасителя, на которого так «удачно» рухнул. В том, что это именно объятья, Элиасс был уверен, поскольку чувствовал горячее дыхание на своих каштановых волосах со стороны затылка.

- Ну, ты и тяжелый, – прохрипел незнакомец.

Элиасс лишь фыркнул:

- Тебя никто не просил стягивать меня с бордюра.

- Не мог же я позволить тебе стукнуться твоим милым личиком о фонарный столб. Он бы не пережил этого поцелуя, – съязвил в ответ спаситель-на-свою-голову.

- Хочешь сказать, что ревнуешь? – усмехнувшись, поинтересовался «пострадавший», хотя сам не вылезал из объятий.

- Сдался ты мне, – в тон ему парировал второй, гордо дернув подбородком.

- И вообще, пусти меня, – Элиасс дернулся от парня, буквально выпархивая из цепких рук, и только сейчас заметил, что спаситель-то выше его и, наверняка, старше.

Хотя укола совести не последовало. Любитель мятных жвачек и сам иногда задумывался об избирательности его сознания, но сейчас явно было не до того, поскольку насмешливое выражение глаз собеседника привлекло его пытливое внимание. А ведь глаза и впрямь были необычные. Обрамленные угольно-черными ресницами. Ядовито-зеленые. Шатен отмел мысль о том, что это настоящий цвет глаз, но, присмотревшись, понял, что это не линзы, а действительно натуральный цвет, идеально подходящий под черные, словно мазут, коротко стриженые волосы.

- Чего ты на меня уставился? – юноша, похоже немного смутился от такого пристального рассматривания. Элиасс же словно и не слышал несколько недовольного вопроса, а если и услышал, то запоздало. Он поморгал, отгоняя странное наваждение, и, для пущей вероятности, даже потряс головой, после чего уже посмотрел на оппонента:

- Как тебя зовут? – и тут же почувствовал нелепость ситуации, но мигом приказал себе откинуть посылки здравого смысла куда подальше.

Парень, кажется, удивился такому вопросу, ибо только что они довольно-таки «мило беседовали», но все же, решил ответить:

- Адриан. Можно Анри.

- А я Элиасс.

- Похоже на женское Элис, – хмыкнул новый знакомый. – Я буду называть тебя Элли.

- В смысле? – выдавил мученическую улыбку Элиасс, надеясь, что ему послышалось такое наглое заявление.

- В самом обычном смысле, Элли, – на этот раз все лицо шатена стало страдальческим. А Адриан, увидев это, рассмеялся. В принципе-то беззлобно и даже заразительно, потому что Элиасс тоже засмеялся. Так они смеялись несколько минут. Вроде бы и не было ничего смешного, но смех Анри был настолько приятным, что хотелось смеяться вместе с ним. Казалось, что если он засмеется во время тех же похорон, то все скорбящие тоже рассмеются.

Но всему есть конец, который наступил и для этого заразного действа.

- Ты не будешь называть меня «Элли», – серьезным тоном, не терпящим возражений, объявил шатен, когда они привели в норму дыхание.

- Конечно, Элли. Не вопрос, – только и улыбнулся Анри на это, казалось бы, твердое утверждение. Элиасс же в душе пообещал, что обязательно отомстит подлецу.

После того дня парни стали много общаться, назначая местом встречи фонарь, с которого и началось их знакомство. Часами гуляя по парку, они разговаривали на самые разные темы и даже иногда вступали в спор, в котором не забывали острить. Им было весело и легко друг с другом. Они ходили в кино, где смеялись над комедиями и страшилками, пили кофе и чаёвничали в одном и том же кафе, развлекались в парке аттракционов… Словом, просто отдыхали, находясь рядом. Со временем их общение ограничивалось не только прогулками, но и походами в гости, которые в свою очередь плавно перетекли в ночёвки. В общем-то, парни теперь почти жили друг с другом. Некоторые даже думали, что Элиасс и Адриан встречаются, но этих некоторых юноши переубеждали холодным тоном, пресекая такие мысли на корню

Анри намного чаще ночевал у Элиасса, чем шатен у него. И Адриан невольно стал замечать привычки своего друга и мелочи в его поведении. Например, удивительную тягу к мяте и шоколаду. Любимым мороженым Элли оказалось именно мятное с кусочками шоколада внутри. Из напитков шатен больше всего любил чай. Он пил его в горе и радости, здравии и болезни. Да, это звучало как глупая клятва в церкви во время свадьбы, даже в мыслях звучало глупо, но именно эти слова точнее всего отражали фанатизм Элли к этому напитку. Так что, Анри про себя называл Элиасса чаефилом.

Хотя, конечно, Элиасс пил не только чай. В один из вечеров он угостил Анри таким напитком как бханг. К слову, бханг – это алкогольный напиток, сделанный из конопли. Шатен рассказал Адриану об этом, пока разливал вышеупомянутый напиток в рюмки. Звякнув стеклянной посудой, они выпили на брудершафт. Потом еще раз, и снова, и снова… Так утекло полбутылки. Язык у обоих парней развязался, они о чем-то болтали до глубокой ночи и смеялись даже над самыми глупыми шутками друг друга. От алкоголя им становилось жарко. Они открыли окно, но даже свежий ветер осенней ночи не давал необходимой прохлады двум телам. В итоге юноши уселись на пол в одних штанах, продолжая пить необычный напиток.

Ближе к четырем утра у Элиасса стали слипаться глаза. Он, сладко зевнув, положил голову Анри на плечо, но, будучи в состоянии нехилого алкогольного опьянения, промахнулся и плюхнулся на колени друга, тут же заснув. Брюнет же несколько непонимающе уставился на уснувшего собутыльника и, почувствовав какой-то непонятный прилив нежности, растрепал ему волосы. А еще где-то спустя полчаса, немножко протрезвев и встав на ноги, Адриан перекинул друга через плечо и потащил в спальню, где, уложив незадачливого алкоголика на постель, раздел его и накрыл одеялом. Но не тут-то было. Элиасс приоткрыл глаза, явно плохо соображая, и притянул к себе Анри, который уже собирался идти спать на диван. Шатен оказался на удивление сильным, даже несмотря на свое состояние, так что брюнет фактически навис над ним.

- Элли..? – только и смог выдавить Адриан от резкой смены дислокации.

- Тсс, – Элиасс приложил палец к губам друга, прося замолчать.

- Но… – вновь попытался воспротивиться зеленоглазый, на что шатен лишь тихо зашипел, буквально взглядом своих серых глаз приказав прекратить. Когда сопротивление было подавлено, Элиасс притянул к себе Адриана, обнимая за шею, и неуверенно коснулся своими губами его губ.

- Анри… не уходи… – почти неслышно прошептал он, вновь припадая невесомым поцелуем к горячим от алкоголя губам.

После этих обычных слов, этих невинных поцелуев и робкой улыбки Элиасса у Адриана словно произошел срыв. Как будто он всегда мечтал прикоснуться к коже друга, провести кончиками пальцев, ощущая пульсирующие сосуды под ней. Словно мучил себя снами о том, чтобы целовать эту кожу, заставляя ее обладателя рвано дышать и метаться по кровати. Будто изнемогал от желания кусать губы шатена от страсти, оставлять засосы на ни в чем не повинной шее, ловить каждое движение податливого тела на встречу. Точно жаждал завладеть этим телом, подчинив его себе, своим прихотям… Анри сам не ожидал от себя и от шатена столь сильной страсти и столь же интенсивной отдачи на любые незначительные движения и ласки. Дыхание перехватывало от совершаемых действий, как от прыжка с небоскреба: вот ты летишь, тебе страшно, но ты знаешь, что у тебя есть парашют, а когда он не раскрывается, понимаешь, что вот он конец… И в этот момент тебя ловят такие до боли знакомые руки, прижимают к себе и успокаивают…

…Когда Адриан проснулся, время было уже за полдень, солнце слепило в глаза, а потому парень щурился. Голова жутко раскалывалась, губы и спину саднило, а в горле было до удушающего сухо. А заметив в своих объятьях обнаженного Элиасса, ему вообще захотелось выть, но брюнет себя пересилил и попробовал разбудить друга.

- Элли, – хриплым шепотом позвал он шатена. Ноль. Никакой реакции. – Элли, вставай… Давай, уже день… – снова игнор. Ладно, тогда тяжелая артиллерия. – Элли, мы опаздываем на… хм… твой любимый фильм, – ласковым и вкрадчивым шепотом на ухо, а потом легкий поцелуй в веко.

- Что…? – пока еще не проснувшись, поинтересовался ничего не подозревающий Элиасс. Он открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на говорящем. Через несколько секунд шатен резко сел, похоже, до слуховых рецепторов дошли слова. – Что?! Как опаздываем?! Почему ты не разбудил?! – снова резкое движение, от которого юноша морщится и спешит лечь на место. – Что ты со мной сделал, подлец?

- А ты ничего не помнишь? – удивился в свою очередь Анри.

- А что я должен помнить? Ну, накидались алкоголя, потом болтали полночи, а после ничего не помню, – он схватился за голову, лишний раз подтверждая подозрения Адриана о том, что шатен все же выпил гораздо больше. – Может, ты помнишь, что было вчера вечером? – с некоторой надеждой.

- Нет. Ничего. Вечер вообще вылетел из памяти, – поспешно уверил его брюнет.

- А… вот как… – немного расстроено протянул Элиасс, после чего улыбнулся. – Ну, значит, ничего важного не произошло. Чай будешь?

- Буду, – кивнул зеленоглазый, чувствуя какое-то облегчение.

Шатен с трудом покинул кровать, хватаясь за поясницу и голову руками.

- Черт! Как же я так приложился?! И обо что…? – тихо возмущался чаефил, гремя посудой на кухне.

Адриан же поудобней улегся на развороченной постели и задумался: «Почему Элли так легко воспринял эту боль в пояснице, свою наготу и мою полуобнаженность? Неужели и вправду ничего не помнит? Неужели можно не волноваться, а просто сделать вид, что ничего не было? Да и вообще, разве что-то было? Нет-нет, Адриан, ты вообще о чем? Просто утро после отличной пьянки с другом. Не более». Вздохнув на этой ноте, парень встал с простыней и поплелся в зону пропитания, где Элиасс, похоже, увлекся, поскольку уже варганил завтрак.

- Надел бы на себя что-нибудь, – буркнул Анри, подходя к столу и садясь на стул.

- Можно подумать, вид обнаженных парней тебя возбуждает, – фыркнул в ответ шатен.

«Так-то нет, но вот ты скоро напросишься на еще один раз такими темпами», – мысленно предупредил Адриан Элиасса. Но тот, безусловно, услышать этого не мог, а потому молчал.

Наступила тишина. Обычно она была уютной и абсолютно нормальной, но в этот раз, очевидно, поменяла репертуар. В конце концов, тишина – та же девушка – сделает все, лишь бы обломать.

- И что ты готовишь? – решил разбавить молчание брюнет.

- Омлет жарю. С колбасой и помидорами, – флегматично ответил шатен и обернулся. – Последишь немного? Я, пожалуй, все же оденусь.

- Стыдно стало? – хмыкнул брюнет.

- Нет. Холодно, – пожал плечами Элиасс, выходя из комнаты. Анри проводил его задумчивым взглядом, после чего отлепил свою персону от мягкой обивки стула и встал около плиты. Он стоял около нее минуту, две, три… И тут его осенило: он же НЕ умеет готовить. И вот, воззрившись на неудавшийся кулинарный шедевр, брюнет  решил пойти к Элиассу, тот ведь точно знал технологию приготовления.

Адриан внимательно осмотрел плиту и, к своему счастью, смог выключить нужную конфорку. Справившись с этой задачей, парень пошел на поиски друга. Впрочем, долго искать не пришлось. Увидев приоткрытую, пусть и немного, дверь, горе-повар вошел в ванную, где, услышав скрип двери, к нему обернулся Элли. Раздался тихий разочарованный вздох зеленоглазого: «Действительно… А чего ты ожидал, Анри? Что он будет принимать душ, оставив дверь открытой? Ну, Элли же не идиот. Признайся, что ты просто хотел посмотреть на него в душе. Просто признайся в этом. Анри, дорогуша, да ты влип по полной программе. Поздравляю. Но об этом ты подумаешь позже… Сейчас советую вспомнить, зачем ты сюда пришел».

Элиасс же во время размышлений Адриана выжидающе на него смотрел и, скорей всего, ждал объяснений. Шатен уже оделся, правда, не успел расчесаться, а застали его вообще за чисткой зубов.

Так они стояли небольшой промежуток времени, в течение которого Элли терпеливо смотрел на Анри, а тот собирал крупицы здравого смысла на ответ.

- Я вспомнил, что не умею готовить даже омлет, – наконец нарушил тишину брюнет. Его друг помахал ему кистью, снова поворачиваясь к раковине и давая понять, что сейчас придет, только зубы дочистит.

Анри никуда не ушел и ждал Элиасса, облокотившись плечом о дверной косяк. Через пару минут чаефил закончил умываться и пошел к выходу из ванной. Он до сих пор не расчесал волосы, явно больше волнуясь за участь своей кухни.

- Показывай проблему, а не стой около стены. У тебя плохо получается играть роль дверного косяка, – бросил шатен зеленоглазому, хватая его за руку и таща к плите. От этого незамысловатого прикосновения Анри заулыбался, даже забыв, что его могут отсчитать за испорченную провизию.

- Ну, как ты умудрился? Мм? – Элиасс тяжело вздохнул, смотря на пригоревшее пропитание. – Ты же мог хоть с горячей конфорки убрать сковородку… Горе ты мое луковое, – он покачал головой, потом выкинул эти угольки и замочил посуду.

- Прости. Я на тот момент забыл о своей бездарности на этом поприще, – усмехнулся Анри, подчеркивая свою неискренность в раскаянии.

- Тосты с джемом будешь?

- Буду.

Элиасс никогда не злился. По крайней мере, Адриан этого не видел. Шатен почти во всех случаях был спокойным, флегматичным и, наверное, уставшим. «Почти» именно из-за той ночи после бханга. Хотя, говорят же, что «в тихом омуте черти водятся». Правда, Элиасса вряд ли можно было назвать омутом, скорее неторопливой рекой или неподвижным озером. Но дело даже не в этом… Просто он представлял из себя очень апатичного человека, настолько апатичного, что когда Анри первый раз его увидел, то подумал, что перед ним аутист. Порой казалось, что ему все безразлично и неинтересно, но Элиасс тут же опровергал такое мнение, тепло улыбаясь говорящему или выдавая какую-нибудь шутку.

Вот и сейчас, шатен не злился по поводу сожженных продуктов и испорченной посуды, а просто намазывал на горячие свежие тосты джем, отрешенно смотря в окно. Словно не ему отмывать потом последствия катастрофы из-за отсутствия кулинарного таланта у Адриана.

- Элли, у меня аллергия на апельсиновый джем, – сказал брюнет, наблюдая, как уже две трети тостов были утоплены в оранжевой жидкости.

- А… да. Точно. Клубничный? – у Элиасса на лицо были все признаки долгого отсутствия в реальности, вернее, на его лице отразилась некоторая неловкость от того, что он забыл об аллергии друга.

- Ну, давай клубничный, – кивнул Анри, ободряюще улыбнувшись несколько оробевшему другу, который поспешно стал открывать вышеупомянутый соус, но, как это обычно бывает, он дернул за крышку слишком резко и уляпал свою ладонь в джеме. Разумеется, Элиасс начал также торопливо слизывать сладкую массу. Не пропадать же добру. И в данный момент Адриану безумно захотелось сделать что-нибудь из ряда вон выходящее. «Наверное, это все из-за его лица. Он такой забавный, когда ему неловко», – успел подумать брюнет прежде, чем припасть губами к губам друга в сладком от джема поцелуе. Хотя, тяжело было назвать это поцелуем. Разве что, это было похоже на поцелуй со стеной: шатен на него не отвечал, скорее всего, был ошарашен происходящим. Поэтому Анри просто педантично сцеловывал с его губ вязкий джем. Вообще, это довольно-таки редкое зрелище – увидеть ошарашенного флегматика. Но ведь флегматик на то и флегматик, что быстро очухивается от любой ситуации. Этот раз не исключение. Элиасс притянул Адриана к себе, придерживая его за затылок и шею, чтобы не дать опомниться, а сразу утопить в новом поцелуе, достаточно сдержанном, но от этого не менее нежном.

Когда же эта в прямом смысле сладкая пытка окончилась, шатен отпустил друга и продолжил намазывать джем на тосты. Как будто ничего не произошло. Не было тяжелого дыхания и трепетного касания губ о губы. Не было этого самого джема между сплетающихся языков. Впрочем, брюнету вполне быстро удалось вернуть самообладание после такой картины. Он просто сказал:

- А говорил, что не помнишь.

- Не помню, – спокойно ответил Элиасс.

- А это что тогда было? – удивился Анри.

- Минутный порыв. Вполне обычное дело. Когда два человека находятся слишком близко, и при этом их либидо не находит выхода, люди совершают странные поступки, – шатен неопределенно повел плечами, показывая этим, что над случившимся не нужно задумываться.

- У тебя все и всегда так просто, – буркнул Адриан, взяв в руки один из тостов и дегустируя его.

- К чему анализ ситуации, когда ей можно просто насладиться? – Элиасс устало улыбнулся.

- Если так… – брюнет встал из-за стола, оставив тост на тарелке, и подошел к другу, склоняясь над его лицом. Но другу ли теперь? – Если все так, как ты говоришь… – шепчет прямо в мягкие губы. – Будешь со мной встречаться?

Каждый шаг на пути жизни: вперед или назад, вправо или влево – всегда несет за собой последствия. Если задумываться над ними, то можно утонуть в собственных страхах, которые вполне себе могут преобразоваться в паранойю. Тяжело пробиваться сквозь толщу воды. В ней невозможно бежать, можно лишь медленно брести, погрязая в тоске, отчаянии и унынии. Это и есть море жизни. Нелегкий путь, конец которого порой желанен. Хочется уже увидеть то, к чему ты идешь все это время, но одновременно ты этого страшишься. Все из-за этого водного пространства, оказывающего давление на все твое существование.

Но Элиассу и Адриану не захотелось скитаться, пробиваясь сквозь толщу воды. Им нужна была свобода. А свобода – это воздух. Воздух, которым дышишь, в котором можно летать. Да… полет. Полет над водной гладью, которая будет сверкать от солнечных лучей, радуя глаз и скрывая в этих бликах скитающихся бедняг, так и не понявших сути свободы…

Пояснения:

1. Гемофаг – это не вампир. Да, гемофаги питаются кровью, но отнюдь они не живут вечно и не могут сделать гемофагом другого. Ну и, следовательно, остальной бред про вампиров также на них не распространяется.
2. Делинквент – нарушитель; в праве термин, используемый для обозначения лиц с социально отклоняющимся поведением (преступников и др.).
3. Деликт – проступок, правонарушение. Здесь используется как название для эры, чтобы показать насколько в то время прогнила сущность людей.
4. Крамола – заговор, мятеж, нечто запретное.
5. Имаго – бабочки, зимующие во взрослом состоянии.

Пролог. Странные делинквенты.

Спустя долгие годы эволюции наступила Новая эра – Деликт. И как любой другой эре, этой тоже нужен был хозяин. Им оказалось человечество. Но и человечеству нужен лидер, которым впоследствии стал Теуфел Финстер. Под его троном находится куча трупов тех, кто мешал ему на пути к власти. Куча смердящих тел, изъедаемых личинками и плесенью. Всего лишь мусор, не понимающий нового мира, Новой эры.

В большинстве случаев новая эра предполагает, что найдется тот, кто свергнет прежнего правителя. Обычно даже сочиняют какое-либо предсказание. Новую эру это тоже не обошло.

Должны были появиться двое, склонные и способные к массовым убийствам. И их искали в течение нескольких лет. Они уже тогда были обречены на обнаружение.

Через несколько лет их действительно нашли, но на тот момент еще не состоявшиеся делинквенты были детьми, поэтому за ними стали следить, пока…

В тот день загорелся красный сигнал тревоги, и трезвонила сирена, как в каком-нибудь дешевом фильме в начале чрезвычайного положения. Человек в форме главного сотрудника службы слежения за опасными объектами шел сквозь паникующую толпу и вошел в кабинет правителя Новой эры.

- Служу Деликту, – официально поприветствовал человек правителя.

- Неужели произошло то, чего мы ожидали? – равнодушно поинтересовался Теуфел.

- Да. Второй объект сказал первому те слова, о которых говорило предсказание.

- Уничтожить, – также безразлично приказал Финстер со скучающим видом.

- Будет исполнено, – человек поклонился и ушел.

* * *

И уже через несколько часов дом делинквентов пылал пламенем. Доносились истошные и предсмертные крики ни в чем не повинных людей, живущих в этом доме. Не щадили никого. Дом сжигали дотла, выбегающих людей просто убивали.

Но детям удалось скрыться…

Приступ первый. Открывая шторы…

- Сегодня обещали шторм, – проговорил человек, сидящий у окна и приоткрывший шторы. На улице ветер рвет листву с деревьев, и дождь с огромной силой и ненавистью хлещет по стеклу. Словно желая сдуть все с лица Земли. Очистить ее. Омыть от человечества.

Второй парень лишь усмехнулся на слова:

- И что? Обещали и конец света.

Мрачная тишина и темнота в комнате. Не похоже на обычную посиделку двух друзей. Слишком ярко и неприветливо сверкают отблески грозы на стенах, освещая два силуэта. Юноши смотрят друг на друга безразлично, но первый почти сразу понимает намек и закрывает шторы.

- Не думал, что наша встреча пройдет так. Спустя четырнадцать лет, – тяжелый вздох разнесся шелестом по комнате. Словно поддуваемые ветром листья несутся по полу, играя в догонялки.

- А не все ли равно? – неопределенный хмык, как бы насмехаясь над наивностью друга.

- Да ты ни капли не изменился, Лукс, – сидящий у окна поставил локоть на кухонный стол, подпирая лицо ладонью.

- Кто бы говорил, Рант? Сам-то все тот же сентиментальный романтик, – хотя слышно, что второй этому даже рад.

- Я сентиментальный романтик? Не я же признавался тебе в любви.

- Мы тогда были детьми, – отмахнулся Лукс с настолько серьезным лицом, что сразу видно, что лжет и не краснеет.

- Ну, конечно. Я не сомневался, – Рант встал из-за стола. – Выпить не хочешь? – бокалы в одной его руке весело звякнули, а в другой уже красовалась граненая бутылка замечательного французского коньяка.

- Мог и не спрашивать. Ты же знаешь ответ и сам, – все та же насмешливость в тоне, но уже как-то мягко и дружелюбно она звучит.

* * *

Некоторое время спустя, Рант поднялся на крышу, где пресвободно гулял штормовой ветер. Лукс уже спокойно спал на кровати в обнимку с бутылкой, так что, его друг вполне мог позволить себе такую оплошную вольность.

Встав на край крыши, парень стал гулять по нему, расставив руки в стороны, чтобы держать равновесие. Как-никак внизу высота двадцати этажей. Сдуваемый порывами ветра и поскальзывающийся на мокрой поверхности, юноша умудрялся не падать вниз. Его ядовито-зеленые волосы потемнели от дождя и хлестали по лицу. Наконец, Рант слез и сел на бетонную плиту, находившуюся на крыше и замещающую скамью. Он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Одежда была настолько мокрой, словно искупался в море, и также липла к коже, но парень даже получал от этого удовольствие.

Вдруг кто-то приоткрыл дверь, которую новый порыв ветра с силой ударил о стену, разбив в щепки. Рант попытался рассмотреть гостя его крыши, но налипшие волосы и ливень мешали что-либо разглядеть, и он ляпнул наугад:

- Лукс, это ты?

Ощущение не обмануло, это был его сероволосый друг, быстрым шагом подходивший к нему. В рубиновых глазах Лукса не было упрека, его руки дрожали. Он обнял Ранта за шею, утыкаясь носом ему в плечо:

- Почему ты здесь? – спросил, а на душе уже были странные и пугающие мысли. Его мрачный друг ничего не рассказывал о прошедших четырнадцати годах.

- Не хотел тебя напугать. Просто погода хорошая, – холодно ответил. Словно они поменялись местами. Только что Лукс смеялся над своим другом, что тот сентиментален, а теперь Рант смеется над его нелепым страхом.

- А если бы что-то случилось? – несколько подрагивающим голосом. Боится за него.

- Но ведь ничего не произошло.

- Да… – второй парень опустился на плиту рядом с самым близким ему человеком. Возможно, любимым человеком.

Так они и сидели под рвущими штормовыми порывами ветра и леденящим душу ливнем, смотря куда-то далеко в небо…

* * *

На следующее утро Лукс заливался кашлем, а между приступами проклинал своего друга на весь дом. Рант же спокойно слушал заболевшего, снисходительно улыбаясь и заботливо укутывая его в плед. Он даже в шутку чмокнул Лукса в висок, от чего у того подскочила температура, поднялось давление, и скулы полоснуло алым.

- А где ты был все эти четырнадцать лет? – наконец задал сероволосый волновавший его вопрос.

- Где был, там уже нет.

- Не скажешь?

- Нет.

Тишина явно повесилась в этой комнате, ибо задержалась тут до неприличия долго. Молчание давило на психику, подавляя всякое желание улыбаться. А неизвестность добивала различными догадками. Звонок в дверь словно разрядил обстановку. Рант пошел открывать дверь как хозяин квартиры. Щелкнул замок. Скрипнула дверь…

- Амарантайн Гифт! Я так скучала! – послышался грохот тел о деревянный пол. Лукс подскочил со стула и примчался в коридор. На его друге лежала темноволосая девушка и смеялась. Наконец она встала, мотнула своей головой, частично убирая челку с глаз, и лучезарно улыбнулась сероволосому. – Привет, Луксариан Грау. Давненько не виделись.

- Девушка, Вы, блин, кто? – удивленно спросил парень, помогая несколько оглушенному Ранту встать с пола. Девушка обиженно надула губы и топнула ногой на такую реакцию.

- Лукс, это же Микал Лёгнер, – сдавленно прохрипел хозяин квартиры в объятиях своего друга.

- Микал? Ты хотел сказать «воительница Мик»? – Лукс хихикнул в плечо зеленоволосого, смотря на подругу детства. Конечно же, он ее узнал. Только у Микал Лёгнер была такая белая, словно жемчуг, радужка глаз и такие черные, каскадом спускающиеся волосы, сравнимые в глубине цвета лишь с агатом. Ее бледная, будто бы у призрака, кожа замечательно подчеркивала ее худобу и аккуратные формы, утянутые в темно-лиловый комбинезон, не очень-то подходящий под ее аристократичные черты лица.

Пока Лукс рассматривал Мик, она улыбалась ему как раньше: просто и непринужденно.

- Так, чего вы тут зависли? Пойдем, прогуляемся. Держу пари, вы уже и забыли, как здесь все выглядит, – Микал подмигнула парням и, развернувшись к ним спиной, добавила: – Жду вас обоих около дома. Через пятнадцать минут, чтоб спустились, – и, что-то весело насвистывая, она выскочила из квартиры, скатываясь по перилам.

Парни переглянулись, после чего рассмеялись и пошли собираться.

Одеваться пришлось в одежду Ранта, поскольку вчерашняя одежда еще не высохла. Промокла же насквозь. В голову Лукса прилетели джинсы и свитер, а в слуховые рецепторы Амарантайна после этого летели фразы, рассказывающие о том, какой он идиот, чтобы кидаться в людей. Успокоившись и одевшись, сероволосый сел на стул. От нечего делать, он стал рассматривать своего друга, пока тот надевал на себя одежду. Несильно выделяющаяся мускулатура, подтянутый живот. А выступающие ключицы, которые открыла водолазка, держащаяся на плечах, говорили о стройности парня. Вообще, Рант был несколько худощав, но это, в принципе, его даже украшало. Коротко стриженные ядовито-зеленые волосы отлично подходили к изумрудным глазам и несколько усмехающейся улыбке. Проколотые бровь, губа и ухо говорили о бунтарской натуре этого человека. Взгляд задержался на губе друга, из которой текла кровь. Наверное, когда Микал прыгнула с объятьями, она задела колечко в губе зеленоволосого и, случайно, дернула его.

Вид крови затуманил сознание Луксариана. Он подошел к другу и слизнул жидкость с его губ тогда, когда тот хотел что-то сказать, поэтому язык Лукса скользнул в рот Ранта, где встретился с его языком. Получив новые ощущения, Грау прикрыл глаза и обнял Гифта за шею, притягивая к себе. Он никогда не целовался и плохо представлял, что делает, но и останавливаться тоже не собирался. Амарантайн же был удивлен поведением друга, поскольку сам крови не заметил. Сопротивления начались в тот момент, когда Лукс стал откровенно и жадно целовать его. Как-никак он целуется с парнем, который является его лучшим другом. В конце концов, Гифт сдался и позволил насиловать свой рот столько, сколько хотелось Грау.

Когда сероволосому стало не хватать воздуха, он отстранился, открыв глаза, которые тут же заполнились ужасом от содеянного.

- Р-рант, прости… Я… – начал мямлить Лукс.

- Не парься. Нас ждет Микал, – Рант спокойно улыбнулся и, взяв за руку своего друга, потащил его к выходу.

* * *

Спускаясь по лестничным пролетам, Лукс пытался осмыслить свой поцелуй с Рантом. Грау понравилось целоваться с Гифтом, и он был бы очень даже не прочь повторить, но… Дело даже не в том, что они оба парни, а в том, что они друзья, а не любовники. Так думал Лукс.

Тем временем юноши уже вышли на улицу, где их ждала Микал. К своему удивлению, они обнаружили возле нее еще какую-то девчонку.

- Чего вы так долго?! – раздраженно поинтересовалась у парней черноволосая.

- Прости, Мик, мы просто долго целовались, – сказал Рант, почесывая затылок. Лукс ошарашено смотрел на него, явно не веря своим глазам и ушам. Лицо же их подруги разгладилось от злобного выражения.

- Всегда знала, что вы геи, – Гифт, Мик и вторая девушка рассмеялись. Грау тоже стал смеяться, поняв, что все восприняли это как шутку.

- Мик, а кто это? – Рант кивнул в сторону новенькой.

- Ах, да… Вы же еще незнакомы. Молодые люди, позвольте представить вам Тенебрис Силберн. Она моя девушка, – Тенебрис улыбнулась, как бы подтверждая слова Микал. Силберн обладала ярко-рыжими волосами, закручивающимися в кудряшки на концах, и янтарными глазами. Косая челка прикрывала часть правого глаза, зато открывала левую бровь, которая была проколота золотым колечком. Слегка загорелая кожа просто великолепно подходила сюда, а веснушки на щеках придавали ее лицу задорности. Да, тут явно было на что запасть, даже девушке.

- Мик, ты разве лесбиянка?

- Ну, что ты, дорогой. Я бисексуал. Сейчас покажу, – Лёгнер подошла к зеленоволосому, склонила его лицо к себе для того, чтобы в следующий момент влажно и страстно поцеловать. Лукс с ужасом смотрел на эту картину, но не прошло и секунды, как в нем стала закипать злость. Он сжал руки в кулаки, от досады глаза заслезились. И тут Грау залился громким кашлем, сгибаясь пополам от разрывающего горло микробного воздуха.

Микал удивленно уставилась на Лукса, оторвавшись от Гифта, который тут же бросился к другу, чтобы не дать ему упасть.

- Простите, дамы, сегодня мы не сможем пойти с вами. Я забыл, что Лукс болеет, – и, подхватив парня на руки, Амарантайн оставил обескураженных девушек на улице, несясь со всех ног обратно в квартиру.

* * *

Лукс лежал в кровати, у него были высокая температура и вообще неважнецкий вид. Рант кормил его с ложки куриным бульоном, а после отпаивал молоком с медом. Потом уже пошли в ход лекарства. Гифт отчаянно и упорно бился за здоровье друга, не давая тому возможности загнуться от болезни.

К концу дня кашля уже не было, температура спала, и насморк прекратился. Словом, вылечили беднягу.

Рант вымыл вспотевшее от температуры тело друга, после чего переодел его в чистую пижаму и уложил на кровать, укрыв одеялом. И, измученный заботой о своем ближнем, парень присел на подушку около постели, положив голову на покрывало. В итоге, он заслуженно заснул.

Во сне Лукс увидел Ранта и улыбнулся, но тут же, вернулось воспоминание о его поцелуе с Микал, улыбка сразу была вынуждена ретироваться. Грау не мог до конца понять, что же его так грызло в той ситуации: то, что Мик целовала именно Ранта, его Ранта, или то, что Лёгнер могла свободно целоваться с Гифтом?

* * *

На тот момент все они могли позволить себе такое поведение и такие мысли.

Приступ второй. Забальзамированное прошлое.

Тихо шелестела листва под лазурными небесами. Ветер шевелил траву. Двое мальчиков и девчонка бежали сквозь невысокие заросли сада, играя в догонялки. Звенел беззаботный смех, ласково светило солнце. Был уже полдень, и девочка предложила перекусить. И дети сели  под деревом в середине сада, где, весело смеясь, они уплетали бутерброды. Ребятишки были не старше семи лет, но им уже приходилось жить без родителей. Тем не менее, это их не огорчало. Они привыкли.

Солнечные лучи проникали через листья, играя на волосах и лицах детей. Вдруг мальчик с волосами цвета сочной зелени легонько ткнул своего друга в плечо:

- Лукс, ты вроде хотел что-то сказать.

Парнишка с рубиновыми глазами залился румянцем, а девочка умиленно улыбнулась, смотря на него, от чего он еще больше покраснел:

- Р-рант, давай отойдем, – запинаясь, пролепетал пепельноволосый.

- О, я заинтригован, – мальчик встал с травы и потащил стесняющегося друга к зарослям незабудок. Девчонка обиженно фыркнула им вслед.

- Р-рант… знаешь, я… – паренек смущенно смотрел в сторону цветов, но, собравшись с мыслями, внимательно и серьезно уставился зеленоволосому в изумрудные глаза: – Я… тебя люблю.

Рант удивленно посмотрел на друга. Он был в замешательстве где-то с минуту, но после нежно улыбнулся с очаровательным румянцем на щеках и потрепал Лукса по волосам:

- Я знааал… Ладно, пойдем к Мик, а то действительно обидится, – и они, оба счастливо улыбаясь, вернулись под дерево.

Никто из них еще не знал, что случится через несколько часов после признания Лукса.

Никто не думал о горящих трупах или умирающих людях. О запахе горелой плоти или задымленном небе. О том, что придется расстаться… Что Рант заставит своих друзей бежать дальше, убегая в черные клубы дыма. Что и Луксу с Мик придется разбежаться в разные стороны для спасения своих жизней, маленьких детских жизней, ради которых, возможно, умер Рант.

Тогда даже не было времени задуматься о том, почему это произошло.

А дом и сад продолжали гореть, превращая небо в черно-бурое месиво, людей в обугленные куски мяса, мечты и счастливую жизнь в пепел, развеваемый ветром…

* * *

Проснувшись от кошмара прошлого, Рант чувствовал подступающий приступ тошноты. В носу все еще стоял запах гари. Вы когда-нибудь чувствовали запах сгораемой крови или жженой плоти? Видели, как в огне чернеют горящие глаза? Или желудок? А, может, сердце? Скорее всего, нет. А Гифт видел. Воочию. Этими самыми зелеными глазами. Видел и чувствовал. Шел по этому горелому полю. Видел корячащиеся тела.

Снова воспоминания волной.

По телу и в мозг. Крупной дрожью отдаваясь в каждой клетке тела.

И захотелось убивать. Убивать людей. Словно чувствовал, что это их вина. Вина людей, которые боялись быть свергнутыми.

И с трудом сдержав тошноту, Рант бесшумно вышел из комнаты. Через минуту хлопнула дверь, и щелкнул замок. Грау проснулся и выбежал из спальни. Обуви Гифта не было в прихожей. Дверь оказалась закрытой. Сероволосый остался запертым в квартире. Абсолютно один. В абсолютной тишине.

А Рант шел по улице и, дойдя до подворотни на окраине города, повернул туда. Заплатил там за девчонку и повел ее в дебри из домов и переходов. Когда проститутка взмолилась о том, что больше не может идти, парень резко развернулся к ней и пригвоздил к каменной стене. Это был нежилой заброшенный район. Ее криков все равно никто не услышит. А если и услышит, то не придет на помощь.

Зеленоволосый впился пальцами в шею девушки, разрывая кожу и мягкие ткани. Она душераздирающе закричала, из ее глаз полились слезы. Кровь стала бить фонтаном.

- Упс… Задел сонную артерию, наверное… Не знаю. Я был в психиатрической лечебнице с семи лет. Анатомию не учил, – доверительно прошептал он на ухо еще живой проститутке. – Знаешь, а ведь ты первая, кому я это рассказываю. Даже Лукс не знает. Ты можешь собой гордиться… Хм… Как тебя…? Ну вот, я даже не знаю твоего имени, – провел ногтем от одной из дыр в шее к уху, распарывая кожу. Слезы еще интенсивней льются. Крики уже захлебывающиеся и хриплые. – Это плохо… ты плохая девочка, – девчонка стала обмякать и перестала сопротивляться.

Юноша одной рукой открыл ее веки, а пальцем второй руки надавил на глазное яблоко, поддевая его, и порвал нервы идущие от глаза, чтобы выдернуть в следующую секунду и покачать перед вторым глазом умирающей девицы. Она вскрикнула.

- А у тебя много сил, раз ты умудряешься кричать, – усмехнулся парень. Ему это доставляло неимоверное удовольствие. Стекающая по грязному камню кровь. Еще теплая.

Вы когда-нибудь видели смешивание грязи с кровью в сточной канаве? Или девушку со вспоротой шеей и грудной клеткой? Держали в руках еще бьющееся сердце? Бьющееся и кровоточащее? А может, выдавливали глаза? Гифт не только видел, но и делал это голыми руками. Неоднократно. И каждый раз со все большим наслаждением и упоением. Как в тот первый раз, когда умерли все в его психиатрической лечебнице. Как он тогда пил чай с трупами, сидя на обломках здания. И с новым днем появлялись новые и новые мертвые тела. Новая компания для ребенка. Так он и жил те четырнадцать лет. В одиночестве? Нет, с трупами и другими своими «я».

* * *

Лукс сидел на кухне в углу, схватившись за голову. Резко захотелось крови. Человеческой крови. Выпить. Поглотить живительную жидкость. Впервые это чувство появилось четырнадцать лет назад. С того момента жажда становилась все сильнее и сейчас одолевала его разум. Но ближайший объект – это Рант, близкий и любимый Рант. Рука не поднимется. Зубы не вопьются в мягкую, теплую, трепещущую плоть… Никогда! Даже не думай о его крови..! Уже попробовал… Хватит!..

Но жажда была сильнее.

Гифту крупно повезло, что он ушел из дома и не возвращался уже два дня.

Лукс оторвал кусок плоти от собственного запястья и стал с жадностью пить свою кровь. Он не мог вонзить клыки в руку как вампир, поскольку им не был и не имел глазных зубов. Всего лишь голодный гемофаг. Но гемофаг питающийся только человеческой кровью. Грау пробовал пить кровь животных, но его вырвало после первой же капли.

Сейчас пепельноволосый мог испить себя до дна, если бы не хлопнула дверь, что означало чей-то приход. А поскольку дверь была заперта, прийти мог только Рант, к которому бросился Лукс.

Они замерли друг напротив друга в коридоре. Грау был в собственной крови, которая продолжала течь из разорванных тканей, Рант же был заляпан явно не своей, а кровью различных людишек. Их взгляды встретились: жаждущий рубиновый и скептический изумрудный. Лукс оценивал, сколько литров крови находится в теле друга, а Рант прикидывал, сколько сможет расчленять сероволосого, оставляя в живых.

Они не могли контролировать свои желания. Еще не утолили голод своей природной жажды. А ведь она рвет все запреты, прорываясь наружу. У нее тоже есть чувства, которые нужно выплеснуть. Жажда любит своих хозяев. Она не паразит, нет. Образуя симбиоз, эта жажда заставляет утолять себя, а после дает человеку наслаждение и насыщение.

Парни подошли друг к другу с самыми кровожадными намерениями. Вдруг распахнулось окно, в комнату влетели листья, стелясь по полу свежим ковром и пачкаясь в крови. Окровавленная зелень прикоснулась к ногам юношей и словно заставила их очнуться. Они удивленно посмотрели друг на друга. Зеленоволосый заметил разорванное запястье приятеля и потащил его на улицу по направлению к больнице. Собственно, потащил вполне буквально, подхватив Лукса на руки и мчась во всю прыть.

Когда они пришли в больницу, на них ошарашено уставились. Ведь не каждый день встретишь запыхавшегося молодого человека с парнем на руках, причем чтобы оба были в окровавленной одежде.

Подойдя к ошеломленной регистраторше, Рант что-то сказал и бегом помчался к какому-то кабинету, дверь которого толкнул ногой. Там сидел человек в белом халате и с растрепанными каштановыми волосами, который неосмысленно посмотрел на губителей его покоя серыми пустыми глазами, а потом тепло улыбнулся:

- Здравствуй, Рант. Давно не виделись. С чем пожаловал? – потом доктор заметил юношу на руках друга и капающую кровь. – Укладывай его на стол и вводи анестезию, – спокойно произнес мужчина.

- Спасибо, Арзт. Ты очень поможешь, – Гифт благодарно кивнул старому знакомому, а Лукс лишь удивленно повел плечами. Пепельноволосого уложили на операционный стол и ввели анестетик. Неожиданно для самого себя он стал отключаться. Последнее, что Грау запомнил перед морфийным сном, это изумрудные глаза Ранта, смотрящие на него…

POV Крис.

Я тяжко вздохнул и поспешил принять нового клиента. Казалось, погода жалеет меня и понимает. На улице шёл снег. Но я люблю такую погоду. Может быть потому, что она была похожа на моё сегодняшнее состояние. Такое же серое и пасмурное. Ещё утром не было ничего такого, как спустя пару часов начался снег. Многие люди спешили побыстрее домой, а вот я бы с радостью погулял. Может, когда я заболею, Ричард даст мне передышку. У меня ничего не осталось, кроме этого дома, работы и разве что странной грустью на душе.

Я терпеть не могу последних клиентов. Они обычно долго не уходили и пытались доплатить, но я никогда не соглашался, а когда они начинали угрожать, то я вообще терял контроль. Я мог спокойно побить его, хотя, то кончалось побоями для меня и жёстким сексом, после которого всё тело болело.

Итак, последний клиент. Это был старикашка, хоть и вполне сохранившийся. Именно такие, которым просто стало скучно жить, приходят сюда. Лапают своими морщинистыми руками. Как всё это противно, но я терплю. Главное, отработать и поскорее забыть об этом.

-Здравствуй, детка, пожалуй, начнём, – сказал он сухим голосом.

От этих слов меня передёрнуло. Ну почему всё должно повторяться раз за разом? Но я лишь мило улыбаюсь и начинаю делать свою работу. Изредка я «любовался» его телом и прекрасно понимала, что кроме девушек лёгкого поведения, ну и разве что таких как я, ему никто не даст «почувствовать себя мужчиной». В полном экстазе он выкрикивал моё имя и детка. Как бы меня не вырвало, от его слов.

Спустя час всё закончилось.

-Детка, это было превосходно, – он вышел.

Я залпом выпил бокал вина. Хотелось чего-нибудь покрепче, но Ричард, прекрасно зная, что я могу напиться, больше бутылки вина не приносил. После всего этого всего я долго сидел в кресле и размышлял. Обычно я выпивал бутылку вина, чтобы заглушить боль, и отправлялся спать. Если бы не тот человек, которого я сейчас проклинал, я давно был бы мертв, и мне не приходилось бы терпеть эти муки.

Какого это быть шлюхой? Я это понимал, но не мог сказать словами. Грязно, больно, противно. Но ничего большего. Сначала мне это нравилось, но сейчас это было больше, похоже, на повседневную работу. Но всё же, порой хотелось другого, совсем другого. Допив пятый бокал, я отправлялся спать. И понимал, что не засну до утра. Дверь открылась, и вошёл Ричард. Один из богатеньких детишек, который тешат себя, думая, что помогают людям, а на самом деле только и делают, что живут для себя.

-Чего тебе надо? – спрашиваю я, а он, даже не ответив, врывается в мою квартиру.

-Ты не против, я у тебя немного посижу.

-Как хочешь, а я спать. В отличие от тебя у меня нету богатенького папаши, который бы мне всё оплачивал, – я направляюсь в свою комнату.

Он хватает меня и обнимает. Так, это уже странно. Обычно он приходит и, ничего не говоря, берёт меня. Я, в общем-то, не сопротивляюсь. Да и смысл.

-Знаешь, бросай эту работу, – говорит он и кидает куртку на пол.

Ха и ещё раз ха! Сам же решил на эту работу меня устроить, если ЭТО можно назвать работой.

-Я же тебе говорю, – начинаю я, но он затыкает меня поцелуем.

В этот раз он был не грубый как обычно, а нежный, не знал, что ты на такое способен. Хочу вырваться, дать тебе пощёчину, но прекрасно знаю, чем это закончится. Поэтому, чем быстрее это закончится, тем лучше. Залазию руками под его кофту. Его телосложение сильно отличается от моего. Если я худой, угловатый, то ты наоборот. Нет, ты не толстый, даже вполне худой, накаченный. А ещё если у меня карие, почти чёрные глаза, то у тебя они небесно голубого света. Разрываю поцелуй и смотрю в твои глаза. А руками провожу по кубикам торса. Знаю, тебе это нравится. Ты наклоняешься к моей шее и начинаешь то целовать её, то нежно покусывать. Я выгибаюсь как кот. Да, стыдно признать, но я и, правда, хочу собственного сутенёра. Ты стягиваешь с меня футболку и целуешь в ключицу.

-Пошли в комнату, – говорю я.

Ты тихо следуешь за мной. По пути ты стягиваешь свитер. Тут звонит телефон. Это ещё какой-то клиент хочет договорить ещё на сегодняшнюю ночь. Я выхожу из комнаты, закрываю дверь и отвечаю ему, чтобы он катился куда подальше. Возможно, это не выход, терять клиентов, но он итак за прошлый раз не заплатил. Я возвращаюсь в комнату, ты сидишь в одних джинсах и смотришь на меня.

-Кто это был?

-Не твоё дело, – даже если от него и зависит моя жизнь, то это же не значит, что я не могу ему дерзить.

Он хватает меня за руку. Сейчас он не хуже тех старикашек, которые лапают меня своими руками, оставляя синяки и ссадины. Я поморщился от боли.

-Прости, – говоришь ты и целуешь синяк, – останься, пожалуйста, сегодня со мной.

Открытие №1: ты умеешь просить прощение. Открытие № 2: ты умеешь просить. Да, похоже, я отстал от жизни. Я киваю и ложусь на кровать, а тебя тяну за собой. На столе лежит всякие атрибуты, и что-то мне не нравится твой взгляд, устремленный на них. Вот чувствовала же моя пятая точка, что не всё в порядке. Ты берёшь наручники и застёгиваешь мои руки у изголовья кровати. Потом берёшь шёлковую ленту и завязываешь мне глаза.

-Расслабься, – шепчешь ты.

Ну, как, как я могу расслабиться, когда не знаю, что со мной сейчас сделают. Наличие наручников и повязка на глазах, знаешь ли, оптимизма не придаёт! Ты убираешь прядь волос с моего лба и целуешь в губы. На этот раз страстно. Дальше перемещаешься на подбородок, а потом на шею. Твои руки осторожно расстёгивают мой ремень на джинсах. Когда ты обхватываешь губами мой сосок, я тихо стону, но не позволяю себе кричать во весь голос. Я уже давно понял, что это можно только клиентам.

-Я же говорю, расслабься, – ты облизываешь мои пересохшие губы.

И ты опять принимаешься теребить губами мой сосок. Теперь ты уже слышишь отчётливый стон. Ну, да и ладно, раз в жизни можно, вот что думаю я. Ты стягиваешь с меня штаны с трусами. Так, ну да ладно, мне-то скрывать нечего. Подумаешь, стоит, с кем не бывает. Ты целуешь мой торс, обводя каждый синяк губами. А потом, видимо увидев недавно оставшийся синяк, резко впиваешься мне в губы. Я лежу голый, ты меня целуешь, значит, отвлекаешь, значит, скоро будут больно. Ты кусаешь меня за нижнюю губу и слизываешь капельку крови. Ну, вот теперь ещё и губа болеть будет, но за попу я всё-таки переживаю больше. Ты быстро проходишь дорожкой поцелуев до моего живота. Нет, ну ты явно издеваешься, нет, я не истеричка, вы не подумайте ничего такого, просто это для меня как-то необычно. Я вскрикиваю, теперь уже во весь голос, когда твои губы касаются моей плоти, а потом обхватывают, двигаясь по ней. Они, то захватывают её почти полностью, то лишь посасывают головку. Раньше мне никто такого не делал, я сам – да, это всё входило в мои услуги, но сам не ощущал ни разу.

-Ричи, – ору я и кончаю.

Белая сперма выливается на простыни. Но если бы это был конец! Ты проводишь по стволу, и он опять почти готов, и начинаешь опять исследовать моё тело, теперь поднимаясь к губам.

-Крис, я хочу, чтобы ты переехал ко мне, – сказал ты, а я пропустил это мимо ушей.

Ты на секунду отрываешься. Значит, в ход пошла смазка. Ты развязываешь мне глаза и снимаешь наручники.

-открой глаза и смотри на меня, – говоришь ты хриплым голосом.

Так, значит не я один на пределе. Ты закидываешь мои ноги себе на плечи и вводишь один палец. Я ничего не чувствую, лишь только небольшой дискомфорт, хотя, его почти нет, так же и со вторым пальцем. Ты целуешь меня и вводишь свою набухшую плоть в меня. Сразу чувство какого-то заполнения и небольшая боль. Ты начинаешь осторожно двигаться. Я вижу по твоему лицу, что ты сдерживаешь себя, поэтому сам начинаю насаживаться на твой член. Я кричу и выгибаюсь, когда ты задеваешь простату. Постепенно ускоряем темп и теперь не только я кричу, но и ты стонешь со мной в голос. Последний рывок и мы без сил падаем на кровать.

Ты улыбаешься и целуешь меня, а пальцем начиная водить по моей плоти. Блин, ну я же не железный.

-А ты думал, что это конец? – спрашиваешь ты, нависая надо мной.

-Я надеялся, – говорю я и негромко стону.

Утро. Я лежу в кровати один. Болит одно место, про которое даже вспоминать не охота. Вот так всегда, и на что я надеялся? Что ты будешь со мной, или хоть раз проснёшься со мной в одной постели? Смех, да и только. Так, что у нас сегодня за программа мероприятий? Хотя, нах всё. У меня выходной. Я встаю с кровати и направляюсь в душ. Включаю теплую воду. Душ очень помогает. Не знаю даже, почему так как-то неприятно, что ли. Нет, это не физическая боль, где-то на душе. Раньше такого не было. Хотя, раньше и таких ночей, как сегодня не было. У нас с тобой были чисто деловые отношения, да и только, ну подумаешь, перепихнулись пару раз, да и всего-то. Но это было не всерьёз. И мы оба это прекрасно понимали. А сейчас было как-то по-другому, особенно, что ли. Вылазию из душа и иду на кухне. Так, пахнет едой. На плите стоит сковорода с яичницей, а на столе записка. Ты редко такие оставлял, но это все же, лучше чем ничего.

«Малыш, извини, что пришлось уехать. Поешь, завтрак на плите и собирай вещи. Ты же не забыл, что согласился переехать ко мне? И только попробуй привести сегодня кого-нибудь к себе. Люблю». Вот такая вот записочка, значит можно сделать вывод что ты либо издеваешься, либо и правда вернёшься. Я съел яичницу и выпил крепкого кофе. Тут зазвонил телефон. И при этом явно не мой.

-Алё.

-Ой, привет, позови Ричи, – говорит мужской голос в трубке.

-Его нету, ушёл куда-то, и телефон оставил, – говорю я.

-значит, вернётся, а быстро он, однако, тебя на замену нашёл.

-Что?

-Ну что, что, у него какая-то там любовь безответная, вот он и меняет парней, да и девушек как перчатки. Ладно, пока, как придёт пусть скинет, – и этот кто-то вешает трубку.

Я сижу и смотрю невидящим взглядом в окно. Тут открывается дверь.

-Привет, а почему ты ещё вещи не собрал? – спрашиваешь ты.

-А я никуда и не собирался ехать и, кстати, свой телефон забери, – я кидаю ему телефон.

-Ну и что за настроение? – ты подходишь ко мне и поднимаешь мой подбородок.

Я убираю твою руку и иду в комнату. Ложусь на кровать и зарываюсь лицом в подушку.

-Ну и что тебе сказал этот идиот? – спрашиваешь ты над ухом.

-Ничего.

-Тогда ты бы не был таким грустным.

-Ты кого-то безответно любишь, кого? – спрашиваю я.

-Тебя, – да, так я и поверил! – С того самого момента, как увидел. Ты был таким маленьким и хрупким. Я думал, что ты и пару дней на этой работе не протянешь и будешь со мной. Правда, Крис, я тебя люблю.

Теперь мне пора удивляться. Я смотрю на тебя. По щеке катится слеза. Да, я вот разревелся как какая-то баба из-за этого поддонка. Ты проводишь рукой по моей щеке, а потом целуешь.

- Собирай вещи, нас машина ждёт. Я тебя люблю, – говоришь ты.

-И я тебя, – говорю я тихо, но ты, похоже, услышал. Это всё так видно по твоему лицу.

Ты подходишь и целуешь меня. А счастье, как говорится, рядом!

Глава.

Я уже почти неделю живу у Ричарда. И всё-таки мне повезло. Ты, хоть и не сильно пытаешься это показывать, заботишься обо мне. И как бы ты не был занят работой, вечер ты непременно проводишь со мной. Порой мы просто сидим, взявшись за руки, а порой это заход далеко от поцелуев. И никогда не знаю, что ты сделаешь в следующий момент и стоит ли сегодня волноваться за мою пятую точку. Вчера мы просто гуляли. Всё-то время, пока я у тебя, была хорошая погода. А ещё я иногда не могу понять тебя. Иногда ты надеваешь маску безразличья. В это время мне охота, чтобы ты испытывал хоть какие-нибудь чувства. В это время я тоже закрываюсь в себе, чтобы не мешать тебе, либо вывожу тебя из себя. Когда ты злишься, твои глаза горят. Обычно они такие спокойный, а когда ты зол, то они горят голубым пламенем.

Я вздыхаю и открываю глаза. Я всё ещё не привык просыпаться не один, чувствовать чьё-то тепло. Я пододвигаюсь к краю кровати, на котором должен был спать ты, но тебя там не оказалось. Я недовольно бурчу и поднимаюсь на локтях. Ты сидишь на подоконнике и куришь в форточку. Вот сам куришь, даже дома, а не на балконе, а мне нельзя. Ты не хотел, чтобы я курил. Так что пришлось бросить. Ну, в общем-то, я не сильно и жалуюсь. Потому что курил только после работы. Хотелось снять напряжение. Ты опять видимо роешься в себе. Ну и ладно. Мне то что. Ещё сегодня я обещал зайти к моей знакомой. Можно даже сказать подруги. Она единственная поддерживала меня во время работы, когда уже ничего не хотелось, лишь спрятаться от всего мира.

-Ричи, – зову я.

Ты всё так же сидишь, не услышав меня. Знаешь, порой мне кажется, что ты врёшь, любишь не меня, а кого-то другого и всё это сильно раздражает. Я поднимаюсь с кровати и подхожу к тебе. Ты вздрагиваешь, когда я ложе тебе руку на плечо и смотришь на меня пустым взглядом.

-Бесит, – говорю я, вия твой отрешённый взгляд.

От моего голоса ты, помотав головой, словно отгоняя ненужные мысли, поднимаешься и идёшь в кабинет. Ну, нет, только не сейчас. Я терпеть не могу просыпаться один. А теперь ты ещё и оставляешь меня. Я же плохо готовлю. Ну, правда в холодильнике есть что-нибудь поесть, но это не важно. Значит, будем тебя злить. Не знаю, почему мне это нравится, просто хочу и всё.

-Ричи, отдай мой телефон и симку, – говорю я.

Он их забрал, чтобы я, видите ли, не вернулся к своей работе. Будто у меня есть желание это делать.

-Зачем?

Ну, отмазку я не придумал, а если скажу правду, то ты будешь злиться. А ведь это мне и нужно.

-Хочу сегодня провести день с одним человеком, – без запинки говорю я.

-С одним человеком?

Ну а что? Он что ли должен быть моим единственным. Нет, ну он и так единственный, но нужно, же для профилактики.

-Ну, да. С одним человеком. И знаешь, я, наверное, сегодня вечером не приду. У неё останусь ночевать.

Кэтрин наверняка меня не отпустит и заставит ночевать у неё дома. Ты был явно удивлён. Так, теперь хоть появились чувства на твоём лице.

-Делай что хочешь, но телефон я тебе не отдам. А на счёт того, что не будешь ночевать дома, то как ты развлекаешься со своими клиентами, меня не интересует.

-Я без телефона не могу. Ну, дай тогда свой.

-Обойдёшься, – ты направляешься в кабинет.

-Знаешь, а ты мне не подскажешь, что одеть, клиент очень привередлив, – нагло вру я.

Если играть, то только до победного конца.

-Разбирайся со своими клиентами сам!

-Ну, Ричи, дай телефон, а, что тебе стоит. Обещаю, приду почти без засосов. А ещё мне нужна смазка. Я возьму твою? – теперь он начинает зеленеть.

Ещё две стадии и он точно будет в бешенстве. Вы не подумайте, что я садист какой-нибудь. Хотя, то, что я делаю, очень плохо отразится на моей попе. Да и довожу я его исключительно, когда я просыпаюсь один. И он прекрасно знает, что мне это не нравится и всё равно делает по-своему. Ещё я довожу его по вторникам и четвергам. Это уже привычка. Так как в понедельник и среду ко мне приходили самые похотливые клиенты, то во вторник и четверг попа болела ужасно, и я был не хуже колючки.

-Что ты сказал? – ты зол, а я ликую.

-Про смазку, засосы или клиента?

-Иди в комнату, и ты не выйдешь из неё, пока я не скажу.

-Не буду я пленником. Мне ролевых игр за жизнь вполне хватило!

-Я сказал, значит, ты должен исполнить, мелкий придурок.

-Во-первых, не обзывайся, – ну должен же я как-то отстаивать свои права. – Во-вторых, хватит качать на меня права. Телефон на базу!

Ты прижимаешь меня к стене. Твоя рука держит мои над головой. Второй ты залез под домашнюю футболку, а ногу поставил между моих ног, больно надавливая на пах. Что ж теперь мне не сбежать. Вот чувствовала же моя пятая точка что-то не доброе. Впиваешься в мои губы. Ну, вот и почему мне охота стонать от такого садистского обращения. И всё-таки он травмировал мою детскую психику! Вот выберусь из его лап и пойду к психиатру. Лягу в психушку и буду изволить психов рассказами о неудавшейся жизни. Правда, у меня такое ощущение, что изводить будут меня. Вот какой я открытый человек. Всем помогу, в беде не оставлю.

Его губы перебираются к шее и больно кусают её.

-Не заблуждайтесь мистер Ричард, сегодня вам ничего не обломится. Я же сказал, неделю ничего не будет, – отталкиваю его я.

Вчера мы немного повздорили, и я сказал ему, что если он меня и правда любит, то пускай с постелью ко мне не лезет. Вот только от такого заявления страдаю я, а не он.

-Рука вам в помощь, мистер Ричард, – я выскальзываю из кольца его рук, но в тот же момент оказался прижатым к стене.

Я специально называл его мистером, потому что его это раздражало. И теперь, стоя лицом к стене, прекрасно понимал, что на нежный секс рассчитывать, сегодня не придётся. Ты впиваешься губами в шею, а руками залазиешь в боксеры. Нет, ну вот, что он себе позволяет! С губ предательски срывается стон. Ты скалишься. Ну, ничего, я сотру её с твоего лица.

Резко поворачиваюсь и толкаю тебя к противоположной стене. Затем прижимаю тебя к ней и впиваюсь в твои губы. Не всё тебе в активе быть!

Ты отвечаешь, не пытаясь сделать мне больно, прикусить губу или ещё что-нибудь. От этого возбуждение подскочило на нет. Но я, же сказал, что тебе ничего не обломится, значит, не обломится! Тут звонит в дверь. И по твоим глазам вижу, что ты готов убить пришедшего.

-Рука тебе в помощь, – говорю я и бегу открывать дверь.

В квартиру врывается, как только я открыл дверь, парень лет двадцать восьми.

-Что ты здесь делаешь? – рявкнул Ричи.

-Ну, Ричи, чего в таком плохом настроении? Мелкий достал? – спросил вошедший.

-Не твоё дело, зачем пришёл?

-Да вот захотелось тебя проведать, на твою подстилку посмотреть. Неделя почти закончилась. Когда бросать собираешься? – блин, ну вот подстилкой меня называть ему никто права не давал!

-Кто тебе давал права меня так называть? – спросил я, сжимая кулаки.

-Тебе слова не давали. Иди в комнату, – говорит Ричи, а я на него удивлённо смотрю.

-Ну, зачем ты так, Ричи, пускай мальчик останется и послушает, как ты обходился с бывшими пассиями и как ты обойдёшься с ним. Я кстати Лекс, – он положил руку мне на плечо.

-Отстань, – говорю я и иду в комнату.

Зайдя в комнату, я могу прекрасно слышать их, но не хочу. Они орут на всю квартиру. Скорее бы они уже закончили. Их ругань меня бесит.

-Всё, ты закончил? Теперь вали от сюда. Когда и при каких обстоятельствах его бросать, я сам разберусь, – орёт Ричи.

-Даю вам неделю, не больше, – Лекс вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

-Значит, я ещё одна игрушка? – спросил я, когда Ричи вошёл в комнату.

-Нет. Не знаю, – мямлит он.

-Понятно, это так.

Я встаю и иду одеваться.

-Крис…

-не утруждай себя объяснениями, сам всё понимаю. Знаешь, не хочу быть игрушкой. Можешь не ждать этого тупого срока, я уйду сейчас, и не буду забивать ни себе, ни тебе голову.

Я выбегаю на лестничную площадку.

-Ну и вали, придурок, – говоришь ты и ударяешь кулаком об стену.

-Знаешь, жаль, что я в тебе ошибся. Я ведь, кажется, тебя люблю, – сказал я и вышел из подъезда.

Идти совершенно никуда не хотелось. Было ужасно больно. Почему он со мной так? Нет, я понимал, где-то в душе, что я лишь очередная игрушка. Ведь он постоянно думал не обо мне. Когда мы спали, он закрывал глаза и не смотрел на меня, может потому, что он хотел видеть с собой совершенно другого человека? Да, наверное, да, а может просто от удовольствия. Я помню, как мы впервые встретились. Он был в деловом костюме и сером пальто. Тогда был такой же морозный вечер. Снег падал большими хлопьями. Было удивительно красиво, но я не замечал этой красоты. Сидел на холодной скамейке и смотрел в одну точку. Ты подошёл ко мне и посмотрел взглядом, полного презрения. Мои родители умерли, и я остался на улице. Меня пару раз определяли в интернаты, но я оттуда сбегал. Терпеть не могу, когда мной командуют.

Я очень замерз, хотелось есть, но мне было всё равно. Я привык к такой жизни. Я хотел спокойно умереть.

-Пошли, – говоришь ты.

Даже не знаю, почему пошёл за тобой. Другого я бы послал и плюнул в лицо. Но за тобой я пошёл, доверился тебе. Мы пришли в просторную квартиру.

-Ричик, ты к нам? – спросил отвратительный мужчина в стрингах и розовых перьях.

-Нет. Я тебе кое-кого привёл, – говоришь ты.

Я инстинктивно прячусь за тебя, но ты берёшь меня за руку и вытаскиваешь вперёд.

-По-моему этот мальчик натурал, ну да ладно. Таких, как он, любят. Раздевайся и иди со мной. Сначала нужно тебя покормить.

Этот мужик взял меня железной хваткой и повёл от тебя, моего лучика надежды. С этого время начался мой персональный Ад. Меня учили всему, что нужно делать в постели, мне приходилось ложиться под каких-то типов. А всё это только потому, что я надеялся, что ты придёшь за мной. И ты пришёл, вот только не за тем, на что я надеялся. Так я стал работать отдельно от этого публичного дома, а ты стал моим сутенёром.

Ад не закончился. Возможно, стал немного светлее. Теперь я сам мог выбирать клиентов, но мне это было противно. Я посмотрел на небо. Снег, как и тогда, валил большими хлопьями, ложись ровный слоем снега, который завтра же растает. Скоро весна, а весеннего настроения вообще нет. Хочу, чтобы эта погода продлилась хотя бы до того момента, как я умру. Надеюсь, до этого не долго.

Я негромко вздохнул и иду, даже не знаю куда. Наверное, сейчас схожу к Кэтрин. Не думаю, то на этот раз я надолго задержусь. А потом пойду и погуляю по городу. Просто бесцельно пошатаюсь, как делал ещё дней пять назад. С пустыми глазами, в которых не отражаются эмоции. Буду пытаться забыть то, что сегодня произошло и возможно, когда-нибудь, выкину тебя из своей головы.

Блин, и всё-таки это очень больно.

Глава….

Стоять на улице не было смысла. Нужно было искать, где переночевать и возможно остаться на пару дней. Первым делом я пошёл к Кэтрин.

-О, Крис, заходи. Тебе чай или кофе? – щебетала Кэтрин.

-Ты же знаешь, что я кофе терпеть не могу. Да и вообще ничего не хочется.

-Так, раздевайся и быстро в комнату. Будешь рассказывать, что произошло.

-С чего ты решила, что что-то произошло?

-Ты никогда просто так не заходишь, – ответила она, пропуская в квартиру.

Врёт, она нагло врёт! Ну, да я в основном я приходил поплакаться, но пришёл же просто. Сегодня вот пришёл. Правда и тут тоже поплакаться. Да и ладно, она привыкла.

Мы прошли в её комнату. Она была обставлена в сине-зелёный тонах, что удивительно, зная обладательницу этой комнаты. На кровати и полках лежало около полусотни игрушек. Даже не знаю, найдётся ли мне там место. Да найдётся! Игрушки не гордые. На полу полежат, а у меня сейчас есть проблемы поважнее.

-Крис, опять ты так! Им же больно!

Кэтрин стала бегать по комнате и расставлять игрушки по полкам. Как ребёнок! Но порой с ней весело. Да и выслушает. Вот в таких ситуациях.

-Ну, рассказывай, что опять клиент неудачный попался? Бросил тебя и даже денег не оставил? – предположила Кэтрин.

-Парень, – говорю я шепотом.

-Что? – ахах не ожидала?

-Парень бросил.

-С каких пор у тебя есть парень? Сколько?

-Неделю, нет, меньше.

-И как ты умудрился мне этого не сказать? Сначала ещё и про свою работу не говорил.

Мы с Кэтрин тогда общались около двух месяцев. И вот она заваливается ко мне в квартиру и говорит: «Ты – шлюха». Да, по-моему, тоже весело. Спросите, почему без восклицательного знака? Ага, конечно, спросила бы она меня!

-Всё хорошо будет. Помиритесь, а если всё так плохо, то вообще забей на него. Сходи. Развейся. Просто так, а не на работе. К Ричарду сходи, он точно поможет если что.

-Кэт, я пойду. Ты можешь мне телефон с симкой дать? – спросил я, поднимаясь.

Знала бы она, что Ричард и есть тот самый парень. И к нему я уж точно не пойду!

-Да, конечно.

Она порылась в шкафу и достала телефон:

-Да, кстати, как там Ричи мой поживает?

-Вот у него и спроси, – зло сказал я и вышел в прихожую одеваться.

А всё дело в том, что Кэт, правда, не знаю когда, успела влюбиться в моего сутенёра. Ну, вот и что прикажете с ней делать? Сейчас у меня уже иммунитет, а раньше уши в трубочку заматывались от её речей. Да, неплохо я загнул. И ещё она сказала «мой». МОЙ!!! Да как она вообще смеет. Да, я жуткий собственник и этого собственника сейчас бросили. Точнее я сам ушёл, но виноват та он, значит пострадавшая сторона я.

Я надел куртку и вышел за дверь. Мне некуда идти, нужно было остаться у Кэтрин, но весь вечер слушать, какой он хороший, извини, это не по мне. Выхожу на улицу. Погода ни капли не изменилась. Для начала я решил посидеть где-нибудь. Даже не знаю, почему, но пошёл в тот самый парк, где мы впервые встретились. Да, всё и, правда, как в тот раз. Та же холодная скамейка, те же презирающие взгляды прохожих. Вот только сегодня ты не придёшь. Просидев так каких-то полчаса, я ужасно замёрз. Нужно было срочно позвонить какому-нибудь прошлому клиенту. Конечно, никто не поверит, если я скажу, что пальцы набирали только один номер, нагло игнорирую остальные. Я нажимал на вызов и сразу сбрасывал, упорно повторяя знакомые цифры. В конце концов, мне это надоело, и я отложил телефон в сторону. Как назло я не помнил не одного номера какого-нибудь клиента. Возвращаться к Кэтрин было очень не охота. Закрыл глаза и опустил голову на спинку скамейки. Я подпрыгнул от неожиданности, когда зазвонил телефон.

-Ты где? – да, голос твой как всегда не изменился.

-В парке, – отвечаю я хрипло.

-Каком?

-Догадайся, – я сбрасываю вызов.

Не знаю, почему ты позвонил? Вот сейчас ты приедешь и заберёшь меня и никогда не отпустишь. Да, размечтался я что-то. Ладно, хватит об этом думать.

Так я просидел ещё какое-то время, ждя тебя и занимаясь самокапанием. Всё-таки, самокопание к добру не приводит. Скорее всего, ты позвонил узнать, жив ли я вообще. Конечно, я ведь тебе такую прибыть приношу. Мне стало ещё хуже, чем было.

-Ты долго собираешься тут сидеть? – этот голос заставил меня очнуться. – Пошли.

Я встаю со скамейки и иду за тобой. Всё как тогда. Мы в молчании садимся в машину, и всё-таки, мне лучше, чем когда я сидел один. С тобой тепло. А ещё ты злишься. У тебя немного опущены брови. Ещё о чём-то задумался. Это можно увидеть в твоём отсутствующем взгляде. Едем мы домой, хотя не так, едем мы к тебе домой.

-Ричард, – зову я.

-Что?

Ты смотришь таким взглядом, что у меня мурашки по коже. Я мотаю головой. Похоже, поговорить нам не удастся. Да, прав этот Алекс, я всего лишь игрушка. Никчёмная, никому не нужная игрушка. Мы приезжаем домой.

-Иди в ванную, – как только мы зашли, ты сразу начинаешь командовать.

У меня пальцы не двигаются от того что замёрзли, поэтому я охотно принимаю твою идею. Еле расстёгиваю замерзшими пальцами куртку. Ты вздыхаешь и начинаешь меня раздевать. Это как-то странно. В постели это обычное дело, что мы друг друга раздеваем, чуть ли не разрывая одежду. А тут ты делаешь это нежно, смотря мне в глаза. Сняв с меня куртку и ботинки, ты несёшь меня в ванную.

Снимая с меня рубашку, ты начинаешь покрывать мое тело поцелуями.

-Отстань! – ору я. – Я не собираюсь быть твоей игрушкой.

Отталкиваю его, скидываю его руки со своих плеч и выбегаю из ванны.

-Крис, вернись!

Ричард хватает меня за руку и поворачивает к себе.

-Придурок, может, хватит. Напридумывал себе чёрт знает чего.

-Что я придумал? То, что я тебе не нужен? Или то, что я для тебя просто игрушка? Скажи, что я придумал?

-Может, хватит истерить?

Ты проводишь по моей щеке, убирая слезу. Даже не знаю, когда я начал плакать.

-Я не истерю.

-Да, конечно. И ревёшь тут не ты, а я! Ладно, Крис, успокойся. Ты и, правда, себе понапридумывал невесть чего.

-Хорошо, в следующий раз разрешения спрошу!

-Заткнись, – говоришь ты и касаешься моих губ.

Ты просто касаешься, не продолжая. Я выдыхаю тебе в губы и сам целую тебя. Знаю, завтра я пожалею о том, что делаю. Но ведь это будет только завтра.

-А теперь марш в ванную.

Мы заходим в ванну и набираем теплую воду. Ты проводишь намыленной вихоткой по моему телу, сопровождая поцелуями, а я лишь сижу с полузакрытыми глазами, облокотившись на тебя. И мне хорошо. Как-то уже пофигу, что я игрушка. Ты опять пришёл за мной. И видимо позвонил Кэтрин, чтобы найти меня. А это многого стоит. И в этот раз я пришёл не в какой-то гадюшник, а к нам домой.

После ванны ты замотал меня в одеяло и принёс горячего чаю. И как Ричард не старался, я заболел. Мы сидели рядом, не пытаясь перейти дальше. Было тепло, не хотелось никуда идти, вообще не хотелось двигаться. Только если немножко и то, чтобы поудобнее устроиться на твоём плече. Так мы и уснули.

Утром пришёл врач и прописал мне гору лекарств и прописал постельный режим. Теперь буду сходить с ума от скуки. Ну, хоть в постели и то радует.

-Знаешь, мы уже неделю вместе. Что там Алекс говорил.

-Ричард, только не говори…

-Надейся, – говоришь ты и хватаешься меня в охапку.

Пару минут мы целуемся.

-Значит, любишь только меня?

Да, я смельчак. Если он скажет, нет, то у меня постельный режим, так что жить спокойно я не дам.

-Да, только тебя и люблю.

-А о чем ты последнее время думаешь? Уж ли не о новой пассии?

-Да, нет, просто думал, что тебе на день рождение подарить.

Вот причем здесь моё День рождение? Оно же только… Стоп, а какой сегодня число? Неужели у меня сегодня день рождение? Ну, всё, Ричард, живым не уйдёшь!

-И что придумал?

-В соседней комнате.

Я выбегаю. Пару раз что-то задев, и чуть не упав, я добираюсь до комнаты. А там сидит котёнок. Блин, банально, но он такая лапочка. Ещё и шипит на меня, но подходит и обнюхивает.

-С Днём рождения, – меня обхватывают в кольцо рук.

-Спасибо.

-Знаешь, я знаю, что банально, но он так на тебя похож.

Ну, если он на меня похож, значит подружимся. Теперь у меня есть поддержка, чтобы выводить тебя. Я мысленно улыбнулся, а подарок, который я хочу, стоит за моей спиной. Так что сегодня я ещё получу свой персональный подарок.

/p