Почему-то именно тот солнечный воскресный день отложился в памяти Леды особенно четко, и даже через несколько лет он мог воспроизвести их разговор с Джури до последнего слова. Особенно странно это было оттого, что подобных безоблачных счастливых часов у них было действительно много – Леда затруднялся вспомнить, случалось ли такое, чтобы они серьезно ссорились.
Прошла примерно неделя с тех пор, как Джури перебрался к Леде со всеми вещами, по-хозяйски расположился в его доме так же, как уже успел устроиться в сердце. Они были знакомы совсем недавно, но Леде казалось, что он знает Джури много лет. С ним было легко и весело, а жизнь почему-то казалась совсем не сложной и прекрасной. И Леду не смущало то, как быстро развивались их отношения, наоборот, не покидало чувство правильности происходящего и понимание, что теперь у него все так, как нужно.
В ту памятную прогулку они долго бродили по парку, а потом расположились на небольшой лужайке подальше от широких аллей, и хотя издалека доносились голоса прохожих, они ничего не замечали.
Джури с аппетитом уплетал уже третье по счету мороженое, а Леда делал строгое лицо и повторял, что так недолго простудиться.
- Ты что, оно же клубничное, как в детстве, – возражал Джури, словно это все объясняло и спасало от переохлаждения.
Джури сидел, по-турецки скрестив ноги, прямо на траве и с интересом поглядывал на Леду, пока тот делился планами на будущее. Год назад Леда закончил университет, факультет архитектуры, но на достигнутом не желал останавливаться. Его мечтой было продолжить учебу в Европе, на худой конец – в Америке, где он видел большие перспективы для своей будущей карьеры.
- А чем тебе у нас не нравится? – спросил Джури, откусывая небольшой кусочек от мороженого и облизываясь.
Во всех его жестах было столько детской непосредственности, что Леда почувствовал, как сердце защемило от нежности, и говорить о серьезном сразу расхотелось. Однако он все же пояснил:
- Просто мне нравится европейская архитектура, особенно готика. А где изучать ее, как не в Европе? Было бы здорово поехать в Германию… – мечтательно протянул он, откидываясь на локти и глядя в чистое голубое небо.
- Да уж, пожалуй, – согласился Джури и с важностью покачал головой. – А как туда попасть? В Германию?
- Я над этим работаю, – вздохнул Леда. – У меня большой проект, скоро я его закончу и разошлю во все интересующие меня университеты, где есть дотационные программы. Просто поехать за свой счет у меня вряд ли получится.
- Угу, денег, наверное, до фига надо, – согласился Джури, откусывая еще немного от мороженого. – Еще ж и на меня.
- На тебя? – не понял Леда.
- Ну да, на меня, – кивнул Джури и в свою очередь удивленно спросил. – Или ты собрался ехать без меня? Нет, я так не согласен…
Но Леда уже не слушал. Рассмеявшись в голос, он резко сел и заключил Джури в объятия.
- Осторожно! Мое мороженое! – протестующе заголосил тот и попытался вырваться, но уже через секунду отвечал на требовательные поцелуи Леды.
Губы у Джури были холодными и сладкими от мороженого, прикасаться к ним было приятно, почти волшебно. А глаза его сияли, словно сам он светился изнутри…
Леда часто вспоминал о той прогулке, когда Джури был с ним, а жизнь казалось простой и счастливой. Лучшее ждало впереди, как верил тогда Леда и даже не задумывался о том, что это самое лучшее происходило с ним именно в тот момент.
Да, Леда был никем, он подрабатывал в маленьком книжном магазине, и выбор работы был обусловлен тем, что в течение дня у него оставалось достаточно времени заниматься своим проектом, достойным стать приличной диссертацией. Леда был убежден, что вскорости его пригласят учиться за границу, и упорно шел к своей цели.
А еще у Леды был любимый человек, необыкновенный и самый лучший на свете. С Джури они познакомились случайно на концерте: тот стоял рядом и подпевал так громко, что порой умудрялся заглушать вокалиста любимой группы, хотя прежде Леда был уверен, что подобное невозможно. Он неодобрительно покосился на шумного соседа и тут же встретился с ним глазами. Джури весело улыбнулся, подмигнул, и желание возмущаться бесследно исчезло.
В отличие от Леды Джури ни к чему не стремился и ничего не планировал. Он любил повторять, что готов браться за любое дело, которого не знает, и учиться ему. Но стоило Джури действительно разобраться в чем-то, он бросал и хватался за что-то другое. Поэтому за один год он успевал поработать в магазинах, на заправках, в закусочных, на почте продавцом, официантом, кем только… Отсутствие перспектив Джури не смущало, он ничего не планировал, ничего не ждал и не добивался. И если прежде Леда посчитал бы подобное отношение к жизни каким-то даже недостойным, встретив Джури, он внезапно понял, что в этом было что-то по-своему прекрасное. Джури жил, как дышал, и, наверное, именно за это Леда полюбил его.
Сидя на зеленой траве и крепко прижимая к себе смеющегося Джури, Леда думал, что никогда не любил так и уже никогда не полюбит.

 
- В последний раз, а то у меня уже сил нет, – заявил Леда и для пущей убедительности добавил. – Ноги не держат.
- Да тут ноги и не нужны совсем, – заверил его Агги и потащил за руку в сторону качелей, которые в столь поздний час подсвечивались разноцветными лампочками.
Леда сам не заметил, как вечерние прогулки в компании Агги участились, а в этот день, который был выходным, Агги позвал его в парк аттракционов. Сперва Леда, будучи в сомнениях, лишь покачал головой и отшутился, что годы уже не те, но Агги упрашивал так настойчиво и делал настолько жалобные глаза, что Леда в итоге согласился.
День пролетел незаметно, детские развлечения так увлекли Леду, что не прошло и часа, как он сам уже решительно указывал на тот или иной аттракцион, а Агги с готовностью выполнял его пожелания.
Опомнился Леда, только когда на парк опустились серые сумерки, и почувствовал лишь удивление от того, что уже наступил вечер.
Качели, к которым привел его Агги, представляли собой огромную махину с двойным креслом. Рискнувшие прокатиться усаживались в них, крепко пристегивались ремнями, и только после этого качели запускали. Кресла подкидывало вверх, переворачивало и крутило, и со стороны это выглядело несколько пугающим.
- Может, не надо? – передернул плечами Леда, но Агги протестующе махнул рукой:
- Надо, ты что! Это очень весело, не бойся.
Леда и не боялся особо, просто такие аттракционы казались ему не совсем безопасными. Но Агги настаивал, и он не нашел веских причин спорить.
Когда они уселись и пристегнулись, а парень в специальной форме, как у всех работников парка, проверил, достаточно ли прочны крепления, Агги выдохнул и сжал ладонь Леды в своей:
- Ух, сейчас начнется!
Взглянув на него, Леда увидел, что у Агги глаза горят, и только снисходительно покачал головой: сам он не испытывал такого нетерпения и воодушевления на аттракционах с самого детства.
Бояться действительно было нечего. Качели закрутились и завертелись так быстро, что Леда моментально дезориентировался и с первого же мгновения перестал понимать, где небо, а где земля. А вот сам Агги, видимо, перепугался не на шутку, он все сильней стискивал пальцы Леды в своей руке, и почему-то казалось, что если бы позволяло самолюбие, он бы еще и закричал то ли от страха, то ли от восторга.
- Последний был самый крутой, – возбужденно вещал Агги, делясь впечатлениями от аттракционов, когда они уже шли по аллее к выходу. – Ну, скажи! Скажи, что тебе понравилось!
- Понравилось, – согласился Леда, однако Агги такой сухой ответ явно не удовлетворил, и, предчувствуя очередной поток эмоциональных отзывов о последнем катании, Леда заверил: – Правда, мне очень понравилось.
- Надо будет еще сходить. На следующих выходных, – решил Агги, а Леда только тихонько рассмеялся:
- Я смотрю, ты уже все распланировал.
- А почему бы и нет? – весело подмигнул его приятель. – Хотя нет, на следующих я предлагаю поехать за город…
Агги рассказывал еще что-то, но Леда не слушал. Задумавшись, он пропустил мимо ушей все предложения Агги относительно будущих свободных вечеров и очнулся, только когда тот подергал его за рукав:
- Эй, Леда, ты меня слушаешь?
- Ага, – на автомате ответил Леда и лишь теперь заметил, что они дошли до выхода из парка.
- Врешь, – как будто сердито объявил Агги и преградил ему дорогу, грозно уперев руки в бока.
- Ну, задумался немного, – улыбнувшись, Леда поднял на него глаза и невольно отметил, что Агги стоит совсем близко, буквально нависает над ним. – А вообще, я всегда слушаю.
- Ладно. Прощаю тебя, – объявил великодушный Агги, вернул ему улыбку и неожиданно обнял Леду за плечи.
Впрочем, будучи честным с собой, Леда не мог сказать, что совсем не ожидал этого, однако все равно не успел дать отпор. Уже через мгновение губы Агги прикоснулись к его губам, пока не настойчиво, будто давая Леде возможность отказаться и оттолкнуть. И Леда оттолкнул.
- Не надо, – произнес он негромко, когда Агги попытался проигнорировать упирающиеся в его грудь руки и снова подался вперед. – Нет.
- Но…
Леда был уверен, что Агги выглядит сейчас растерянным и обескураженным, однако смотреть в глаза не решался и глядел куда-то в сторону.
- Почему? – тихо спросил Агги, и в голосе его не было ни капли недовольства или негодования, он действительно просто хотел узнать, отчего Леда отказывает ему.
- Я не могу, – честно признался тот и поднял на Агги тяжелый взгляд. – Извини, я должен был сразу сказать.
Вместо ответа, Агги, не шелохнувшись с места и не отступив ни на шаг, погладил его по плечу и пригляделся внимательней, словно по глазам хотел прочитать, по какой причине Леда поступает с ним так. А сам Леда решил сразу прояснить ситуацию и признаться честно:
- Я меня есть любимый человек.
На лице Агги отразился целый ряд эмоций, и одну Леда выделил точно: его приятель никак не ожидал такого ответа. Должно быть, достаточно долгое пребывание вместе и видимое одиночество Леды дали повод думать, что он свободен. Теперь Агги был удивлен открывшейся истине.
- Это ты прости, – наконец произнес он. – Я должен был сразу спросить.
Леда лишь пожал плечами, а Агги натянуто улыбнулся:
- Но я ведь все равно могу проводить тебя?
- Можешь, – кивнул Леда, с трудом подавив вздох. Такой чудесный день был испорчен неприятным инцидентом перед прощанием.
Леда думал, что после этого Агги больше не придет и вообще прекратит какое бы ни было общение. Но он ошибся. На следующий день в привычное время как раз после занятий Агги появился на пороге книжного магазина с коробкой разноцветного печенья в руках и поприветствовал Леду, как ни в чем не бывало.
 

Джури переехал к Леде жить почти сразу после знакомства, и у Леды не возникло ни единого возражения по этому поводу, хотя Джури и не спросил разрешения. Прошло совсем немного времени, а Леда уже не представлял себе свой дом без него.
Джури был не самым аккуратным на свете человеком и при этом умудрялся заполнять собой все свободное пространство. Его вещи были повсюду, попадались под руки и под ноги: Джури принципиально не убирал их в шкаф, а туалетные принадлежности не раскладывал по ящикам. Но, что удивительно, Леду это абсолютно не раздражало.
Каждое утро начиналось с долгих потягиваний и ленивых ласк. В это время суток Джури был особенно нежным, сонным и трогательным. Ему никогда не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, он прижимался к Леде, целовал его и сопел на ухо.
Утро того дня, который в последствии навсегда окрасился в черный цвет в календаре Леды, ничем не отличалось от всех предыдущих. Джури традиционно долго возился под боком и ни в какую не хотел идти на работу. Потом все же собрался с силами и, выбравшись из-под одеяла, растрепанный и сонный, направился в ванную.
По утрам Джури всегда делал тосты, и они с завидной регулярностью подгорали. Однако такие казусы не смущали незадачливого повара.
- И так вкусно, – заверял он, и вместо того, чтобы намазать тост медом, наливал тягучую сладость в небольшое блюдечко и макал туда хлеб, прежде чем съесть его.
Другим обязательным атрибутом каждого утра у Джури был кофе с молоком, или молоко с кофе, как называл это Леда: на треть чашки кофе у Джури приходилось две трети молока. Напиток получался странного, отнюдь не кофейного оттенка, да и на вкус был так себе, но Джури это не смущало. Непричесанные волосы торчали во все стороны, Джури сонно жмурился и сжимал чашку в руках, глядя за окно, где начинался новый погожий день.
Магазин Леды открывался на час позже, чем контора Джури, потому он мог позволить себе лениво ползать по квартире, когда Джури уже суетился и опаздывал. На прощание Джури потерся носом о его щеку, а Леда спросил:
- Сегодня как обычно?
- Угу. В семь буду дома.
Леда нисколько не сомневался в том, что Джури придет после работы, знал, что если бы он планировал что-то, то обязательно сказал заранее, и спрашивал скорее по традиции.
Когда за Джури захлопнулась дверь, Леда, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, подошел к окну и увидел, как Джури вышел из дома, подошел к своему велосипеду и отцепил крепления. А потом он неожиданно поднял голову и, заметив Леду в окне, радостно помахал рукой. Леда улыбнулся и ответил тем же, а сам задался вопросом, каждый ли раз, уже в течение года, что они живут вместе, уходя, Джури смотрит на их окно? Никогда прежде Леда не подходил нему, чтобы помахать рукой, и теперь подумал о том, что надо такое прощание сделать еще одной приятной утренней традицией. А Джури тем временем сел на велосипед, тронулся с места и скрылся за поворотом.
В обеденный перерыв Леда по привычке набрал номер Джури, чтобы перекинуться парой слов, поделиться мелкими ежедневными новостями. Но неожиданно механический голос сообщил, что телефон абонента выключен или временно недоступен.
Такое случилось впервые. Вопреки всей своей неаккуратности за телефоном Джури следил и никогда не допускал, чтобы тот разрядился в непредвиденный момент. Умом Леда понимал, что ничего страшного не произошло, ведь с кем не случалось подобное. Однако в глубине души поселилось слабое, но неприятное сомнение: а все ли в порядке?
До конца рабочего дня Леда успел еще пару раз набрать номер Джури, надеясь услышать привычные гудки, но попытки были напрасными. Едва закончился рабочий день, Леда поспешил домой.
Джури не появился в семь. Не пришел он ни в восемь, ни в полдевятого. Уже не на шутку взволнованный Леда отыскал в интернете телефон курьерской службы, где на тот момент трудился Джури, и позвонил, чтобы выяснить, не случилось ли чего. Но там тоже не отвечали: рабочий день давно закончился, и сотрудники, должно быть, уже разошлись.
Первые несколько часов Леда прокручивал в голове варианты казни для Джури, когда тот наконец появится. После двенадцати ночи Леда мысленно упрашивал неизвестно кого, чтобы Джури скорей пришел. Леда пообещал, что даже не упрекнет его ни в чем, лишь бы все было в порядке.
Секунды сливались в минуты, минуты превращались в часы, а Леда все не спал, то мерил шагами комнату, то наоборот пытался чем-то занять себя и успокоиться, но все было тщетно. Наступило утро, а Джури так и не появился.
Едва в курьерской конторе начался рабочий день, Леда снова позвонил туда, чтобы поинтересоваться, можно ли ему поговорить с Джури. И почувствовал, как что-то оборвалось внутри, когда ему ответили, что Джури нет, и вчера на работе он тоже не появлялся.
Дрожащими руками Леда набирал номера всех друзей Джури, которые были в его телефонной книге. Сонные, иногда разбуженные приятели уверяли, что не видели Джури несколько дней или даже недель, и интересовались, что произошло. А Леда сам не знал что, только чувствовал, будто в его мире рушится нечто незримое, но крайне важное, хотя сам до конца еще не осознал этого.
Не добившись никаких результатов самостоятельными поисками, в десять часов утра Леда обратился в полицию.

 
Агги часто приглашал Леду в гости, и этот вечер в его компании начинался уже вполне привычно.
В квартире Агги было почти пусто: в свое время он не озадачился поиском и приобретением мебели, а потом привык обходиться без нее. Зато у Агги был огромный домашний кинотеатр, новый и очень дорогой, невиданная роскошь, которая Леде могла только сниться. Поэтому большинство вечеров, когда Леда приходил к Агги с полным пакетом различных вкусностей, от пива до чипсов, они усаживались смотреть какой-нибудь фильм.
Расположиться пришлось, как обычно, на полу. Агги притащил несколько подушек, и Леда с удовольствием вытянулся, опираясь на одну из них локтями.
- Что будем смотреть? – поинтересовался Агги, открывая стеклянную дверцу шкафчика, за которой на полочках ровными рядами стояли диски со всей его коллекцией фильмов.
- Давай что-то веселое, – выразил свои пожелания Леда, которому хотелось чего-то позитивного, и Агги не стал спорить.
Леда не запомнил, как называлась комедия, которую они смотрели в тот вечер, и даже не мог потом восстановить в памяти, о чем именно она была. Но хохотал Леда до слез почти с самого начала и до финальных титров.
- Класс! Это было круто! – объявил он, поворачиваясь к Агги и только теперь заметил, что его друг веселья не разделял и глядел на него внимательно и как будто даже строго.
- Ты очень красивый, когда смеешься, – произнес он, и вся веселость моментально покинула Леду.
- Нет, – произнес он, интуитивно отодвигаясь, но, видимо, в его голосе не было достаточно твердости, потому что Агги, сомкнув пальцы на его запястье, решительно потянул на себя, заставляя приподняться.
- Агги, не надо, – слабо возразил Леда, сам не понимая, почему не может оттолкнуть, почему не получается хотя бы повысить голос, потребовать не трогать его.
- Как же ты не понимаешь? – с неожиданным нажимом спросил Агги и с силой сжал его плечи, заставляя смотреть в глаза, и Леда не нашел в себе сил не то что вырваться, а даже отвернуться.
Все произошло быстро и прямо на полу, в том самом месте, где они до этого смотрели фильм. Леда не сопротивлялся, но все равно не покидало ощущение, что его принуждают. Только тело не верило этому, остро реагировало на каждую ласку и каждое прикосновение, и Леда мог для себя объяснить это только тем, что уже больше двух лет, с того самого дня, как пропал Джури, у него никого не было.
Колени и локти больно царапались о пол, но это было ничто по сравнению с той болью, которую Леда испытал, когда Агги, крепко удерживая, проник в его тело. Он старался быть нежным, но все равно торопился, не веря, что Леда не откажется в последний момент и не оттолкнет. И откуда ему было знать, насколько долго к Леде вообще никто не прикасался? Но даже эта боль приносила тягучее сумасшедшее наслаждение, поднимая в душе, казалось бы, уже забытые яркие эмоции, заставляя стонать в голос и мысленно просить не останавливаться.
Агги прижимался к нему, шептал что-то невнятно, и Леда смог разобрать только одно слово «сокровище», перед тем, как Агги кончил, увлекая следом и его.
Лежа на животе прямо на полу среди подушек, глядя через смеженные ресницы прямо перед собой и ничего при этом не видя, Леда думал не о том, что произошло, и не об Агги, продолжавшим легко расцеловывать его плечи. Леда думал о том, что Джури никогда не называл его сокровищем, он вообще не давал Леде никаких ласковых прозвищ, обращаясь всегда исключительно по имени. И Леде это очень нравилось.
Сбрасывая с себя руки Агги, Леда резко сел и так же поспешно встал, покачнувшись и едва не упав.
- Что с тобой? – испугался Агги, тут же вскакивая на ноги. – Тебе больно?
Но Леда не ответил. Он чувствовал во рту горечь и понимал, что не может произнести ни слова. И Агги беспокоился зря, боли Леда не чувствовал, лишь пустоту внутри, но от этого было только хуже, а еще страшно: Леда понимал, что не чувствует вообще ничего.
Он захлопнул дверь в ванную перед самым носом Агги, а потом долго стоял под душем, до упора открутив кран. Вода лилась на его голову и плечи, стекала по спине и по лицу, попадала в глаза и уши, но Леда не обращал внимания на это. Он понимал только то, что в голове не осталось ни единой связной мысли, кроме одной: он изменил Джури, он предал его.
Когда Леда вытирался, стараясь не смотреть в зеркало, отчего-то веря, что картина ему там откроется безобразная, Агги не выдержал и заколотил кулаком в дверь.
- Тебе плохо? Больно?! – набросился он с вопросами на Леду, стоило тому открыть.
- Не волнуйся. Мне не больно, – заверил Леда, говоря при этом чистую правду.
Он прошел в гостиную и принялся торопливо одеваться, а Агги стоял рядом и заметно дрожал.
- Что я сделал не так? Ты же хотел, я видел…
- Хотел, – не стал спорить Леда, натягивая футболку.
Умом он понимал, что это жестоко – уходить так, и потому приказал себе собраться и попрощаться нормально, насколько это было возможно в его состоянии.
- Агги, – произнес он, подходя поближе и глядя ему прямо в лицо. – Давай обсудим все после, ладно? Мне очень нужно домой.
Несколько мучительно долгих секунд тот смотрел, не моргая, а потом с горечью, которую Леда никогда прежде не слышал в его голосе, спросил:
- Почему ты такой?
Ответить на это было нечего, Леда лишь опустил голову и направился в сторону прихожей, и Агги не стал хватать его за руки или задерживать каким-то иным способом. Но вместо этого он произнес:
- Я знаю, тебя там никто не ждет. Я чувствую это.
Леда снова промолчал, ему нечего было ответить, и он завязывал шнурки и приказывал себе думать о каких-то совершенно ничего не значащих повседневных вещах. Например, о том, что надо зайти в супермаркет. И не забыть оставить свет в прихожей включенным. Впрочем, этого Леда никогда не забывал.
- Я ничего не понимаю, – несчастным голосом сообщил Агги, привалившись плечом к стене. – Что со мной не так?
«Это со мной все не так», – мысленно возразил Леда, но вслух ничего говорить не стал, и толкнул входную дверь, даже не взглянув на своего друга.
 

Леде казалось, что искали всем миром. У его солнечного, общительного, всеми любимого Джури было много друзей и не меньше заботливых родственников. Все они подключились к поискам.
На столбах и стенах были развешены фотографии Джури с контактным телефоном для тех, кто мог сообщить какую-либо информацию о его местонахождении. Сперва по местным, а потом и по национальным каналам в соответствующих передачах сообщали сведения о внешнем виде двадцатитрехлетнего парня, который в такой-то день ушел из дома и не вернулся, во что он был одет и особые приметы. Искала полиция, искали друзья и семья, искал Леда.
Леду, как последнего, кто видел Джури, неоднократно допрашивали, потом вызывали на повторные допросы, снова и снова. Не было ли у Джури врагов? Не звонил ли ему кто-то в последнее время, не угрожал ли? Не было ли у него при себе крупной суммы денег?..
На все вопросы Леда отвечал отрицательно. Нет, у Джури не было врагов, и никто ему не угрожал. Нет, при себе у него не было крупных денег. У Джури их в принципе не было. Была только сияющая улыбка, велосипед и привычка есть по утрам подгоревшие тосты. А еще любовь Леды.
Получалось, что в тот страшный день Джури пропал по пути на работу. Леда видел, как тот отъезжал от дома на велосипеде в семь тридцать утра, чтобы в восемь ровно прибыть на место, но на работе он так и не появился. То есть, он исчез где-то по дороге, по пути с ним случилась неизвестная беда. Несчетное количество раз Леда проделал пешком этот путь, от их дома до офиса фирмы, на которую работал Джури. Леда заглядывал в каждый угол, задирал голову, смотрел по сторонам, надеясь найти хоть какую-то зацепку, любой след, который мог подсказать, где искать его любимого, но все было тщетно. Улицы и дома, мимо которых Джури каждый день ездил на работу, выглядели совершенно заурядно.
- Вы бы поменяли замки, – подсказал Леде уже немолодой следователь, который постоянно глядел на него смущенно и расстроено, будто заранее извиняясь за то, что уже никогда не найдет Джури, и чем ужасно раздражал Леду. – Мало ли, что случилось, и у кого теперь ключи от вашей квартиры…
Это предложение вызвало в душе Леды бурю негодования. Он даже допустить не мог такой мысли, что когда Джури вернется, он увидит, что его уже не ждут. А в том, что этот день настанет, Леда был убежден и запрещал малодушно думать об ином варианте развития событий.
Каждый вечер, ложась спать, Леда оставлял в прихожей гореть свет: они с Джури всегда делали так прежде, если по каким-то причинам один из них задерживался на работе, а второй из-за накатывающей усталости уже не мог дожидаться. Возвращаться в дом, где не только уютно, но еще и светло, было намного приятней, потому что становилось сразу понятно, тебя здесь ждут. И Леда с маниакальным упорством поддерживал эту традицию.
Часто ему снились кошмары, в одном из которых он видел тело Джури, обезображенным и покалеченным, в другом – Джури-утопленника или Джури – жертву маньяка. Леде снилось, как ему звонят и сообщают, что Джури умер и никогда больше не придет. В таких случаях Леда просыпался в холодном поту едва ли не с криком. А иногда Леда будто слышал сквозь сон, как в замке проворачивается ключ, будто Джури вернулся домой, и подскакивал на постели, а сердце замирало в неверии и радостном предвкушении. Но через пару секунд, чуть отойдя ото сна, Леда понимал, что это всего лишь игра его воображения.
Порой Леде снились и светлые сны, в которых Джури возвращался живой и невредимый и снова был с ним, счастливый, как прежде. Но такое случалось редко.
Какими бы ни были сны Леды – радостными или нет – он всегда просыпался в слезах, а потом долго ворочался, будучи ни в силах уснуть до самого рассвета.
Время шло, и объявления, развешенные на улицах, выгорели и поблекли, какие-то потрепала непогода, другие заклеили новыми плакатами. Ролик на телевидении тоже перестали крутить, а самого Леду – донимать допросами и уточнениями относительно того, не заметил ли он чего-то необычного в день исчезновения Джури, и не вспомнил ли он что-то, что еще можно добавить ко всему им рассказанному.
И только после того, как ажиотаж вокруг поисков немного спал, на Леду обрушилось понимание случившегося. Пока он пытался и боролся, пока вместе с ним сражались друзья Джури, было легче. Лихорадочные метания, как это ни парадоксально, отвлекали, позволяли не задумываться о том, что у этой истории может быть печальный финал, что в один прекрасный день Леду пригласят в морг на опознание. Или, что еще хуже, не случится вообще ничего, и Леда на всю жизнь останется в неведении, и никогда не сможет ответить на вопрос «почему?».
Но Леда держался, приказывал себе не сдаваться, посвящал все свое свободное время работе, только чтобы не думать, не терзаться и в итоге не сдрейфить, не дать слабину.
А через полгода после исчезновения Джури Леде пришло приглашение в Нюрнбергский университет. Ему сообщали, что его работа заинтересовала факультет архитектуры, и с ним хотят сотрудничать. Все расходы несла приглашающая сторона, от Леды требовалось лишь присутствие и его талант.
Леда не раздумывал ни минуты, прежде чем отказаться. Уезжать из страны, из родного города, где остался потерявшийся Джури, он просто не мог. Ведь в любой момент Джури мог вернуться.

 
Когда Агги появился на пороге квартиры Леды, тот даже удивиться не успел, ведь прежде Агги никогда не заходил и вроде как не знал адреса. Последнее, впрочем, было не совсем верно: Агги неоднократно провожал его до дома, а отыскать нужного человека, зная, в каком подъезде он живет, было делом техники.
В глазах Агги отражались какие-то незнакомые эмоции, и Леда растерялся, отступил на шаг, пропуская его в дом.
С того вечера, закончившегося сексом прямо на полу в гостиной его друга, прошло две недели, и Леда поражался, почему Агги до сих пор не потерял к нему интерес.
На следующий день после того, как Леда сбежал, не объяснив причин своего поведения, Агги появился в его книжном магазине рано утром, явно пропустив занятия в университете. Решительно подойдя к Леде, он поставил перед ним коробку с разноцветным печеньем и произнес:
- Прости меня. Я ни хрена не понял, в чем именно облажался вчера, но все равно очень прошу. Прости.
И Леде не оставалось ничего, кроме как все объяснить. Впервые он делился наболевшим, впервые говорил прямо и искренне о Джури и обо всем, что происходило после того, как он исчез. Сперва слова давались с трудом, но чем дальше, чем более эмоциональной становилась его история.
Леда рассказал о концерте и шумном парне, стоявшем рядом. О клубничном мороженом и о молоке с кофе. О мечте уехать учиться в Европу и о приглашении Нюрнбергского университета. О той страшной ночи, когда Джури не пришел, и обо всех остальных, которые последовали за ней и которые были даже хуже первой. О свете в прихожей и о том, что он так и не поменял ключи от квартиры. И, конечно, о том, что по-прежнему ждет, и будет ждать столько, сколько нужно.
Агги слушал молча, ни разу ничего не переспросив и не уточнив, и Леда не мог понять, о чем он думал. Когда он закончил рассказывать, Агги произнес лишь одну фразу:
- Я понял, о ком ты. Помню, как его искали – весь город гудел.
Леда думал, что после этого Агги уйдет, но тот удивил его, продолжая появляться в магазине каждый день, как и прежде. Больше он не предпринимал попыток сблизиться с Ледой, поддерживая видимость дружеских отношений, но Леду не покидало предчувствие, что это еще не конец. И увидев Агги на пороге своей квартиры, он понял, что не ошибся.
- Я догадываюсь, зачем ты пришел, – сказал Леда, когда гостеприимно провел гостя на кухню и предложил чай, от которого тот отказался. – И я прошу тебя не тратить время.
Агги ничего не ответил, лишь скрестил руки на груди и перевел взгляд за окно.
- Давай избавим нас обоих от неприятного разговора, – со вздохом попросил Леда, не дождавшись ответа. – Будет лучше, если мы…
- Я люблю тебя.
Леда осекся, так и не договорив фразу до конца, и замолчал, растерянно глядя перед собой. Ответить Леде было нечего, и любые слова, будь то «спасибо, мне приятно» или «прости, но я тебя нет», прозвучали бы одинаково жестоко. Вздохнув, он опустился на стоящий рядом табурет и уставился на собственные руки, сложенные на коленях. В этот момент он думал о том, что сам во всем виноват, надо было уйти после того, как Агги впервые поцеловал его. А еще лучше, даже не знакомиться с ним.
- Послушай, Леда, – Агги повернулся и приблизился вплотную, а потом и вовсе опустился перед ним на колени.
В этой позе не было ничего трогательного или унизительного, просто Леда не поднимал головы, а Агги хотел смотреть в его глаза.
- Послушай, ты хоть понимаешь, что ждешь его уже дольше двух лет? И это в два раза больше, чем ты был с ним.
Леда молча покачал головой: он понимал и сам неоднократно думал об этом.
- Он ведь не в горячих точках пропал, не на войне в какой-то дикой стране, – тихим голосом продолжал Агги. – Тогда можно было бы надеяться, что он ранен или в плену, но жив и однажды найдет возможность вернуться… Ты ведь понимаешь, что случилось совсем хреновое, раз так долго он не дает о себе знать?
Перед глазами Леды все плыло, хотя слез не было, и он с силой сжимал руки в кулаки. Агги говорил то, о чем он сам неоднократно думал. Самым простым объяснением случившегося было то, что в безлюдном переулке какие-то уроды дали Джури по голове ради небогатой выручки: карманных денег, наручных часов, того же велосипеда. А тело бросили в какую-то канаву, где его еще много лет не найдут.
Эти мысли почти не причиняли боли, воображение Леды рисовало порой картины и более ужасные, и он уже привыкал жить с этим. Но когда самые страшные предположения озвучили, Леда почувствовал, что сердце сбивается с ритма, и зажмурился.
- Если он был таким замечательным, каким ты его видишь и помнишь, – почему-то шепотом произнес Агги и взял его за руку, поглаживая кончиками пальцев по запястью. – Он бы никогда не захотел, чтобы ты так мучился. Чтобы ты отказывался от своей мечты поехать учиться. И чтобы оставался одиноким.
Открыв глаза, Леда освободил свою ладонь из пальцев Агги и покачал головой, давая понять, что видит, к чему тот клонит, но Агги не сдавался и с силой вцепился его плечи.
- Я же не прошу любить меня. Просто давай будем вместе. А если он вернется, я уйду. Просто уйду и все.
На этих словах Леда горько улыбнулся и отрицательно покачал головой.
- Это будет предательством по отношению Джури, – сказал он, когда Агги сильней сжал руки. – Да и по отношению к тебе нечестно.
- Что же ты творишь? Ты же от всего отказываешься, жизнь свою тратишь, а, быть может…
- Я знаю, – сердито оттолкнув от себя Агги, Леда резко встал и отошел к окну, скрещивая руки и глядя за стекло так же, как совсем недавно это делал его гость. – Поэтому и говорю, чтобы ты уходил и ни на что не рассчитывал.
Агги молчал некоторое время, потом поднялся на ноги, но Леда даже не обернулся. Агги ушел, негромко притворив за собой дверь, так больше ничего и не сказав. Гордость не позволяла ему упрашивать, или, может, здравый смысл – Леда был настроен решительно и оставался непреклонным.
 

Ровно через год после исчезновения Джури в тот самый день, когда Леда лишился самого важного в своей жизни человека, его родители решили устроить поминки, чтобы навсегда проститься с сыном.
У Леды это известие вызвало неописуемое возмущение, он отказывался понимать, как такое может быть, что семья добровольно хоронит надежду. Не Джури, нет, Леда верил, что Джури обязательно вернется, и понимал, что только вера позволяет ему не сорваться и не задохнуться от горя. И он не мог представить, как кто-то может жить без этой веры.
Идти на мероприятие, торжественное и бессмысленное, смахивавшее на те, что показывают в голливудских фильмах, Леда категорически отказался. И лишь в последний момент он передумал, сам не зная почему. Позже, анализируя свой шаг, Леда пришел к выводу, что ему просто захотелось оказаться рядом с людьми, которые так же скорбят и печалятся, которые разделяют его боль и перед которыми не надо фальшиво улыбаться и делать вид, что его действительно заботит политическая ситуация и интересует прогноз погоды на лето. Как будто Леду могло волновать хоть что-то, когда его Джури был неизвестно где.
Поминки родители устроили в своем собственном доме, и это странное мероприятие не походило ни на какое из тех, которые Леде доводилось видеть в своей жизни. Никто не говорил громких речей, никто не плакал и не скорбел. Людей пришло много, преимущественно это были все те же друзья и приятели Джури, которые год назад сбились с ног, пытаясь отыскать их общую пропажу. Гости негромко обсуждали что-то, собирались в небольшие группки, говорили о Джури. Леде было не по себе среди них, он чувствовал разочарование от понимания, что он, должно быть, единственный, кто не разуверился, все еще ждет и не понимает, почему остальные убеждены, что Джури больше нет на свете. Ведь полиция не доказала его гибель, так с чего вдруг при отсутствии новостей даже любящие родители посчитали, что он умер?
Умом Леда, безусловно, понимал, что, если бы Джури мог, он бы обязательно сообщил о своем местонахождении. Такой как он не пропал бы и на полдня, зная, что о нем будут беспокоиться, и обязательно позвонил бы, дал о себе знать. А Джури не было уже год.
«Это еще ничего не значит», – сердито подумал Леда и решил убираться из этого дома, где никто, абсолютно никто не понимал, что такого понятия, как мир без Джури, просто быть не может, а, стало быть, Джури вернется. Обязательно вернется, эта история не закончится как-то иначе.
Уже на выходе из дома Леда столкнулся с Юкио, одним из приятелей Джури. Юкио был не совсем обычным другом: через пару месяцев после знакомства Леды с ним Джури обронил, что у Юкио вирус иммунодефицита. Когда Леда уставился на него во все глаза и спросил, почему он сразу не сказал, Джури только плечами пожал:
- А что, это важно?
- Конечно, – пораженно произнес Леда. – Это же смертельная болезнь. Чума двадцатого века!
- Ну и что? – искренне удивился Джури. – У него не СПИД, у него ВИЧ. И он не может нас заразить, просто общаясь или прикасаясь. Какая разница?
Леда не нашелся, что возразить, это было равносильно тому, как объяснять, почему слоны не летают, а Джури, не дождавшись ответа, мечтательно протянул:
- Зато слышал бы ты, как он играет на пианино… А еще Юкио умеет готовить лазанью. Представляешь? Настоящую лазанью!
Леде понадобилось время, чтобы привыкнуть к мысли, что рядом с ним ВИЧ-инфицированный, не сразу получилось держаться в его присутствии расслабленно и не переживать из-за глупых мыслей, что он или Джури могут заразиться. И только со временем Леда смирился и наконец сам поверил в то, что его страх, по сути своей, первобытный, что нельзя относиться предосудительно к человеку, который просто инфицирован и, в общем-то, действительно не опасен. А вот голову Джури подобные мысли даже не посещали.
- Мне будет не хватать его, – с печальной улыбкой произнес Юкио, когда Леда остановился, чтобы перекинуться с ним парой слов.
- Мне тоже, – ответил Леда. – Но он вернется.
- Я сам этого очень хочу, – вздохнул Юкио и, помолчав, нерешительно, словно сам не знал, хочет ли откровенничать, добавил: – Знаешь… Джури единственный, кто всегда относился ко мне, как к обычному человеку. Мне часто казалось, что он не замечал разницы. Как будто не видел, что со мной все не так.
- Не казалось, – тихо произнес в ответ Леда, глядя куда-то в сторону и ни на чем не фокусируя взгляд. – Он действительно не видел.
В ту ночь Леду впервые накрыло по-настоящему. Вернувшись с поминок, он почувствовал себя так, словно его душу вырвали, растоптали и порвали. Леда не мог вынести предательства родных и близких Джури, которые так быстро от него отказались, боялся бороться дальше в одиночку и просто разрывался от отчаяния, задавая десятки вопросов, на которые не было ответов.
Почему именно Джури, его Джури? Почему отобрали самого лучшего и дорогого? Джури, который никому ничего не сделал плохого, который любил клубничное мороженое и видел людей, а не их болезни. Джури, который согласен был ехать куда угодно, лишь бы с Ледой. Джури, которого украл кто-то, и вместе с ним унес и счастье Леды.
Он хотел напиться и даже нашел в баре начатую неизвестно когда бутылку виски. Однако от первого же глотка его чуть не вырвало, и Леда отказался от этой идеи.
В ту ночь он выключил свет в прихожей и лег спать, только хватило его всего на десять минут. Встав с постели, Леда пошел в коридор, щелкнул выключателем и вернулся под одеяло, лишь после этого забывшись тревожным сном.

 
До Рождества оставалось всего несколько дней, а погода была по-осеннему теплой и влажной. Леда вспоминал, что в то единственное Рождество, которое они провели вместе с Джури, было так же, и почему-то осознание этого вселяло в душу доброе предчувствие. Он помнил, что Джури постоянно приходил с улицы взъерошенный и растрепанный, из-за сырости его волосы торчали во все стороны, а сам он улыбался и напоминал, чтобы Леда придумал желание, которое загадает в рождественскую ночь, заранее, ведь оно обязательно сбудется.
Время было поздним – Леда засиделся на работе – и когда он запирал магазин, на улице было относительно безлюдно. Прикидывая в уме, что надо купить по пути домой и что сделать перед тем, как лечь спать, Леда не заметил Агги, поджидавшего его невдалеке, и обернулся, когда тот произнес:
- Привет, Леда.
Агги никак не мог проститься с ним. Иногда он приходил вот так, к его магазину, и хотя внутрь не заходил, но до дома провожал, как раньше. Постепенно его визиты становились все более редкими, Леда припомнил, что не видел Агги уже больше месяца и даже решил, что тот больше не придет.
- Привет, – поздоровался он и зашагал в сторону метро, а Агги пошел рядом с ним, не говоря ни слова.
Компания Агги не тяготила Леду, равно как и молчание. Сказать было нечего, и Леда не понимал, зачем его приятель пришел снова. Но когда они дошли до метро, и Леда, не замедляя шага, хотел спуститься вниз, Агги остановил его.
- Подожди. Мне в другую сторону.
Он достал пачку сигарет, и когда чиркнула зажигалка, Леде показалось, что у Агги немного подрагивают руки. Быть может, он просто замерз: как отметил Леда, Агги был одет в легкую кожаную куртку, которая наверняка совсем не согревала.
- Я пришел поздравить тебя с наступающими праздниками, Леда. И попрощаться.
Леда ничуть не удивился произнесенным словам, хотя и думал прежде, что однажды Агги просто исчезнет, ничего не объясняя, ведь и так все было понятно. Слабо улыбнувшись, он произнес:
- Спасибо. Тебя тоже с Рождеством.
Агги курил, затягиваясь и медленно выпуская дым, и смотрел куда-то в сторону. Леда думал, что он не скажет больше ничего, но снова ошибся. Помолчав немного, Агги наконец посмотрел в его глаза и тоже улыбнулся.
- Знаешь, я очень хочу, чтобы он вернулся к тебе. Правда.
Не найдя, что ответить на это, Леда промолчал, и потому Агги продолжил:
- Наверное, он удивительный человек, раз ты ждешь его так терпеливо. И я желаю тебе дождаться. Веришь?
- Верю, – кивнул Леда. Он действительно верил в то, что Агги хочет этого.
- Вот бы меня кто-то когда-то полюбил так же, – опустив глаза, сухо рассмеялся Агги, однако радости в его смехе не было.
Бросив в урну окурок, Агги улыбнулся немного вымученно и решительно и протянул вперед руку, чтобы сжать ладонь Леды в своей.
- Я бы никогда не смог ждать так долго, – сказал он на прощание.
- Именно этим ты и отличаешься от Джури, – ответил Леда.
Больше ничего не сказав, Агги кивнул, будто соглашаясь, развернулся и пошел прочь. А Леда некоторое время смотрел ему вслед и думал, что еще, в отличие от Агги, Джури сказал бы: «Вот бы и я полюбил кого-то так же».
Запрокинув голову, Леда посмотрел в чистое ночное небо. Из-за огней города звезды были почти не видны, но он все равно вглядывался пристально и думал о том, что, быть может, где-то сейчас точно также на звезды смотрит Джури и вспоминает о Леде.
Прощание с Агги не расстроило, он даже был рад, что тот нашел в себе силы проститься. А вот Леда не находил их, чтобы сказать «прощай» Джури, и сам не знал, было ли это проявлением его слабости или, наоборот, показателем внутренней силы.
За последние годы Леда сильно изменился. Если раньше он непрерывно двигался вперед, боролся и работал, не покладая рук, то в последнее время он просто ждал. По сути, ожидание стало единственным, чем он занимался. И можно было найти другую работу, соответствующую его образованию, можно было изменить что-то, но Леда не хотел делать этого, потому что не видел смысла: когда Джури вернется, они все равно уедут отсюда.
Леда стал обращать внимание на объявления, сообщающие, что разыскивается кто-то, и пристальней вглядывался в лица прохожих. Ведь кто знает, сколько пропавших без вести каждый день проходят мимо, сколько людей было бы счастливо узнать, что дорогой им человек жив и здоров, просто в силу каких-то причин не может дать о себе знать.
А еще Леда думал о том, что «пропавший без вести» – намного страшней, чем «погибший» или «умерший». Потому что это словосочетание дарило, чаще всего, пустую надежду на то, что однажды поздно вечером откроется дверь, и окажется, что не напрасно все эти годы горел в прихожей свет. И все встанет на свои места, станет так, как раньше.
Леда смотрел на тусклые звезды и чувствовал, как в уголках глаз собираются слезы, но уверял себя, что это из-за ветра. А еще он думал о том, что готов ждать сколько угодно, столько, сколько нужно. Лишь бы не напрасно, лишь бы однажды дождаться.
 
…Родители звали Леду приехать к ним на Рождество, но Леда отказался, предпочел остаться дома один. Отмечать он никак не стал, но перед тем, как лечь спать, зажег маленькую свечку и долго смотрел на стекающий капельками воск. Когда свечка почти догорела, он задул ее и загадал желание, а потом, предварительно оставив в прихожей гореть свет, улегся в постель и завернулся по уши в одеяло.
Засыпая, Леда, как обычно, думал о Джури, а еще о Рождестве и о том, что теперь его желание обязательно исполнится, хотя загадывал он его уже в третий раз. И когда Леда почти уснул, сквозь дрему ему послышалось, будто в замке входной двери проворачивается ключ.

Автор: Tod

Фэндом: Kuroshitsuji

Дисклеймер: Тобосо Яно, мне и скучно, и просто жить надоело…

Рейтинг: Неизвестен, допишу – узнаем.

Жанр: Драмма, стеб, юмор, маленькое ублюдство и… О, да! Пародия на хэппи-энд! А далее посмотрим позже.

Пейринг: Sebastian/Ciel вроде бы как…

Статус: Ищу вдохновения…

Примечание: Глава ведется от лица Себастьяна.

Знаете, у любого есть определенные цели, которые должны быть рано или поздно достигнуты. У меня тоже есть такая цель, но на ее пути стоит сама цель – это Сиель.

Этот мелкий узурпатор, который обязан стать моим контрактером… Сначала я думал, что все будет просто… Ну, вы же понимаете, как это обычно бывает: изначально надеешься как ничего несведущий, потом доверяешь опыту своему, а после ты просто становишься самонадеян… И вот я впал в эту высшую стадию, как когда-то Англия вошла в эпоху империолизма, благодаря Королеве Виктории…

Ну, сейчас не об истории. Я стал слишком самонадеян и решил, что смогу сломить любую душу к контракту. Но, не знаю радоваться или плакать, Сиель – тот еще кракатук. Довольно-таки беспечный и подлый орех. Мелкая сволочь, возомнившая себя королем. Малолетний ублюдок с неутолимой жаждой власти и манией величия. Проще говоря, я недооценил кошмара положения и даже наоборот, посодействовал наискорейшему введению меня в слуги безжалостного сопляка…

Разумеется, как и любому на моем месте нужен покой, отдых, уход, в конце концов. Как раз под мое убитое настроение наидобрейшая душа, в отличие от своего племянника, – Анжелина – принесла бутылку прекрасного коньяка. Да, я не отказался выпить с ней. Но и кто бы отказался посмаковать спиртное в обществе прекрасной женщины…?

Правда, собственно, как и всегда, найдется маленькая дрянь, которая норовит все испортить. Ну, конечно же, я говорю о Сиеле. Он – тот, кто выглядывал из-за угла, прикрываясь, что просто пьет кофе. Но я же знаю, этот маниакальный мальчик, который ненавидит кофе, а признает лишь чай, внимательно следил за мной и Анжелиной, сверля своими злобными синими глазами полными какого-то праведно-ревностного огня… Сочетание так себе, особенно, если учесть его последствия…

Через некоторое время мою спину перестал сверлить пристальный взор, и тварь, пожирающая до этого мою несуществующую совесть, соизволила успокоиться. Малец наконец-таки решил оставить меня в покое, а это, знаете ли, уже внеземное блаженство.

Хоть тетка у Сиеля и была закаленной женщиной в сфере спиртного, она вскоре напилась и отключилась. Ну, я, как джентльмен, отнес Анжелину в ее же спальню и уложил на кровать, чтобы она проспалась, а завтра была как стеклышко.

После этого я собирался пойти к моему, наверняка озлобленному мальчику для разговора начистоту. Его не оказалось в комнате, да и вообще в квартире. Почему же я не удивлен?.. И, как назло, сейчас включилась та самая тварь, начавшая вновь бессовестно грызть мою до сих пор несуществующую ответственность.

Я вышел на улицу, честно говоря, даже не зная, куда идти. Но в этом мне помогла совестегрызка, указавшая мне направление, в котором некоторое время назад скрылась моя головная боль. Я шел, шел и шел… Шел довольно долго. Наконец, я услышал довольно-таки забавный разговор, в котором был слышен голосок моего мелкого господина. Ну, чтобы посмеяться, я опишу его с самого начала.

- Эй, девушка! Обернись-ка! – я чуть не лопнул от смеха, потому что эта фраза предназначалась Сиелю. Ну, разумеется, он сначала проигнорировал тех, кто посмел оскорбить Его Величество Злюку, но даже при всей своей выдержке он не смог перебороть свой гнев после такого омерзительного, пятого по счету, обращения к его персоне. Когда Сиель с разъяренным лицом обернулся на жалких людишек, я чуть не надорвался от хохота, что завладел мной от столь комичной картины.

Но, только я посмел предаться некоторому веселью в своей жизни, как заметил, что моего вредного мальчишку захватывают в кольцо. Похоже, что они, наконец, поняли, что моя сопливая девочка на самом деле таковой не является даже, несмотря на свой невыносимый характер. Разумеется, как любой человек, желающий показать себя в более приятном свете, а для заключения контракта мне необходим определенный авторитет, я решил немного подождать, пока Его Высочество не поймет, что застигнуто врасплох. И тут появлюсь я, такой принц, что покарает преступников, посягнувших на мою собственность, хотя, мальцу это знать не стоит.

Я продолжал наблюдать за сворой ребят-суицидников, осмелившихся приблизиться к моему призу. Почувствовав, что ярость этой шпаны дошла до кульминации и разорвала терпение в мелкие клочки, я собрался помочь Сиелю, как джентльмен помогает своей даме, но… Но, черт подери, я вновь недооценил сопляка! Уже через несколько минут боя он откинул своих недругов к стенке, возле которой они распластались как ошметки. Мальчишка лишь отряхнул руки, брезгливо фыркнув на сброд, что посмел посягнуть на эту маленькую леди.

Малец расположил свою особу на близлежащей скамейке, разумеется, сев на спинку и свесив ноги на сиденье, которое было довольно-таки грязным от частых на нем соитий, распивания спиртных напитков и курения. Я же остался в растрепанных чувствах, потому что теперь мне и вовсе не были известны способы подступа к данному созданию, именуемого Сиелем. И все же, я решил подойти к нему именно сейчас, он казался более расслабленным после того, как отколотил тех идиотов. Я встал около его скамьи, на которой Сиель расположился как на троне, он, казалось, не обратил на меня особого внимания и лишь прикрыл глаза, явно не боясь, что я могу причинить ему вред. Мальчишка либо слишком наивный, либо слишком самоуверенный. Хотя… пф, скорее и то, и другое.

- Чего тебе? – наконец подал он признаки того, что соизволил заметить меня.

- Ты не рад меня видеть? – приторная улыбка с моей стороны.

- … .

- Мне расценить это как подтверждение?

Немного помедлив, маленький узурпатор кивнул.

- О, какие мы злые и надутые! И чем же я провинился перед Вами, Ваше Высочество? – растягивая слова, сказал я и одарил его надменной ухмылкой.

- Тем, что приперся, – усталым будничным тоном ответил он.

- Ну, и как?

- Мне было бы приятнее целоваться с кафелем на полу, чем с тобой.

End of third chapter.

Автор: Tod

Фэндом: Kuroshitsuji

Дисклеймер: Тобосо Яно, приношу свои глубочайшие извинения в своем некрологе…

Рейтинг: Неизвестен, допишу – узнаем.

Жанр: Драмма, стеб, юмор, маленькое ублюдство и… О, да! Пародия на хэппи-энд! А далее посмотрим позже.

Пейринг: Sebastian/Ciel вроде бы как…

Статус: Был женат два раза. Оба неудачно. В первый раз идея ушла, во второй нет.

Примечание: Автор заметил ужасную традицию начала глав с утреннего времени…

Я разлепил было глаза, как чуть не ослеп от солнечного света… Это означало начало нового дня и обеденное время, а еще это означало взбучку Себастьяну за опоздание.

Встав с постели, даже не удосужившись ее заправить, я прямиком шмякнулся за компьютерный стол, включил саму машину и приготовился к длительному процессу загрузки.

- Ну, неужели, соблаговолил-таки! – компьютер наконец-то загрузился. Я тут же принялся искать свой последний шедевральный бред, потому как плохо помнил, куда именно запихал его… Но я же Фантомхайв, а потому эта штука сдалась после непродолжительного боя, а я преспокойненько принялся за дело.

Думаю, всем известно, что писатели, да и вообще творческие люди, мало что замечают вокруг во время сотворения чего-либо. Ну, я же тоже вхожу в их число, поэтому, когда Себастьян подошел сзади и положил свою руку мне на плечо, чтобы позвать к завтраку или еще для чего-то, я рефлекторно ударил его по наглой улыбчивой морде. И, конечно же, дабы не спалиться, мой инстинкт самосохранения тут же позакрывал все окна и вырубил компьютер к чертям.

- Сиель, это вообще-то грубовато с твоей стороны, – поучительным тоном сказал мне Себастьян, пока мы шли на кухню.

- Чты? Это ты наглость потерял: опаздываешь, да еще и к господину сзади подкрадываешься во время его работы! – негодовал я. Если честно, то надо было бы еще раз заехать ему по личику, но я был слишком горд, дабы попадать в дурацкое положение дважды.

- Да прекрати ты уже, мелкий узурпатор! – гневно прошипел озлобленный слуга, когда  мы входили на кухню. На данном фронте восседала тетушка Анжелина, и, как уже можно было понять, со мной и подданным произошла удивительнейшая метаморфоза, даже жутковатая…

- Сиель, присаживайся, – Себастьян отодвинул мне стул около стола, я, садясь, не упустил случай наступить ему на ногу.

- Ну, что ты, Себастьян, не стоило… – улыбчивое выражение лица с подтекстом: убью, вот только подожди…

- Ребят, вы чего, меня за идиотку держите? – рассержено вопросила Анна.

Мы сначала начали кивать, а потом резко мотать головами, понимая, что за кивок недолго на эшафоте оказаться.

Ладно, тетка ушла, а потому атмосфера приняла свой обыкновенный видок…

- Да отойди ты! – отмахиваюсь от Себастьяна, загородившего мне проход из кухни.

- Нет, давай обсудим с тобой кое-что, Сиель, – он поднял меня на руки как принцессу (еще одно обещание убить его) и усадил на стул.

- О чем же, презренный раб?

По лицу Себастьяна мне стало понятно, что он потерял какую-либо надежду на то, что я когда-нибудь примирюсь с его существованием рядом со мной.

- Насчет наших отношений, – сказал он с серьезным лицом и вздохнул. – Может, прекратишь вести себя словно маленький ребенок, которого обделили подарком получше.

- Почему же словно…? – злобно прошептал я. Нет, конечно, не специально для того, чтобы он услышал. Нет, конечно, не ради издевательства над ним. Нет, конечно же, не для моего злорадства над его беспомощностью относительно моего поведения. Но, черт подери, все именно для этого!

- Ты слишком упрям… нет, ты слишком не любишь перемены в жизни, – проговорил Себастьян, отчаянно вздыхая. – Сиель, – он засмеялся. – Ты безнадежен.

- О чем ты, глупый подданный? Тебе не стыдно так разговаривать со мной? – я, мягко выражаясь, в неконтролируемом бешенстве. И объект, вызвавший у меня такое состояние – да-да, именно Себастьян. Именно этот индивид. Именно эта сволочь.

- Сиель, будем же откровенны друг с другом. Ты ведь ведешь себя так, не потому что я тебе неприятен, а наоборот. И тебе страшно из-за этого, – он склонился ко мне (мой треклятый маленький рост!), смотря  в глаза и будто гипнотизируя…

- Знаешь что…? – я невинно прикрыл глаза, после чего выглянул из-под ресниц (ну, почему, почему у меня женственная внешность?!) и смущенно улыбнулся.

- В чем дело, Сиель? – спросил он, лыбясь.

Я хмыкнул, сжал руку в кулак и… мощнейший хук правой!

- Да пошел ты, Себастьян! – после этих слов я, гордо развернувшись, вышел из злосчастной кухни, важно чеканя шаг.

- Нет, мне точно нужно идти в актеры! – воскликнул я, входя в зал. Если честно, да-да, честно, я просто счастлив. Мне приносит невероятное удовольствие бить моего глупого слугу, который ведется на мои уловки в поведении. Это крайне весело, пусть и немножечко жестоко.

В очередной раз хихикнув и включив телевизор, я заметил постороннего на территории: это покалеченный подданный вошел в гостиную.

- Что? Уже оклемался? Какая жалость, а я уже работников морга вызвал…

- Для себя, да? Все-таки ты, наверное, дальновидный, – произнесено с едким замечанием.

Я недовольно цокнул, манеры меня абсолютно не интересовали, в конце концов, мне просто плевать вообще на все. Себастьян же, что не удивительно, но забавно до крайности, был достаточно зол, но все же решил почтить присутствием своей персоны диван напротив меня. Ну, я же не виноват в том происшествии на кухне, он сам напросился. Не фиг было упрекать меня в том, на что я не способен: на симпатию к окружающим то бишь.

Не знаю, с чего вдруг он решил начать разговор со мной, но…

- Дорогая, почему ты такая злая? – но эта чертова тварь опять вывела меня из себя. У него что, нет нормального чувства юмора?!

В чем заключается умеренное беззлобное общение между людьми? Правильно, в схожести чувств юмора. Так какого черта я должен общаться вот с этим?!

- Замолкни, третьесортный слуга. Я не твой. А тем более не твоя, – недовольно шикнув на него, я взял первую попавшуюся книгу, специально перевернув ее вверх тормашками и делая заинтересованный вид. Вроде бы он начал читать мне лекцию о нормах обращения с людьми, утвержденными социальным обществом. Я, зевая и совершенно не слушая, абсолютно искренне выражал свое отношение к этой нелепой проблеме, разумеется, это еще больше выводило из себя Себастьяна.

В итоге он не выдержал и спросил:

- Ты вообще меня слушаешь? Это ведь важно!

- Да-да, конечно. Продолжай, я всегда зеваю, когда мне интересно.

- Вообще, чего я распинаюсь перед таким сопляком как ты?! – он встал и вышел из гостиной, явно расстроенный, нет, не то слово, просто рассерженный, что такой сопляк как я его не слушает.

Я, расслабленно откинувшись на спинку дивана, победоносно улыбнулся. Черт подери! Я был горд собой. Ну, немножко. Совсем чуть-чуть. Ведь гордость размером с остров Великобританию не такая уж и большая… Малюсенькая.

* * *

Через некоторое время мне все же пришлось идти на кухню, тогда уже вернулась тетка. Я отметил, что она была очень-таки довольной, что заставило меня насторожиться.

Выглядывая из-за краев кружки, наполненной кофе, я внимательно следил за ней и впервые в жизни старался услышать, о чем говорят другие.

- Ну, Себастьян, вы нашли с Сиелем общий язык или все так же, как и раньше? – мне было непонятно: она язвила или сочувствовала ему?

- Говоря откровенно, все в порядке. Он хороший мальчик, – но я отчетливо прочел по лицу Себастьяна, что он предпочтительней бы назвал меня маленьким ублюдком.

- Что ж, это хорошо. Остальные отказывались даже находиться с ним в радиусе десяти километров. А поясняли это тем, что: «Никогда не видели столь подлого и властолюбивого ребенка! У него, наверное, не все в порядке с головой, что-то вроде синдрома сволочи». Вот, что они мне говорили, – с горечью сказала Анжелина и залпом выпила рюмку коньяка.

- Да-да, я понимаю, – успокаивающе говорил Себастьян моей тетке, но я-то не мудак, я-то понимал, что он о тех, кто плохо отзывался обо мне.

- Нет! Ты паанимашь? Они! Так! О моем племяннике! Пфф! Ик! Ну, сафсем никаких манер! – продолжала тетка, напившись и входя во вкус. Очевидно она не то, чтобы меня так любила, но выговориться-то надо, что племянничек столь непутев… Неглуп, но является ядерной бомбой или заразой, в общем, опасен я для общества по ее словам.

Ну, а если подытоживать полученную мной информацию, то получается что… Получается, что тетка была радостной по одной причине: она притащила выпивку и хотела ее опустошить с Себастьяном! Ну, а этот баклан и не против… Нет, он и в правду идиот.

Вскоре эта комедия мне наскучила, и я отправился прогуляться на улицу. Просто так прогуляться в восемь вечера и заставить поволноваться этих чертовых алкашей… или было десять? Если честно мне было до лампочки относительно времени, но на улицу я вышел и ушел довольно-таки далеко от дома, о чем и пожалел впоследствии.

End of second chapter.

Автор: Tod

Фэндом: Kuroshitsuji

Дисклеймер: Тобосо Яно, Вы же придете на похороны после того, как я это закончу? Я буду в коробочке.

Рейтинг: Неизвестен, допишу – узнаем.

Жанр: Драмма, стеб, юмор, маленькое ублюдство и… О, да! Пародия на хэппи-энд! А далее посмотрим позже.

Пейринг: Sebastian/Ciel вроде бы как…

Статус: Все сложно.

Примечание: Сюжет извечно продумывается на ходу (за крайне редким исключением). В общем, все равно, что экшн.

Утро только начинается, а я уже не сплю… погодите, я сказал уже? Так вот, я еще не сплю, сидя за компьютером и попивая чай. Знаете, может, вы и не думали об этом, но нужно поставить памятник тем людям или тому человеку, если, разумеется, они были людьми, кто придумал пакетики с чаем и растворимый кофе. И ведь я серьезно.

Собственно, почему же мне не спиться? Просто на меня неожиданно накатило нежелание спать, да и вообще я писатель, с довольно-таки своеобразным вдохновением. Ну, как своеобразным, просто я и мозг, в котором поселилось упрямое чувство, побуждающее к писанине, живем отдельными жизнями и поочередно управляем телом. Удивительно, не правда ли?

- Сиель! Просыпайся, ленивый спиногрыз! – милое утреннее приветствие от тетушки пробуждает меня от мыслей, и я забываю сюжет.

Меня просто коробит от злобы так, что худосочное тело содрогается от сдерживания конвульсивного желания “одарить тетушку добрыми словечками”. Я открываю дверь и просовываю голову в коридор:

- Дорогая миледи, не соблаговолили бы Вы успокоить свою душеньку и прекратить нападки на своего племянника во время Ваших женских проблем?

- Дорогой горячо любименький племянничек, а не мог бы ты оказать услугу и не провоцировать меня на это, А?! – послышался жалобный звон, видимо тетка снова разбила половину какого-нибудь моего любимого сервиза.

Собственно так начиналось любое утро, вне зависимости от того, есть ли у многоуважаемой сестры моей погибшей матери критические дни или же отсутствуют. Наверное, поэтому я вырос достаточно проблематичным ребенком… Сорняк я короче.

Спустя минут десять, я вырубил комп, предварительно запрятав свои эксперименты с писательством под одной схемой, от которой у любого мозг в трубочку свернется, и пошел на кухню. Там Анжелина уже дожидалась меня с рюмочкой крепкого коньяка. Это была единственная радость по утрам: мы с теткой всегда выпивали по рюмочке, для храбрости, чтобы выйти кому на работу, кому на учебу.

Покончив с этой утренней традицией, Анжи злобно улыбнулась, что дало мне понять простую истину: сегодняшний день не должен предвещать ничего хорошего, для меня.

- Сиель, племянничек, ик, я нашла тебе няню…

- Чего?! – я поперхнулся чаем, заляпав добрую часть кухни в заварке из опрокинутого чайника. – Тетя, ты в своем уме?! Мне уже тринадцать! На кой черт мне нянька, которая ничего не понимает в моем возрасте и сюсюкается как с малолетним сосунком?!

- Да ладно тебе, Сиелюшка! Я думаю, что вы поладите. Тем более он не такой.

- Чего? Он? – я вообще оторопел, чувствуя, что мой здравый смысл, очевидно, начал сдавать позиции и отступать с разгромленным войском. И все из-за того, что он сражался с женской логикой.

Послышался звонок в дверь, Анжелина, покачиваясь, пошла открывать какому-то суициднику, осмелившемуся прийти к нам в этот злополучный день. Хотя гостю еще повезло, что не я пошел открывать дверь, ибо мое расположение духа сравнимо лишь с…  Нет настолько жуткой вещи, чтобы можно было сравнить.

Не прошло и тридцати семи секунд, как моя тетушка привела на кухню какого-то молодого двадцатилетнего человека. Я лишь с подозрением покосился на него.

- Сиель, это Себастьян. Я про него тебе сегодня уже говорила.

Я вновь поперхнулся чаем. Откашлявшись, я с “радостным воодушевлением решил сообщить обалденные новости”:

- О, Себастьян, мой бедный дорогой друг, до чего же Вам пришлось докатиться, чтобы продолжать волочить существование?! Неужели Вам самому не отвратительно думать о своем положении? – наигранный спектакль, который мне хотелось исполнить, как можно более фальшиво, не удался, ибо продумывать сценарий мне было некогда.

- Милый Сиель, – юноша подло улыбнулся, раскусив, что я не переношу словосочетания такого типа. – Ты не представляешь, как я сожалею, что мне пришлось согласиться, но я все же нахожу прелесть в данной работе с такими ребятами как ты.

- Ты что, мазохист какой-то? – удивился я.

- Так, молодые чебуречки, приостановите свои остроумные язычки и все слушаем Великую меня! Эту неделю вы оба проведете вместе. Сиель, ты меня знаешь, я это устрою. А, Себастьян, я думаю, ты помнишь, по каким причинам здесь.

- ЧТО?! ВМЕСТЕ?! – очевидно тетку не заботила двусмысленность фраз, которую, как оказалось, понимаем лишь я и Себастьян.

- Цыц, суд окончен. Приговор не может быть обжалован в течение недели и далее посмертно. Все, судья уходит, оставляя заключенных на знакомство, – и тетушка Анжелина пошла на работу.

Вот так началось мое знакомство с неким Себастьяном.

Изначальная неприязнь друг к другу и приговору тетки могли бы дать неплохой предлог для объединения войск против женского мышления, увы, такого рода события могли произойти лишь в моих надеждах, которые на этот счет отсутствовали.

Я и Себастьян стояли в ошарашенном состоянии, явно не догоняя, что именно сейчас произошло. И, если честно, у меня закралась паранойя, что тетка хочет свести меня с ума. И она, кстати, была столь коварна, чтобы замышлять нечто подобное, а потому, мне нужно готовить новые войска в бой. Но на это потребуется пара дней, а пока придется находиться под приговором, ибо нарушение его могло закрыть мне вход в компьютер.

Оглянув своего “товарища по несчастью”, я придумал великолепную стратегию: тетушка сказала быть всю неделю с Себастьяном, Себастьяну точно больше восемнадцати, следовательно, он точно не ходит в школу, а уж из этого вытекает то, что я не могу идти в школу. Гениально, да?

- Сиель, ты чего так улыбаешься, как будто захватил шоколадную фабрику? – вытащил меня из приятных сражений, мягко говоря, расстроенный “нянь”.

- Почему же “как будто”? Себастьян, Вы сильно недооцениваете мои стратегические способности.

- Ну-ну, Сиель, хватит строить из себя взрослого, тебе до полководца далековато.

- Хм, – насмешливая улыбка тронула мои губы. – Я не полководец, презренный раб, я император и король в одном лице.

- Да-да, конечно, – он лишь отмахнулся от меня, как от надоедливого насекомого.

Я, разумеется, мог бы наброситься на столь невежественного подданного с кочергой и размозжить ему черепную коробку, но я же правитель, а правитель должен быть справедливым и жестоким.

- Себастьян, откуда столь большое самомнение у обычного слуги? Лучше будь почтительнее к своему господину, иначе я кое-что скажу тете, а женщины такие сплетницы, что через час весь город, в лучшем случае город, будет знать одну маленькую тайну, – я издал злорадный смешок.

- Да? И что же ты такого можешь сказать? – высокомерно спросил странный индивид, стоящий передо мной.

- Ну, для начала, что ты педераст, который домогался ко мне. Или этого мало?

Очевидно, мой оппонент не ожидал такого поворота событий. Но, как это ни печально, он не впал в замешательство ни минуту.

- С таким же успехом я могу сказать твоей тете, что ты гомосексуалист, который лез ко мне. Не поверит она ни тебе, ни мне, – теперь он лукаво улыбнулся.

- Ладно, я поворачиваю свои ряды обратно. Считай, что мы заключили мирный договор.

Странно, мне даже не было обидно за то, что я проиграл битву.

Уже двадцать минут спустя, мы сидели на кухне и пили чай, непринужденно разговаривая, пока мой безмозглый слуга не испортил идиллию своим нелепым вопросом:

- Сиель, тебе разве не нужно в школу? – при этом он еще сделал невинную мину.

Пришлось мне посвятить своего непонятливого подданного в детали моего плана действий. Он выслушал все с каменным лицом, а потом довольно хмыкнул:

- Что ж, все логично, но думаешь, эти лазутчики смогут проникнуть и устроить диверсию в женском мышлении твоей тети? – Себастьян очень хорошо вник в суть моей игры в военные действия.

- Себастьян, мой непонимающий подчиненный, если уж они устроили балаган в твоем мышлении, почему бы не попробовать на Анжелине? – и я снова усмехнулся. – Кстати, как она смогла заставить тебя согласиться на эту работу?

- Никак. Я сам согласился.

- Вот знаешь, чего я все не могу понять относительно тебя? – спросил я, делая как можно более серьезное лицо.

- Чего же? – охотно отозвался он.

- Ты педофил или мазохист? – теперь я уже просто откровенно на него косился.

- Надеюсь, это тебя не огорчит, но я, ни то, ни другое. Мне кажется, что у тебя слишком бурное воображение.

- Да? А я и не знал, угу. Может это потому, что мне тринадцать лет?!

- Ну, да, как я мог забыть?! Ты же малолетний тиран с манией величия! Похоже, в детстве у тебя был недостаток внимания! Что, ж, теперь я его заполню, мелкий гаденыш! – после этих слов он попытался меня поймать.

- Презренный слуга! Что ты себе позволяешь?! Совсем от рук отбился! Даже господина поймать не можешь! – и я рванул от него по квартире. Вот где-где, а на моем поле боя ему не победить. Вот только, через пятнадцать минут беготни, он зажал меня в угол, откуда единственным выходом служила дверь на улицу. Но, увы, мой непокорный слуга заслонил собой проход. Это была довольно странная ситуация: я стоял в углу, зажатый Себастьяном, он был так близко и прижимал мое тело своим к стене. Я даже покраснел, это все было… неправильно?

- Себастьян! – я уперся руками в его грудную клетку, отталкивая от себя и уставляя взгляд в пол, чтобы не было видно моего красного лица. Молчание Себастьяна несколько отрезвило мое полупьяное смятение, и на моем лице стала царствовать бледнота. Я поднял на него презрительный взгляд, фыркнул и поспешил удалиться гордым шагом в комнату, предварительно хлопнув дверью, чуть не снеся ее с петель.

Через некоторое время в дверь стал ломиться мой подданный, наверное, беспокоился о моем треклятом состоянии или поведении, которое я четырежды уже проклял.

- Сиель, открой, узурпатор мелкий!

Я подошел к двери, сделал бесстрастное лицо и открыл дверь:

- В чем дело, невежественный раб? Тебя не учили, как нужно говорить с хозяином? – моя бровь изящно изогнулась в недоуменном жесте. Хм, может мне в актеры податься?

- Ты уверен, что адекватен? – спросил он с горькой насмешкой.

- Невежливо отвечать вопросом на вопрос господину, – холодно парировал я, ударив его по щеке. На мгновение его лицо озарилось такой эмоцией как удивление, но потом он как-то коварно улыбнулся.

- Господин, неужели Вас не учили обращению со слугами? Или Вы хотите закончить как многие преступники?

- Хм, а ты возможно не так глуп. Подчеркиваю: возможно.

- Может хозяин желает пойти отобедать? – он услужливо поклонился. Такая покорность вызвала у меня лишь нехорошие подозрения. Я положил руку на голову Себастьяну, зарылся в его волосы, в которые вцепился и резко дернул вниз, заставляя опуститься ниже. Раб не возражал, даже не пискнул. Промелькнула мысль, что впоследствии он мне может отомстить за это, ну а пока я безнаказан в подобных действиях. Успокоив себя подобной догадкой, а мой дедуктивный метод почти никогда не дает сбоя, я прошел мимо индивида, ставшего официально моим слугой, и спустился в столовую.

Там уже было накрыто. Шикарно так накрыто скажу я вам! Но, не выразив своего удивления, я прошествовал на свое место и высокомерно сел.

- Приятного аппетита, господин, – раздался голос за моей спиной. Я не только не вздрогнул, я даже не обернулся, уже все итак зная.

- Да, Себастьян.

End of first chapter.

Рейтинг: Думаю, G заслужил.
Жанр: Философия, немного цинизма, капля психологии, маленько романтики и сентиментальности, много чувств и ощущений.

Предупреждения: POV, инцест.
Описание: Я чувствую запах дождя до того, как упадут первые капли, но я их не вижу. Я чувствую, как солнце ласкает моё лицо, но я не вижу, как оно встает или садится. Я так хочу видеть мир так, как его видят другие: видеть солнце, видеть дождь. И музыку… Музыка, наверное, очень красивая. ©

Статус: Закончен.

От автора:

Публикация: Я не гордый. Делайте то, что посчитаете нужным.

Пояснения (без них никак): Achromatos – с греческого «бесцветный». Algos – с греческого «боль».

Какого это открыть глаза в один прекрасный день и ничего не увидеть? Испытывает ли при этом человек страх или разочарование? А может, он испытывает облегчение из-за того, что ему больше не придется смотреть на мир? Станет ли от этого он счастливее? Я этого не знаю. Моей мечтой всегда было открыть глаза и увидеть мир вокруг меня. Тогда бы этот день стал для меня прекрасным.

Я всегда хотел увидеть радугу. Мой брат Висенте рассказывал, что она очень красивая, цветная и бывает после дождя. «Интересно, а что значит «цветная»?» – спросил я его. «Не знаю, как объяснить», – отвечал он. – «Когда ты закрываешь глаза, ты видишь круги разного цвета?» Я покачал головой. Мои глаза ничего не видят. Никогда не видели.

- Не печалься о своем зрении, Альгос. В этом мире не на что смотреть. Чувствуй, – Висенте взял меня за руку и куда-то потащил. Что-то хлопнуло, меня толкнули, и я уперся руками в какой-то жесткий гладкий предмет, а ногами почувствовал холодок. Кажется, он вывел меня на балкон. – Сейчас садится Солнце. Оно отдает последние теплые лучи, – тихо произнес брат. Своим лицом я и впрямь ощутил тепло и потому кивнул, соглашаясь с его словами. Висенте встал рядом со мной. Я понял это по стуку его тяжелых ботинок о кафель и руке на моем плече, с помощью которой он приобнял меня, прижимая к себе.

- А какое оно… Солнце? – я задумчиво водил пальцем по прохладным поручням балкона, не дающих нам упасть вниз.

- Может, на сегодня хватит расспросов, Альгос? Мне, правда, неохота более мучить тебя подобными рассказами, – он как-то грустно вздохнул и, наверное, печально опустил взгляд на меня, просто потому что мне показалось, что на меня смотрят.

- А оно уже зашло? – задал я очередной вопрос, пытаясь всмотреться вперед, но видя перед собой только тьму, точнее, ничего не видя.

- Да, – устало сказал Висенте, отпуская меня из своих объятий. Послышался удаляющийся звон от его железных набоек на сапогах и скрип, кажется, двери. – Ты собираешься в дом?

- Сам я отсюда не выйду, – усмехнувшись, я протянул руку в сторону голоса брата, чтобы он помог мне уйти с балкона. По тихому хрусту его плечевых суставов я понял, что Висенте пожал плечами. А уже после он взял мою ладонь в свою руку и потянул к себе. Потянул немного резко и неожиданно, из-за чего я, неловко споткнувшись, угодил в его надежные объятья. Он снова чем-то хлопнул, видимо, закрыл дверь и вновь повел меня куда-то. Спустя минутное скитание, меня усадили на что-то мягкое и приятное. Я растерянно водил руками по этому чему-то.

- Это твоя кровать. Просто я сегодня поменял постельное белье, – объяснил Висенте, вероятно, увидев мое недоуменное лицо. Я сконфуженно улыбнулся, благодарно кивнув головой брату за разъяснения.

- Ты не голоден? – заботливо поинтересовался он, я покачал головой, все также улыбаясь. – Хватит из себя еще и немого изображать, – фыркнул Висенте.

- Ничего я не изображаю! – я обиженно поджал губы и, показывая, как сильно меня оскорбили, отвернулся от брата. Он хмыкнул и, сев рядом со мной, обнял меня со спины за плечи. Я дернул подбородком, показушно отворачивая голову от него.

Автор: Tod.

Фэндом: Kuroshitsuji.

Пейринг: Классический.

Жанр: юмор, романтика, стеб, безумство что ли…

Рейтинг: Думаю, PG заслужил.
Предупреждения: Наверняка, я несколько поменял характеры персонажей… Так же собственные герои: сценарист и режиссерша, которые символизируют Вашего покорного слугу в более юном возрасте и его знакомую соответственно. Сказку я злобно-презлобно исковеркал, ибо не помню, а детские книги за ненадобностью сдал в библиотеку.

Статус: Закончу.

От автора: Давно хотел написать нечто подобное.

Описание: Поют птички, закашливаясь выхлопными газами, цветут цветочки на радиоактивной земле, рыбки преспокойно плавают в прибрежных водах из отходов близлежащего завода… Везде вполне себе благоухающая и приятная атмосфера, но вот… Некоторым личностям не сидится, поэтому они решают поставить спектакль «Белоснежка».

Акт первый: Знакомство.

- Тэк-с, что за бедлам вы здесь устроили?! – взревела режиссерша на доставшихся ей актеров.

- Госпожа режиссер, прошу прощения за упавшие декорации, – отсмеявшись, Гробовщик улыбнулся своей шрамообразной улыбкой. Режиссерша отшатнулась в ужасе.

- Себастьян, а зачем мы здесь? – граф Фантомхайв недовольно и устало посмотрел на слугу.

- Ну, здравствуйте! – тут подбежал бодрый сценарист. Оглядев актеров, он воскликнул: – О! Какие личности! Рад вас здесь всех видеть! – воодушевленный автор поклонился всем, а когда выпрямился, его волосы растрепались еще больше. Потом он обратил внимание на съежившийся испуганный комок, когда-то гордо называемся режиссершей. – Что это с Вами? Поднимайтесь. Нам надо роли распределять!

Рассерженная женщина, поднявшись, начала зачитывать список ролей безапелляционным голосом:

- Белоснежка – Сиель Фантомхайв. Принц – Себастьян Микаелис. Гномы: Мейлин, Бард, Фим… Фимеен… Тьфу, черт язык сломит! Финниан! Продолжаем… Алоис и его слуги-тройняшки также являются гномами. Так-с… Анна будет мачехой, Клод – отцом… Хм, осталось еще шестеро… Ладно, разберемся с этим позже. Есть вопросы?

- Почему это я Белоснежка?! Себастьян, пусти! Дай я ее убью! Пусти, я сказал!

- Ох-ох-ох… какая забавная картина…

- Вы так считаете, господин Гробовщик?

- Ну, конечно, молодой человек.

Последующий разговор Гробовщика и сценариста происходит на фоне криков Сиеля и успокаивающих слов Себастьяна, который пытается удержать своего разгневанного господина.

Акт второй: Обещание.

Со сцены несется галдеж, декорации летят в зрительный зал, на полу валяется Гробовщик, а на деревянной сцене, точнее, на обломках сцены и декораций сидят несколько актеров. Это репетиция «Белоснежки». Кстати о Белоснежке, Сиеля привязали к стулу и вставили кляп в рот, чтобы надеть на него платье. Сейчас Себастьян как преданный слуга стоял за Фантомхайвом, потому что мальчик был измотан и беспомощен после серии неудавшихся бунтов. Остальная компашка сидела на вышеуказанных обломках, пьяная в зюзю. Сценарист с Гробовщиком, которого услужливо доставили туда, о чем-то мило беседовали, постоянно икая. Алоис что-то бурно доказывал Греллю, повиснув на шее у Клода. Мисс Элизабет лежала на коленях у Паулы и рассказывала о том, как сильно она любит Сиеля и «жаль, что Белоснежка не я, а Сиель -  не принц!»

Где-то через минут пять после обеда вернулась режиссерша и увидела выше обозначенную картину. Челюсть женщины поползла вниз и познакомилась с полом, также у режиссерши начался нервный тик. Подобрав челюсть и сделав бесстрастное лицо, женщина поднялась на сцену:

- И что это за фигня?! Вы что здесь устроили?! Мы такими темпами не успеем к празднику! Так что подняли свои ленивые туши и за работу!

В зале воцарилась тишина. Потом пьяная компания во главе со сценаристом и Гробовщиком громко заржали на весь театр. Режиссерша стояла в некультурном шоке. Безучастными в веселье остались лишь спящий Сиель да Себастьян.

- Хватит ржать! Принимайся за работу! – женщина взяла сценариста за свитер и начала трясти. – Я знаю, что ты человек безответственность и ленивая задница, но ты обещал мне помочь! Так что, будь добр сдержать обещание!

- Та успокойся ты, ик… У нас еще три дня на репетиции…

- Черта с два! – режиссерша так встряхнула сценариста, что тот ударился головой сначала о свою спину, потом о ребра. И так несколько раз. – Премьера уже завтра! Вы все обязаны сделать ВСЁ сегодня! Поняли?!

Несколько ошизофренелая компания неудавшихся актеров нервно закивала, сочувственно смотря на впечатавшегося в стену сценариста.

Акт третий: Репетиция.

С горем пополам все кое-как выучили слова, после чего печально прошла первая и последняя репетиция «Белоснежки» на, конечно же, уже починенной сцене.

Сценарист почесал затылок и прочитал сообщение:

- В связи с травмами трех слуг графа Фантомхайв и трех слуг графа Трэнси, гномами будут: Паула, мисс Элизабет, Гробовщик, Грелль Сатклифф, Лау и Ланмау. О, да… Завтра будет премьера, постарайтесь! Кста-а-ати… – сценарист оглядел актеров. – Осталась одна сцена, которую мы не отрепетировали… Пробуждение Белоснежки… Сиель! Себастьян! На сцену!

На сцене появился одинокий Микаелис, Фантомхайва же, как было понятно, не наблюдалось.

- Себастьян, а где юный граф? – поинтересовалась режиссерша. Дворецкий пожал плечами, мол, откуда знаю?

Тут из-за поворота выходит Гробовщик, ведя Сиеля перед собой:

- Он долго упирался, но я его привел.

- Что Вы сделали с моим господином? – Себастьян с каким-то беспокойством смотрел на неестественно склонившуюся голову Сиеля.

- О, так ведь я ему вколол снотворное. Проснется только от поцелуя, – Гробовщик улыбнулся. – Да, кстати, в яблочко тоже придется его добавить, иначе маленький граф сбежит с премьеры.

- Великолепная идея, Гробовщик! – воскликнул сценарист. – Ну, ладно, отдайте Фантомхайва Микаелису.

- Господин… – Себастьян чуть ли не нежно взял Сиеля на руки.

Акт четвертый: Премьера.

В театре суета, и ведь неспроста: через пятнадцать минут начнется спектакль. Сценарист спокойно беседует с Гробовщиком, Себастьян и Сиель снова исчезли, обещаясь вернуться через десять минут. Алоис жаловался Клоду, Элизабет Пауле. Лау и Ланмау разговаривали с Греллем. Точнее, Ланмау просто сидела на коленях Лау, который давал советы Сатклиффу, последний записывал все в тетрадь. Красненькую. Только режиссерша, по-видимому, волновалась и оттого грызла ногти.

Вот пятнадцать минут истекли, и сценарист, выпивший для храбрости, вышел на сцену, поскольку он был рассказчиком (кто ж знает текст лучше того, кто сочинил). Благодаря алкоголю, который сценаристу противопоказан, он забыл слова созданной им пьесы. Минут десять этот бухарик тупо стоял на сцене, потом, по ходу, у него заработала соображалка, и он начал импровизировать:

- В общем, жила когда-то девушка. Звали ее Белоснежка, – на сцену вытолкали Сиеля в платье. – Ее мачеха входила в мафию. Она заставила отца Белоснежки жениться на себе при помощи связей, – на сцену вышла Анна и скромненько встала рядом с подошедшим Клодом. Публика пока что молчала, пытаясь переварить произнесенный бред. – У Белоснежки был жених, – Клод и Анна тактично удалились при данном упоминании. Сиель, нахмуренный и скрестивший руки на груди, сел на скамью. Тут сзади подошел Себастьян:

- Белоснежка… – Сиеля передернуло. Он вскочил со скамьи и, запнувшись о шнурки на туфлях, шлепнулся на пол, юбка задралась, но, к счастью (или несчастью), то, что там открылось, видел только Себастьян. Тем не менее, Микаелис продолжал играть свою роль. С каждым словом, что он говорил, Сиель бледнел все больше, и его мягкий вначале румянец превратился в два ярко-пунцовых пятна. Наконец, эта сцена окончилась, и Фантамхайв пулей вылетел бы со сцены, если бы Себастьян не взял своего господина на руки, предварительно поправив ему платье, и не унес за кулисы.

Сценарист продолжал свой импровизированный рассказ, видимо, обратившись к истории:

- Мачеха ненавидела Белоснежку, постольку та мало того, что была красивой, но также являлась революционеркой, которая участвовала в восстании против абсолютизма, – по сцене пробежались искалеченные слуги Фантомхайва, несущие своего господина на плечах. В их руках были транспаранты, смастеренные на скорую руку (еще бы, ведь никто не знал, что выдаст сценарист!) типа «Власть народу!», «Долой абсолютизм!», «Свергнуть тиранию!» и все в таком же духе. Тут зал уже откровенно впал в ступор, а особо отходящие уже ухахатывались вовсю. – В один чудесный солнечный денек мачеха решила избавиться от своей падчерицы, – на сцену вышли Анна и граф Фантомхайв. – Без лишних слов она решила ее убить, – Анна достала нечто вроде пулемета и направила его на Сиеля. Тот помчался за кулисы, «мачеха» за ним. Некоторые нервные зрители упали в обморок от вида настоящего оружия.

А сценарист продолжал нести ахинею, пусть пока что и безобидную:

- В итоге, Белоснежка скрылась в лесу.

Опускается занавес. Оттуда слышны грохот и ругательства. После занавес открывается. На сцене стоит Сиель в изорванном платье посреди маленькой мебели.

- Так Белоснежка нашла домик гномов-мятежников. Не найдя хозяев, она обнаружила, что в доме ужасный беспорядок, и решила прибраться, – Фантомхайв брезгливо стал изображать убогое подобие уборки. – После уборки Белоснежка очень сильно устала. Она поднялась на второй этаж и нашла там спальню с маленькими кроватями. Мудро прикинув, что ни на одну из них она не уместится, Белоснежка путем жесточайшей логики решила сдвинуть некоторые кровати, после чего легла на них и быстро уснула, – граф Фантомхайв лег на кроватях и закрыл глаза. Публика затихла, дабы усвоить новый поток чуши и подготовить себя для следующих шокирующих сцен.

Занавес вновь опустился. Снова шум, грохот и икание, а еще злобное шипение вроде «Просыпайся, тварь неблагодарная!» и «Ты что, уже яблоки сожрал?! Себастьян! Что это еще за «чтооо..?»?! Целуй этого идиота!» Занавес подняли с громким «Банзай!», и перед зрителями предстала следующая картина: небольшая каменная шахта и нестройная процессия разношерстных гномов, которых шатает из стороны в сторону, а они еще умудряются петь песни.

Такой же веселый и шатающийся сценарист буквально выплыл на сцену и, деликатно так кашлянув в кулачок, продолжил свой незамысловатый рассказ:

- В это время… ик… Гномы, что были работящими мятежниками в ссылке, работали в шахте (хорошо хоть он их в Сибирь не сослал),  не покладая своих маленьких ручонок. Так и вот, наконец, они собрались домой. Ну, час ведь поздний и все такое. В общем, идут они себе, песни поют, мешочек краденых алмазов тащат… Проще говоря, создают образ работы для начальства. Ну, идут они час, два, три… Где-то к утру веселые и довольные они приходят домой, – в голову сценариста прилетела красная туфля на каблуке. Вынужден заметить, подобная деталь гардероба была у режиссерши. Могу также предположить, что кинула она ее потому, что сценарист грубо перепрыгнул к следующему действию, не дав поменять декорации. Разумеется, после подобной махинации сценарист вырубился минут на восемь, в течение которых устанавливали выше обозначенные декорации домика гномов и чьи-то руки затаскивали валяющееся тело за кулисы. По истечению тех восьми минут бывший труп вытолкали на сцену свеженьким, улыбчивым и с кучей следов побоев на лице. Он даже был в состоянии, что говорится, «режима живчика» и мог говорить, то бишь, рассказывать дальше:

- О чем это я…? Ах да… Пришли гномы, значит, к себе домой. Приходят, а там… Чистота! Представляете? Вот и они удивились, угу, – сценарист аж кивнул, чтобы убедить народ. – Ну, они не стали, правда, на этом заморачиваться. Мало ли какая благодать бывает. Так что, порешив на этом, гномы решили идти спать. Открыли дверцу… Закрыли дверцу. Переглянулись и  снова открыли. Начались перешептывания, – актеры старательно стали изображать требуемое. – Дружным итогом маленького консилиума стало решение разбудить «нечто, пришедшее в их дом». Окружив Белоснежку, они думали, как бы к ней подступиться, пока какой-то гений не начал ее щекотать. Благо девушка не грохнулась с кровати, ага, иначе бы потерь было не избежать.

Автор: Tod.
Фэндом: original.
Пейринг: м/м, ж/ж, где-то м/ж.

Рейтинг: R.
Жанр: Слеш, Deathfic, Грейпфрут, DD, Кинк, Ангст, Юмор, Философия.

Предупреждения: Бисексуальность или гомосексуальность некоторых персонажей. Также достаточное количество резни, вредное для нормального развития индивидов. Вполне возможны описания сексуальных актов. Так что, лучше хорошо подумать перед чтением.
Статус: В процессе производства

Посвящение: Всем клевретам проституции.

Пояснения: Кантилена – напевная плавная мелодия. Что такое Лета, думаю, все знают.

От автора: У меня тяга к рассказам про проституток, но до «Кантилены канувших в Лету» сам я ни разу подобное не писал.

Описание:

Я сделаю все так,
Как ты представляешь в своих сладких фантазиях.
Я приму ласки твоих грязных губ.
Я понимаю, о чем ты думаешь сейчас:
Тебе кажется, что ты покоряешь меня.
Ты всего лишь глупая марионетка!

Не надо больше этих эгоистичных речей!
Поторопись, давай покончим с этим.
Так и быть, я буду вскрикивать милым голоском… для тебя.
Когда наступит завтрашний день, ты потеряешь все права на меня.
Поэтому давай развлекаться так, будто это наша последняя ночь.

(Matenrou Opera, Sexual entrapment)

Вступление.

Неприятно, когда в тебя тычут пальцем, показывая выбор сутенеру. Больно, когда тебя тащат за волосы или руку в какую-нибудь грязную комнату. Противно, когда заставляют доставлять им удовольствие и еще делать вид, что тебе нравится процесс. Омерзительно, когда тебя трахают, даже не спросив твоего имени. Тошнотворно, когда они тебя целуют после этого всего и еще ждут, чтобы ты сказал, что тебе тоже было хорошо. Гадко, когда они оставляют тебя валяться на полу, щедро запачкав спермой и смешав ее и тебя с грязью. А еще невыносимо, потому что это замкнутый круг, который будет повторяться каждый день. Снова и снова… Вновь и вновь… От начала до конца… Но со временем придет смирение, а после даже безразличие.

Об этом изредка думал Элой, выдувая очередной комок серого дыма в воздух и смотря, как тот тает. Такой жалкий и никчемный комок, который ничего не может сделать для того, чтобы остаться в этом мире подольше. Такой же жалкий, как и сам Элой. Грустно вздохнув, он тушит сигарету о мертвое гниющее тело, валяющееся на подоконнике, и оборачивается к двери.

- Снова? – спросил силуэт, стоящий у двери, кивком головы указывая на труп.

- Ты ведь и сам знаешь, Хосе. К чему такой нелепый вопрос, – Элой лишь дернул плечами.

- Блонди, ты итак много глупостей вытворяешь. Я не смогу покрывать тебя вечно, – устало проговорил сутенер Элоя, именуемый Хосе.

- Я тебя об этом и не просил, ты сам так решил, – усмехнулся блондин, подходя к Хосе и целуя того в губы.

- Исчезни и проспись, – отмахнулся сутенер от подошедшего.

- Какие мы грубые, – только и хихикнул Элой на такой вялый протест, зарываясь пальцами в темные волосы Хосе и топя того в новом безумном поцелуе, переходящем в кусание губ до кровавых ранок. Нехотя брюнет отвечал на такого рода грубую ласку, которая недопустима при принятии клиентов, зато крайне возбуждающа в обычной обстановке. Когда же блондин начал наступать на шею сутенера засосами, Хосе оттолкнул Элоя от себя:

- А теперь серьезно. Вали отсюда в свою комнату.

- Да в чем дело? – уже искренне не понимал проститут происходящее.

- Мне этот труп еще сопроводить в долгий путь по реке нужно к его собратьям. Ты же не хочешь, чтобы его нашли? Или думаешь, трупы сами утанцовывают?

- Предпочитал думать, что утанцовывают, – игриво улыбнулся Элой, обходя брюнета и обнимая того со спины. – В этом причина такого твоего поведения?

- Даже если. Тебе до этого никакого дела, – Хосе развернулся в объятиях блондина и прижал его к стене, смотря в карие глаза. – Ты так хочешь, чтобы тебя, деликатно выражаясь, отымели?

- Если это будешь ты, то да, – с придыханием прошептал Элой в губы брюнета.

- Какая честь. И все же, исчезни, – Хосе отпустил кареглазого и подтолкнул его к двери. – Пинок для скорости нужен?

- Ладно-ладно, я уйду. Но ты придешь ко мне?

- Нет, – утомленно ответил брюнет, взваливая на себя очередного жмурика.

- Я знал, что «да». Буду ждать. Приходи через час и не опаздывай, – проворковал Элой в ухо сутенера, после чего выпорхнул из комнаты.

- Ну, что за…? Почему он так себя ведет со мной? Вот ты знаешь? – поинтересовался Хосе у мертвеца, но тот благоразумно решил помолчать. – Вот и я не знаю. Видимо, совсем с катушек съехал, – и после этих слов брюнет потащил новую игрушку для одиноких утопленников.

Дойдя до старого и уже до боли знакомого места у реки, сутенер уложил труп на землю. Луна уже взошла на свои звездные владенья, озаряя мир вокруг и отражаясь на водной глади, и взирала на то, как Хосе расчленяет свежеиспеченный труп. Наверняка, Луна улыбнулась бы брюнету за такое представление, и хотя такого быть просто не могло, благодаря своей больной психике тот вполне мог видеть ее улыбку. Закончив расчленение, парень почти любовно уложил все окровавленные части по полиэтиленовым пакетам черного цвета и пустил в воду словно кораблики, наблюдая, как те терпят кораблекрушение. Убедившись, что все части потонули, он поспешил скрыться обратно в свой публичный дом. Дом, где его ждал Элой…

I

Даже когда ты живешь где-то очень долго или занимаешься чем-то длительное время, ты находишь время удивляться и пугаться. Ведь никто не знает, что будет завтра так же, как и не знает, чем закончится сегодня.

Вот и Хосе, с детства работавший в публичном доме, нашел время, чтобы удивиться и испугаться. Тогда ему было лет двенадцать. Как раз очень впечатлительный возраст, но, несмотря на этот досадный пункт, у Хосе уже был отличный нюх сутенера, поэтому родители активно привлекали его к работе. Но в тот день вполне обычная ситуация немного переломила его привычное течение жизни. Тогда к ним пришел маленький мальчик лет десяти-одиннадцати, чтобы устроиться у них проституткой. Как выяснилось, паренек был сиротой, а потому у него не было другой возможности заработать. Конечно же, его взяли. Никому еще не помешал смазливый парнишка-блондин с карими глазами, готовый добровольно работать за пропитание, крышу над головой и заботу. Мальчика назвали Элой. Хосе проникся сочувствием к Элою и стал для него почти старшим братом.

Паренек учился новому делу очень быстро и уже через пару-тройку деньков начал принимать клиентов. Хосе с содроганием сердца смотрел, как какие-то дядьки уводили его «братишку» в комнаты. Ведь Хосе прекрасно знал, что именно они там делают.

Поэтому он очень старался, чтобы стать сутенером Элоя. К слову, Хосе был крайне целеустремленным ребенком, так что, к своему шестнадцатилетию он достиг поставленной цели. Сам Оруэф – а это был глава публичного дома – пришел сообщить эту новость, которая несказанно обрадовала как Хосе с его родителями, так и Элоя. После этого маленького совещания Элой утянул Хосе за собой в коридор, где прижал его к стене и поцеловал. Просто в том возрасте этот сутенер был женственнее и миниатюрней, чем Элой, который, непродолжительное время насилуя губы «братика», перешел на более требовательный поцелуй, становящийся все более жестким и властным. Хосе прикрыл глаза, получая удовольствие от этого садистского обращения и даже отвечая на него покусыванием шустрого языка блондина.

И они бы еще долго вот так стояли и самозабвенно целовались, но вдруг скрипнула дверная ручка, оповещая, что-то сейчас кто-то выйдет, и парни спешно прервали свое занятие, отходя друг от друга. Из комнаты вышел человек: то ли парень, то ли девушка -  с белыми, словно облако, волосами и лазурными глазами, который, увидев потрепанного Хосе, кинулся к тому с объятиями:

- Хосе! Поздравляю! За несколько лет работы добиться похвалы от Оруэфа! Ты просто маленькое чудо!

- Эжен, ты меня сейчас убьешь… – прохрипел под таким напором полузадушенный сутенер. Элой тактично кашлянул в кулак, чтобы привлечь к себе внимание. Собственно, своей цели он добился: на него уставился недовольный взгляд голубоглазого проститута. Элой стоически вынес этот выразительный взор своего коллеги и уже готовился сказать тому что-нибудь о его непозволительном поведении по отношению к чужим сутенерам, но не успел. Из той же комнаты на шум вышел мужчина с волосами безумного синего цвета и осуждающе посмотрел на участников представившейся картины.

- Ну, и что случилось? – вздохнув, спросил он.

- Мауно, ты уже проснулся? – немного испуганно подал голос беловолосый.

- С вами тут поспишь… Так в чем дело?

- Сам Оруэф поздравил Хосе с тем, что тот стал настоящим сутенером, – гордо сообщил Эжен.

- И поэтому ты повис у него на шее? – в унисон поинтересовались Элой и Мауно.

- Вы как будто ревнуете, – фыркнул голубоглазый, прижимаясь телом к опешившему Хосе. Мауно вздохнул, и, несмотря на то, что внешне он выглядел вполне спокойно, от него исходила ощутимая злость. Элой же, хоть и источал волны раздражения, лучезарно улыбался, но от этой смеси становилось жутковато. Впрочем, Эжен быстро расшифровал недовольство/ревность синеволосого, потому, отцепившись от Хосе, подошел к Мауно и, приобняв за шею, укусил за ухо, что-то прошептав. Мужчина кивнул, и в его лице что-то незаметно изменилось, отчего оно стало по-настоящему спокойным.

- Я на твоего Хосе не претендую, принцесса, – обратился Эжен к Элою. – У меня есть Мауно, – юноша погладил синеволосого по щеке, тот лишь закатил глаза и отвернулся, пряча довольную улыбку, которая все равно не укрылась от голубоглазого. Хосе переглянулся с Элоем, и они дружно решили, что нужно сматываться, а то необычная парочка уже начинала распаляться. Как Хосе и Элой выбежали в сад, они не помнили, но это не помешало им облегченно вздохнуть, а после и рассмеяться.

- Ой, дождь пошел, – проговорил блондин, и начался ливень, из-за которого и под которым пришлось бежать под навес.

Но на следующее парням повезло – простуда обошла их стороной. Вот только не у всех все было в порядке со здоровьем: Эжен пришел на утреннее совещание со сломанной рукой и разбитой губой. На все вопросы проститут отнекивался или говорил, что на него просто напали какие-то придурки на улице. Тем не менее, то, как он смотрел на Элоя, пусть и украдкой, говорило о том, что именно Элой побил Эжена.

После такого утреннего события Оруэф подошел к Хосе:

- Ты его самый близкий человек. И ты единственный владеешь влиянием на него. К тому же, ты его сутенер, так что, ты с ним и разбирайся, – при этом глава публичного дома смотрел на Хосе с каким-то холодным сочувствием.

- А… хорошо, – на автомате ответил брюнет.

Оруэф, благосклонно кивнув, ушел. И тут же на своей шее Хосе ощутил чьи-то теплые руки, заключающие его в объятья

- Элой..? – немного удивленно выдохнул сутенер, чувствуя привычное дыхание на своей макушке. Вместо ответа парню поцеловали ухо, предварительно убрав непослушные волосы, обычно бывавшие в прическе «а ля бум», за то же ухо. – Элой, прекрати, – Хосе выпутался из объятий как из паутины. Блондин же стоял, как ни в чем не бывало, и флегматично смотрел на своего «братика».

- Элой, почему ты побил Эжена?

- Он лез к тебе, – пожал плечами проститут, словно за это было абсолютно в порядке вещей бить людей.

- И что? У него же не было никаких пошлых намерений!

- Потому и побил только.

- Что..? – со страхом взглянул Хосе на Элоя. – То есть… если кто-то… ко мне… с подобным… то… ты… ты…?!

- Давай я тебе лучше покажу, – блондин, загадочно улыбнувшись, взял брюнета за руку и повел в подвал. Он открыл тяжелую дверь, а за ней… смердящая куча трупов, лужи застывшей крови, ползающие личинки и крысы, разгрызающие гниющую плоть, уже потемневшую и гноящуюся. Хотя, некоторые тела были свежими, с них стекала еще свежая, но уже начинающая сворачиваться кровь. Все лица трупов были изуродованы с особой тщательностью: у кого-то не было кожи на лице, у кого-то выжжены глаза, у кого-то тело вообще было расчленено… И все эти увечья были нанесены еще при жизни жертв.

Хосе, увидев это, отшатнулся, облокотившись на стену, и сполз по ней. В его глазах замер немой вопрос: «Зачем? Неужели… Ты? Действительно ты…?»

- Хосе, братик, ты узнаешь этих людей? – Элой присел около брюнета и ласково улыбался. – Все эти люди пользовались твоим телом…

- У нас же… работа такая, – еле слышным шепотом.

- Знаю. Но ты мой. Они не смели тебя трогать. Ты – моя собственность, – блондин нежно гладил сутенера по щеке, тот, услышав эти слова, схватил Элоя за руку:

- Ты болен, – хриплым голосом.

- Да. Тобой… Но не я один. Мы больны друг другом, – Элой поднес руку Хосе к своим губам, норовясь поцеловать. Никакого сопротивления не последовало, поэтому блондин стал целовать пальцы, ладонь и запястье брюнета, который отчего-то замер и уже безразличным взглядом смотрел на происходящее. Тем временем Элой уже целовал ключицы Хосе и собирался коснуться губами его губ, как тот резко поднялся и заговорил:

- Нужно уничтожить трупы.

- И как же? – насмешливо хмыкнул проститут, тем не менее, приготовившись слушать.

- Расчленить нерасчлененное да помельче, расфасовать по пакетам и сжечь. Или утопить…

- О… У тебя и в этом опыт есть? – в полувопросительном утверждении промелькнуло удивление с восхищением.

- Хватит болтать, – отрезал Хосе, подходя к груде жмуриков. – Чем будем расчленять?

- Предлагаю топором, – Элой радостно хлопнул в ладоши, словно парни собирались резать торт, а не мертвых людей. – Я сейчас принесу! – и блондин умчался куда-то, подпрыгивая то ли от радости, то ли от предвкушения. Сутенер на некоторое время остался один и в течение этого времени думал: «С чего бы лучше начать? Может, с головы? Да, отрубим сначала головы, потом запихаем в мусорные мешки, вынесем все это дело куда-нибудь подальше и избавимся. Хотя, – юноша оглядел приличную горку убиенных. – Пожалуй, это растянется…» Он вздохнул и оглянулся, сразу наткнувшись взглядом на довольного «братишку» с топором. Лицо его прямо-таки светилось от безмерного счастья. Конечно, ведь Элой будет расчленять трупики с братиком. Что может быть веселее?

* * *

К концу дня «багаж» был измельчен и упакован, что несказанно порадовало парней, которые решили это «добро» тащить на уничтожение завтра. Измученные, они еле дотащились до комнаты Хосе. Элой наотрез отказался ползти в свою комнату, которая была в другом крыле здания.

- Прости, что я негостеприимный хозяин, но я так устал, – выдохнул брюнет, грохнув свое тело на стул.

- Хосе, может, не помешает для начала в душ сходить? А то потом от крови и запаха не избавимся.

- Согласен, потом не избавимся. Но я пойду, только если ты меня до душа донесешь, – прошептал сутенер заплетающимся языком.

- Ох, ну ладно… Так и быть, донесу тебя, – хмыкнул Элой, сгребая брюнета на руки и вынося его из комнаты.

- Какой ты добрый, – усмехнулся Хосе, хмурясь из-за такого способа перемещения его тела, но он настолько устал, что ему уже было все равно.

- О! Ты у нас записался в спящие красавицы? – насмехаясь, поинтересовался блондин, смотря на задремавшего Хосе.

- Ну тебя, – буркнул тот в ответ.

Как же я ненавижу предсказуемость людишек! Все эти безмозглые твари, которые идут на поводу чувств, а не здравого смысла, готовые в любой момент сгинуть в небытие, и быть от этого счастливы, что умерли во благо. Или жить на протяжении всей своей никчемной жизни, храня у сердца рану, которая никогда не заживет, и жалеть о возможности умереть, которой они не воспользовались! До невозможности раздражает. Но эти свойственно всем людям. Непредсказуемость – есть тот признак, отличающий для меня тех людей, с которыми можно скоротать этак пол века, и при этом не подохнуть от скуки. Я демон, я ем людей, вернее их души, в обмен на исполняемые желания.
Сейчас, как не прискорбно сообщать я стою на перепутье. Ну, в том месте, где стоят люди, когда не могут решить, например что им сегодня съесть: рыбу под сливочным соусом, или жареную говядину. Глупый пример, но перепутье, неотъемлемое составляющие существования людского, по итогам которого у вас получится турнирная таблица любых спортивный соревнований. С различными вариантами событий, и кучей развязок. Перепутье это, на котором, вы как помните, стою сейчас я, отделяет меня от моей награды.
Передо мной лежит мой нынешний хозяин, которому я поклялся вечно служить, исполняя обязанности дворецкого, и выполняя поручения этого маленького гаденыша. Служить верой и правдой, в здравии и муках, не предавая и не извемяя (? Х_Х), моему молодому господину. Но сейчас…. Мальчишка лежит передо мной, истекая кровью, и из его маленького туловища торчит огромный для него…не суть важно. Короче он на грани смерти. И все было бы хорошо, если бы злой дворецкий пришел, подлатал его, или съел, наконец, его душу. Но нет же, перепутье создал для меня именно этот мальчишка.
- Господин! Вы умираете!
- Я, должно быть, прожил хорошую жизнь!
- Вы не слушаете меня!
- …я почти все сделал в ней! – его глаза блаженно закрываются, готовые принять забытье, и отпустить приготовленную для меня душу Богу! Но я бы не был бы и дворецким и демоном, если бы не помешал этому!
- Господин! Я все ещё могу вас вылечить!
- Не говори ерунды! Никому не под силу это!
- Вы сомневаетесь во мне?
- ДА! – прозвучало неожиданно громко, и, поднявшись на секунду на руках чтоб сказать мне это в лицо, и он снова опускается на землю,
- Позвольте…?
- Нет!
- Господин!
- Я сказал нет!
- Я могу вернуть вас к жизни!
- Не нужно! Я и так пожил дольше положенного! Сейчас я хочу просто умереть!
- Но господин! А как же ваша месть!? – предпринят попытку я. Чтобы пробудить в маленьком засранце жажду жизни.
- Я думаю это глупо…
- Но как…!?
- Месть – это удел слабых! А я сильный, и я сейчас умру.
- Господин! А как же госпожа Элизабет?
- Они вполне сможет найти себе нового жениха! Они прекрасно смотрелись вместе с Транси, на его балу! – меня перекосило.
- Но господин! А как же ваше поместье и слуги? – он приоткрыл глаз и посмотрел на меня, снова его закрывая. Его лицо было таким расслабленным, как будто он не чувствовал боли.
- А ты думаешь, они будут беспокоиться?
- Несомненно!
- Думаю миллион фунтов стерлингов в шкафу у каждого из них, их утешит…
- Но господин! А как же служение короне?! Как же Королева?!
- Думаю, Великобритания и без моих маленьких плечь продолжит стоять на этой земле! И хватит уже! Я умираю, и хочу сделать это спокойно! Хоть бы слезу пустил, честное слово!
- Демоны не плачут! – прозвучало обижено, хотя я этого от себя не ожидал.
- А граф Фантомхайв не передумывает!
- Господин!
- НУ ЧТО ТЕБЕ НАДО СЕБАСТЬЯН!?
- А как же контракт, который мы заключили!? – секундная пауза, и Сиель усмехается и снова опускается на землю.
- Ну, думаю, я могу простить тебе его!
- Господин! А душа?!
- Наверное, достанется жнецам!
- Но я, же есть хочу!
- Пофиг! Я умираю.
- Я могу вас вылечить!
- Я тебе запрещаю!
- Я все равн…
- Это приказ! – я наверное уже стер всю эмаль моих зубов! Ии чего мальчишка против меня так ополчился?! Неужели это из – за вчерашней ночи!?
- Господин? Это из – за вчерашнего? – мальчик, замирает, а потом вновь продолжает молчать, игнорируя моё присутствие. – Если это так, то я был неосторожен! Впредь я буду аккуратнее!
- Я умираю.
- Господин! Ну, позвольте! – у меня уже настоящая истерика.
- Нет! Я запрещаю тебе меня лечить! Я умру!
- Агрх!?

Спустя час, Сиель невредимый сидит напротив меня, усмехаясь. На его одежде напоминая о прошедшем, ещё алеет засохшая кровь, но он цел, более того, уже бессмертен.
- Этот конец я не предусмотрел! – он усмехается.
- У меня не было выбора. Контракт уничтожил бы меня, если бы я забрал душу до исполнения обязательств, или бы я остался без души.
- А такой вариант тебя устраивает?
- Конечно, нет!
Сиель продолжает смотреть на меня открыто, без тени смущения, стращая меня новым взглядом алых глаз, а я мучаю себя за идиотизм! Как я до такого только додумался?!
- Знаешь Себастьян… – я поднимаю голову. – …я всего лишь хотел смертью выпытать из тебя признание, что ты без меня не можешь. Особенно было обидно после твоего ухода прошлой ночью. Но ты меня поразил! Такого исхода я не ожидал! Думаю у меня сеть ещё…хм, целая вечность, чтобы заставить тебя признаться мне в любви! Правильно говорю?
- Да мой господин!
- А теперь в Ад, мой верный дворецкий!
************************ Happy? End************************

Хизаки сидел, обхватив колени. Перед глазами стояли слезы. Ну как так? Почему он приболел и вынуждены были отменить концерт? Да и представить что-нибудь хуже, чем заболеть вдали от дома он не мог… Сиди теперь в номере дорогой гостиницы и скучай… И ребята куда-то разбежались. Сначала с ним посидел Теру, но потом и он куда-то ушел.
Парень уткнулся лицом в колени и дал волю слезам. Ему давно не было так одиноко. Еще и Камиджо на него накричал из-за того, что он промок под дождем. А сейчас у него жутко болит голова, и горло тоже, он не может даже нормально дышать, так как печет в груди. Но идти к врачу, как посоветовал Масаши, он не будет. До воспаления легких все равно не дойдет…
Встал с постели и подошел к окну – лил дождь. Сильный, а к нему еще и ветер… Попятился вглубь комнаты. Париж сильно его разочаровал. Правда, все дни с момента их приезда льет дождь… Но то, что он успел увидеть сквозь тонированное окно автомобиля, его не впечетлило.
Стянул резинку с волос и принялся расчесываться. Включил свет в комнате – сразу стало легче. Залюбовался своими прекрасными волосами, которые спадали почти до пояса, а длинная челка закрывала пол-лица. Но вскоре яркий свет стал раздражать, и он его выключил. Лег в постель и укрылся с головой.
Проснулся от того, что кто-то легко поцеловал его в щеку. Открыл глаза – Камиджо. Быстро сел:
- Камиджо? – он был удивлен.
Камиджо сел рядом с ним и обнял страдающего гитариста:
- Прости, я не хотел тебя обидеть. – Он крепко сжал руку Хизаки, наклонился и опять поцеловал его, на этот раз в губы. Оджи заметил, что Хизаки не оттолкнул его, а глаза Хизаки удивленно распахнуты, и аккуратно углубил поцелуй. Немного собравшись с мыслями, Хизаки отстранил его:
- Ты чего?
- Я люблю тебя. – Голос Камиджо отдался эхом в ушах Хизаки, хотя он это сказал едва слышным шепотом.
Хизаки ощутил звонкую пустоту в голове, только сердце забилось чаще… Он понимал, что надо что-то сказать, но слов не было. Шок. Он только покрепче обнял Камиджо и уткнулся носом ему в шею. Немного собравшись с мыслями прошептал:
- Ками… Ты мне нужен…
Вокалист поцеловал его в висок и крепче прижал к себе:
- Моя принцесса, ты чего плачешь?
Хизаки лишь жалобно всхлипнул. Камиджо отстранил его от себя и, придерживая за подбородок, заглянул ему в глаза:
- Да что с тобой?
Химе едва слышно пролепетал:
- Я люблю тебя… – он встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Его трясло. Замер и даже задержал дыхание, когда Оджи обнял его за талию:
- Хи-тян, не переживай так. Я тебя не брошу… Или ты боишься меня?
Хизаки рассмеялся и тряхнул головой, обернулся к другу и, встав на цыпочки, коснулся губами его щеки. Хотел отстраниться – но Ками удержал его за волосы:
- Нет, ты от меня не убежишь… – он опять поцеловал его в губы. Хизаки попытался вырваться – но Камиджо сильнее вцепился ему в волосы, не давая прервать поцелуй. У бедного гитариста закружилась голова, и он крепко вцепился Оджи в плечи, глотая воздух. Камиджо, тем временем, расстегнул его рубашку и коснулся губами предплечья. Он понимал, что Хизаки сейчас вряд ли может сопротивляться, и он может делать с ним что угодно…
Хизаки опомнился, лишь когда они уже лежали в постели. Слабо улыбнулся:
- Я так долго ждал этого момента…
Камиджо не дал ему договорить, целуя в губы. Хизаки охотно ответил на поцелуй и приоткрыл рот, впуская его язык… Оджи накрыл рукой его пах, и даже это легкое прикосновение заставило Химе прогнуться в пояснице и застонать. Хизаки провел рукой по его щеке и коснулся губами его пересохших губ. Стал расстегивать пряжку на ремне, но руки дрожали, и Камиджо пришлось ему помогать. Химе и не заметил, когда Оджи и сам успел раздеться. Он закусил губу, когда Ками прикусил нежную кожу на запястье, глухо застонал и неуверенно раздвинул ноги…
Перед глазами у гитариста плыли разноцветные круги, кровь стучала в висках, мысли окончательно перепутались, и единственное, что бедолага сейчас соображал – так это то, что хочет, чтобы Камиджо его взял.
- Я всегда знал, что ты шлюха…- шепчет Камиджо.
Хизаки не отвечает, только жмурится и сильнее вжимается пахом в руку Оджи. Мурашки по спине, когда другая рука Ками скользит по его ягодицам. Резко выдыхает:
- Давай уже…
Впивается в плечи любовнику, царапает ногтями… Камиджо в ответ оставляет заметный засос на шее парня.
Резкая вспышка боли, Хизаки крепче прижимается к Оджи, обнимает его покрепче, жмется, как испуганный котенок. Камиджо успокаивающе шипит на него, не дает отстраниться, когда парень дернулся, позволяет немного привыкнуть и начинает двигаться… Хизаки вскрикивает и жмется к другу, открывает глаза и ловит взгляд Оджи, старается подстроиться под его движения и косается его губ своими.

Хизаки проснулся на следующее утро от того, что яркое солнце слепило глаза, но сил пошевелиться не было, да и Камиджо прижался лицом к его плечу. Хотелось курить. Сигареты лежали на тумбочке, и дотянуться до них не удалось. Поэтому просто прижался губами к виску друга. Но заснуть ему не удалось, встал, стараясь не тревожить Оджи, оделся, схватил сигареты и вышел на балкон. Закурил и задумался. Что теперь? Он не знал. Только ноющая боль в груди стала сильнее. Он сообразил, что простудится еще сильнее, но ему было все равно, да и прохладный ветерок приятно ласкал горящие щеки. Но вскоре солнце скрылось, погода начала портиться. Собирался дождь.
Когда Хизаки вернулся в комнату, замер в дверях – Ками ушел. Всхлипнул:
- Неужели соврал? Что же теперь будет со мной?
Боль в груди не давала свободно вздохнуть. Сполз по стене, его душили слезы. Обхватил голову руками:
- За что? Почему я влюбился? Камиджо… Оджи Камиджо… Мы ведь всегда были друзьями…- замолчал, давая волю слезам и сильнее вжимаясь в стену.
- Эй, Хизаки!
Хизаки поднял голову и удивленно уставился на склонившегося над ним драммера:
- Чего тебе?
- С тобой все в порядке?
- Да оставьте меня в покое! – Хизаки вскочил: – Достали! Что вам от меня постоянно надо?
- Химе, это ведь хорошо, что ты нужен, о тебе помнят… – Юки запнулся и вцепился Хизаки в плечи: – Что вообще сегодня происходит? Сначала Оджи довел Теру до истерики, потом поцапался с Масаши… Теперь еще и ты ревешь как девчонка… Ты поругался с Камиджо?
- Камиджо… – зрачки у Хизаки резко расширились: – Я ему устрою… Я ему все припомню!
- Хизаки, да что случилось? – драммер испугался: – Хи, с тобой точно все в порядке? – он с явным недоумением уставился на Химе, который, понурившись, пятился в дальний угол.
- За что? Почему? Что я ему сделал?
Юки смотрел на лид-гитариста в явном замешательстве…
Хизаки не видел и не слышал ничего. Слезы застилали глаза. Драммер подошел к нему и крепко обнял:
- Все, успокойся. Химе, что случилось?
Хизаки уткнулся лицом ему в плечо и прошептал:
- Просто я влюбился. Но это пройдет… – отстранился от драммера и вытер слезы:
- Ты что-то хотел?
Юки слабо улыбнулся:
- Камиджо просил, что бы все собрались у него…
- Нет! – Хизаки вцепился ему в руку: – меня не будет. Скажешь, что я себя неважно чувствую и хочу побыть один.
- Тихо, успокойся. Идем, сделай вид, что ничего не случилось. Ведь решать организационные вопросы как-то надо.
Юки ушел. Химе же решил последовать его совету и даже оделся поприличней. Сильно надкрасил глаза, что бы не было видно, что он все утро проплакал, и надел темные очки.
Как всегда, он вбежал последним. Теру удивленно уставился на него:
- Ты чего такой бледный?
Масаши не дал ему ответить:
- Да в больницу ему надо…
Хизаки отрезал:
- Не надо.
Вся компания сидела на полу, и Хизаки уселся рядом с Теру. Теру приобнял его за плечи, и Химе опустил голову парню на плечо. Хорошо чувствовать поддержку друга, когда она так необходима. А Камиджо просто не обращал на него внимания, впрочем, все как обычно. Но сердце болезненно сжалось: он его действительно не любит? Тяжело вздохнул. Тут Масаши потянул его за рукав:
- Хизаки, проснись же ты! Вообще-то с тобой разговаривают!
- А? – он поднял голову.
Камиджо гаркнул на него:
- Бестолочь! Включайся уже в работу! Спящая красавица, тоже мне… И, – он резко изменил тон: – когда ты сможешь уже выступать?
- Да я уже почти здоров. Завтра или послезавтра…
- Хорошо, что не придется отменять концерты и дальше… – Юки предупредил очередную грубость вокалиста. А Оджи вызывающе взглянул на драммера и обратился к Химе:
- Хи-тян, останься. Надо поговорить…
Щеки у лид-гитариста вспыхнули от подобного обращения, но он промолчал, не желая быть инициатором ссоры.
Ребята разошлись, а Хизаки так и остался сидеть на полу. Только снял очки.
Камиджо опустился на колени рядом с ним:
- Ну и долго ты будешь изображать вздорную принцессу?
- О чем ты?
Оджи закрыл лицо руками:
- Хизаки, как ты меня достал! – он крепко обнял Химе, который попытался оттолкнуть его, но его усилия не увенчались успехом. Вокалист процедил сквозь зубы:
- Несносный ты… Почему ты так себя ведешь со мной?
Хизаки заглянул ему в глаза:
- Я тебя люблю…
Камиджо мягко улыбается ему в ответ, и он замечает, что Оджи никогда еще не смотрел на него так укоризненно:
- Ну, что с тобой?
Хизаки бросает на него умоляющий взгляд, пытаясь понять, любит ли его Камиджо на самом деле или просто играет?
- Ками… – запнулся и опустил голову Оджи на плечо.
Камиджо перебирал длинные русые волосы «принцессы»:
- Солнышко, я тоже люблю тебя. Почему ты не веришь?
Хизаки скорбно вздохнул и несмело обнял Камиджо за талию:
- Не знаю… Все как-то странно получается… Не могу найти нужных слов…
Оджи прижался губами к его виску:
- Ты мне нужен. Запомни это…
Химе поднял голову и постарался уловить в глазах Оджи подтверждение его словам. Глубокий, тяжелый взгляд Камиджо гипнотизировал его. Он чувствовал и не чувствовал ничего одновременно; ни одной осознанной мысли не было, но в голове они бродили тысячами. Тяжело закашлялся. Встал и подошел к окну – дождь уже кончился, весь город был чист и сверкал, но красоты чистота не прибавила. Камиджо подошел к нему и обнял:
- Милый, если тебе нужно время, я подожду. Но запомни: я хочу с тобой встречаться.
Хизаки кивнул, оттолкнул Оджи и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Оставаться одному не хотелось, и он решил поболтать с Теру.
Теру открыл ему не сразу, а когда открыл – Хизаки поразился его усталому и измученному виду, ведь каких-то полчаса назад все было с ним в порядке.
- Теру?
Парень впустил Хизаки и вернулся на свое прежнее место – уселся на ковер посреди комнаты и притянул к себе ноутбук. Стулья и диваны ритм-гитарист упорно игнорировал. Обратился к Химе:
- Ты что-то хотел?
- Да я просто поговорить… – сел напротив Теру: – А ты почему такой грустный? Что-то случилось?
- Все в порядке. Просто нашел старые фотки… – они минуту помолчали, прежде чем Теру продолжил: – Жасмин. Как мне его не хватает. Я скучаю за ним все больше и больше… Время не лечит. Скорее, наоборот: чем больше времени проходит, тем острее я ощущаю одиночество и понимаю, что никогда в этом мире, как минимум, его не увижу…
Замолчали. Каждый думал о своем. Теру помнил Жасмина так, как будто они вчера расстались, а не несколько лет тому назад… Жасмин… Точно подобран псевдоним… Нежный и изящный, как весенний цветок. Утонченный. Настоящая графиня.
А Хизаки перебирал события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Действительно ли Камиджо его любит? Или просто играет? Он не знал. И каждый раз он по-разному отвечал себе на этот вопрос, в зависимости от настроения. Обхватил голову руками:
- Слишком красиво, чтобы быть правдой…
- Что? – Теру удивленно смотрел на него.
- А… – Хизаки и не заметил, что прошептал слишком громко: – Да… – лихорадочно пытался понять, что же сказал, а что – только подумал.
Теру рассмеялся, видя его замешательство:
- Хи-тян, что с тобой? Что тебе Камиджо такого сказал? Или ты влюбился?
Хизаки густо покраснел:
- Ну…
- Не ну. И только не говори, что я не прав! – торжествующе воскликнул Теру.
- Теру, я никак не могу понять, действительно ли он меня любит.
Теру страдальчески закатил глаза и отбросил волосы с лица:
- Похоже, что мой крест – это выслушивать страдания одногруппников о несчастной любви.
- В смысле?
- Сначала приперся Масаши и страдал из-за какой-то сопливой девчонки. Потом пришёл посоветоваться Камиджо. Да мне уже тошно от ваших трагедий! Не понимаю, как вам самим не надоело? – он посмотрел на Хизаки – лид-гитарист был удивлен и немного напуган. Теру дал возможность усвоить ему информацию и продолжил, уже спокойнее: – Химе, надеюсь, ты правильно меня понял…
Хизаки кивнул:
- А при чем здесь Ками?
- Хизаки, только серьезно: ты его любишь?
Химе опять покраснел и кивнул. Отпираться перед Теру бесполезно, так как интуиция у него прекрасно развита.
- Хорошо, что хоть Юки мирно в гордом одиночестве запивает все свои трагедии… Не понимаю, что тебе мешает встречаться с Камиджо. Хизаки, да ты меня просто в ступор вводишь. Почему ты не доверяешь ему?
- Не знаю. Что-то мешает…
Теру закурил и, затянувшись, прокомментировал:
- Странный ты. Ни я, ни Жасми никогда даже не задумывались над этим. Ведь надо только до конца доверять человеку…
Хизаки замотал головой, чем неожиданно развеселил Теру.

Хизаки пришел в студию раньше всех и теперь что-то наигрывал на гитаре. Настроение было прекрасное. Ведь он дома, в своей Японии… Правда, в его отношениях с Камиджо ничего не ясно. Но эта неопределенность не помешала провести им вместе несколько прекрасных ночей, которые Хизаки не забудет никогда. После поездки во Францию прошло около полугода. Была ранняя весна. И вот-вот расцветут сакуры. В душе у Хизаки тоже была весна. Хотелось постоянно что-нибудь сочинять, и последние пару недель вся группа работала напряженно. Но больше всех пахал Хизаки: с раннего утра до поздней ночи сидел в студии, на репетициях орал до хрипоты. Был очень требователен как к себе, так и к ребятам. Добивался совершенства. И даже несмотря на то что последнее время практически не спал, чувствовал себя Химе на удивление бодро.
Отставил гитару и закурил. Ребята, скорее всего, проспали. Он не злился на них. Они ведь очень устали за последнее время. Подошел к окну и стал наблюдать за городской суетой. Сейчас он тяготился бездельем и поэтому загрустил. Хорошо, что ему удалось отвлечься от постоянных мыслей о Камиджо. Но что делать со своей любовью? Что ждет его впереди? Он хотел с ним встречаться, но почему-то отказался, когда Камиджо сам предложил.
Вздрогнул от звука открывающейся двери и обернулся.
Камиджо ему улыбнулся:
- А где все?
- Привет… – Хизаки неуверенно улыбнулся в ответ: – Как дела?
- Да все нормально. – Камиджо бросил сумку на диван и подошел к Хизаки: – Химе, у меня голос сел… – виновато потупился.
Химе на пару минут потерял дар речи, но, немного придя в себя, промямлил:
- Э… Ну и что теперь? Хорошо, что хоть концертов в ближайшее время нет… Ты простыл?
- Да. Мне неделю надо будет передохнуть…
Немного помолчали. Хизаки спросил:
- Все осталось в прошлом?
Камиджо вздрогнул от неожиданности:
- Ты о чем? – он действительно не понял Хизаки.
Гитарист выбросил сигарету и взял Оджи за руку, потупился. Ответить ему не хватило сил.
- Моя принцесса… – Камиджо аккуратно обнял его за плечи: – когда же ты наконец прекратишь изображать из себя взбалмошную девицу? Ты слишком вжился в образ.
Хизаки поднял голову и с ласковой улыбкой заглянул в лицо Камиджо:
- Я люблю тебя. – Привстал на цыпочки и, густо покраснев, прошептал: – Давай встречаться?

-Да пошли вы все! Пошли вы все на хрен!
Если бы я мог сейчас кричать, я бы крикнул этим людям в белых халатах все то, что я о них думаю, но я не мог и лишь сжимал кулаки до боли. Нет, я все
понимаю, я понимаю, что они мне помогли, но я не могу мириться с тем, что мне нельзя говорить некоторое время. Нельзя говорить совсем – это для меня как
перестать дышать. Не столько, конечно говорить, сколько петь. Я не могу без этого. А врачи еще оправдываются, что хотят как лучше, ведь обычные больные
могут не говорить всего пару дней, а потом переходить на шепот, но только не я.
Я вокалист рок-группы и поэтому, самое лучшее и полезное для меня – помолчать дней пять, пока мои раны после операции не заживут до конца. Я был в ужасе.
Меня так и тянуло разодрать свое горло, как я это делал во время концертов, увидеть свою кровь, захлебнуться ею, но только бы не молчать, только бы не…
Пальцы сами тянутся к шее, но тут меня останавливает грубая рука Каору, который пришел ко мне после того, как врачи осмотрели меня.

-Ты что делаешь! – рявкнул он на меня – Ты, гребаный ублюдок, убери свои лапы от горла! – Каору кричит, а я удивляюсь, от чего он так, неужели не понимает,
как мне тяжело. Волнуется? Да, скорее всего так и есть. Точно – ухмыляюсь, отталкивая ладони Каору от себя. Достали меня все. Невыносимо хочу курить, но
нельзя, есть и пить тоже могу с трудом. Раздражает абсолютно все. Мучительно и тоскливо. Такое чувство, что весь мир против меня. С размаху бью кулаком о
стену, морщусь от боли, но она меня слегка отрезвляет. Вновь подлетает Каору:

-Кё, да что б тебя! Успокойся! – орет он. – Тебе всего неделю здесь, а потом потихоньку восстанавливаться начнешь, – голос Каору становится тише, он обнимает
меня за плечи, гладит, пытается успокоить. А я завидую ему, потому что он сейчас может говорить, а я даже ругаться не могу и от этого хочется сдохнуть.
Достаю блокнот из кармана брюк, который стал мне верным спутником после операции. Туда я записываю все свои просьбы или ответы на вопросы врачей. А
иногда, когда меня раздражают нотации Каору, я пишу туда «Иди на хер, Као», а он смеется в ответ на это, не воспринимая всерьез мои слова. И правильно
делает, ведь то, что я ему говорю сейчас, точнее пишу – это всего лишь эмоции, которые окутали меня с ног до головы, влились в мою кровь вместе с
отвратительными лекарственными препаратами, которыми якобы меня обезболивают, но от них мне становится еще хуже – кружится голова, ноги слабеют, руки
начинают трястись и из сильного здорового мужчины, я превращаюсь в рухлядь.

Сейчас я торопливо написал на чистом листе блокнота «Пошли гулять, Као. Подышать хочу». Каору кивает. Медсестра заботливо кутает мое горло в шарф,
заставляет застегнуть рубашку и только после этого, выпускает из палаты.

Мы с Каору идем по больничным коридорам и спускаемся в большой сад. На улице очень тепло, все вокруг цветет. На бледном небе легкие облака. Красиво… И мне резко хочется написать песню. Легкую и светлую, без криков о безысходности существования, без боли и темноты. Усмехаюсь своим мыслям и даже немного
отвлекаюсь от своих мрачных размышлений. Мы с Каору садимся на лавочку, стоящую под раскидистой вишней, лепестки которой медленно падают с ветвей, покрывая землю вокруг. Мое лицо приятно обдувает прохладный ветерок. Закрываю глаза и мне мучительно сильно хочется петь. Морщусь от невозможности исполнить это такое простое желание, а Каору, будто читая мои мысли, кладет свою ладонь мне на плечо и произносит слова о том, что все наладится. Да я и сам знаю, что все будет хорошо, но вся моя надежда на это, потонула в бесконечной боли и моем тупом молчании. Вся моя надежда выброшена в мусорное ведро вместе с кровавыми бинтами и ватой, что были на моем горле во время операции, острый скальпель разрезал мои мечты и изуродовал то, что было смыслом моей жизни. И когда я успел впасть в такое уныние? – мелькнуло в моей голове. Ладно, пройдет, -
поспешил успокоить я сам себя. Я открыл глаза и потянулся, в спине и шее захрустело. А я и не знал, что мои мышцы так сильно затекли. Каору что-то
строчил в своем телефоне, было слышно, как громко щелкают кнопки.

-Кё, прости, но мне бежать надо, – сказал он, не поднимая головы – Только что Шинья написал мне, там на студии что-то с оборудованием. Сейчас техники придут
и мне надо быть там, ладно? – он вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я улыбнулся и пожал плечами, давая понять, что все в порядке. Каору встал и
тоже улыбнулся.

-Держись тут. Мы все очень ждем тебя! И давай без глупостей, – сказал он и пошел в сторону больничных ворот. Я вздохнул. Да я сам уже жду не дождусь, когда этот ад кончится.

После того, как мой друг ушел, я все-таки решил пройтись по дорожкам сада. Природа всегда меня успокаивала, отвлекая своей красотой от ненужных
переживаний. Я смотрел на зеленые деревья, на цветы, растущие под ними, на сочную траву, освещенную ярким солнцем. Все это прямо кричало о том, что надо
жить и радоваться и прекращать глупую депрессию. Я решил, что нужно и правда немного успокоиться, ведь то, что произошло не смертельно, и я вылечусь и вновь буду скакать по сцене со своей группой и петь свои песни. Надо просто подождать. Я спустился к небольшому пруду, который находился в парке. Вся
поверхность воды была покрыта белыми лепестками отцветающих яблонь, которые росли вокруг. Я снял куртку и бросил ее на траву. Я надеялся, что никто из медсестер не увидит того, что я сидел в одной майке, да еще и возле воды, но мне уже было плевать на это. Мне хотелось спокойствия и тишины. Я сел, по-турецки скрестив ноги и оторвав тоненькую травинку, начал покусывать ее изумрудно-зеленый стебелек. Вдруг рядом со мной приземлился чей-то телефон, будто кто-то
специально кинул им в меня. Я вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки и подобрав телефон, который был ярко-желтого цвета, огляделся в поисках
того, кто сейчас походу очень здорово нарвался. И ему повезло, что мне нельзя говорить. Я осмотрелся, но никого не увидел. Я взял телефон и взглянул на
дисплей. Там был текст сообщения, и я не задумываясь прочел его: «А я сказала не отменять концерт! Идите к черту, я приеду через две недели, и все сыграю,у
меня же горло в конце концов больное, а не руки!» – я удивленно поднял брови и вновь прочел сообщение. Ну надо же… Не один я с такими проблемами. Я вновь
осмотрелся и увидел, как ко мне спускалась девушка. На ней была кислотно-зеленая шаль из тонкой шерсти, в которую она куталась и закрывала ею
свое горло. Девушка торопливо подошла ко мне и протянула маленький блокнот, такой же как был у меня. Я прочел запись «Простите, я обронила свой телефон. Я
не хотела, чтобы он попал в вас». Я улыбнулся. Вот оно что. Я протянул ей то, зачем она пришла и вновь улыбнулся, разглядывая ее лицо. Девушка была бледной,
с холодными чертами лица, тонкие губы были обветрены. Но не смотря на тени под ее глазами, на отсутствие макияжа, на бледное измученное лицо, я увидел, что
девушка была очень даже ничего. Не совсем в моем вкусе, но все-таки. У нее были крашеные в золотистый цвет волосы, которые сейчас картинно развевались на
легком ветру. Судя по ее нахмуренным бровям, мне показалось, что она была раздражена, и я подумал, что телефон она кинула в порыве злости и попала им в
меня, так как не было похоже, что она его «случайно обронила». Мы еще некоторое время смотрели друг на друга. Это было странно, смотреть и не говорить. Ведь в иной ситуации, мы бы уже перекинулись парой тройкой слов, а сейчас мы стояли и беспомощно озирались по сторонам, будто бы ища поддержки. Я достал свой блокнот и написав в нем свое имя, протянул его девушке. Она прочла и тут же быстро написала что-то в ответ. Это было ее имя. Ее звали Маи. Познакомившись, если это можно было так назвать, мы вновь не знали, что делать. Я поманил ее за собой, туда, где лежала моя куртка. Я вновь сел и указал на место рядом с
собой. Маи сняла свою шаль и бросив ее рядом, села на нее. В отличие от меня, на Маи была одета рубашка с длинным рукавом, и поэтому она вряд ли могла
замерзнуть, поэтому я с чистой совестью мог продолжать любоваться природой, не боясь, что моя новая знакомая замерзнет. Я почувствовал, как она меня ткнула в бок и повернув голову в ее сторону, заметил, что она протягивала мне свой блокнот.

«Кё, а почему ты здесь? Что у тебя с голосом?» – спрашивала она.

«Сорвал на одном из концертов, потом не вылечил и в итоге докатился до операции» – мне много хотелось ей сказать, но было ужасно лень писать каждое слово
в блокноте. Из-за этого вновь начало портится настроение, моя беспомощность раздражала меня. Маи понимающе кивнула и быстро что-то стала писать.

«Понимаю. Хоть и не пою, но понимаю…наверное» – ответила она и мне показалось, что девушка как-то тяжело вздохнула.

Мне не хотелось расспрашивать ее об этом. Зачем делать человеку еще больнее.

«Тебе не холодно?» – вновь прочел я на ее листе. У нее был очень не ровный почерк, но я с легкостью разбирал его. Я помотал головой. Почувствовав, как она
дотронулась до моего плеча, я удивленно посмотрел на нее. Она потыкала пальцем в одну из моих многочисленных татуировок и подняла вверх большой палец,
одобрительно закивав головой. Я улыбнулся. У нее были очень холодные пальцы, но мне почему-то не были не приятны ее прикосновения. Я вновь посмотрел на
девушку. Маи была очень хрупкой. Под ее рубашкой отчетливо прорисовывались тонкие плечи, худые запястья. Верхние пуговицы ее рубашки были расстегнуты,
открывая моему взору небольшую грудь Маи, затянутую в плен черного ажурного белья. Девушка, конечно же, не могла не заметить того, что я ее так нагло
разглядываю. Она повернула свое лицо ко мне и как-то оценивающе посмотрела на меня. Ее тонкие губы тронула легкая улыбка. Маи резко встала и вновь укуталась в свою яркую шаль.

«Скоро обед. Пойдешь?» – быстро написала она в блокноте.

«Нет, я ем в своей палате, так как мне трудно пока еще» – ответил я. Маи сочувственно посмотрела на меня и присела рядом на корточки. Я был удивлен,
когда почувствовал ее руку на своих волосах. Он смотрела мне в глаза и ,кажется, я чувствовал, что она хотела сказать мне. Но она все-таки опять
прибегла к помощи своего блокнота.

«Не грусти, Кё. Еще споешь» – и поднявшись, Маи пошла в сторону больницы.

Я долго смотрел ей вслед. Даже когда ее силуэт превратился в маленькую точку и скрылся за стеклянными дверями больницы, я продолжал смотреть. Мне очень
хотелось услышать ее голос, но я знал, что все мы тут обречены хранить молчание до определенного срока. Почувствовав, что меня начинает знобить, я поднялся и, накинув на плечи свою куртку пошел прочь от пруда, жалея, что не пошел вслед за Маи сразу. Я вновь хотел увидеть её. Красивая все-таки девушка – подумал я
вновь, восстанавливая в памяти образ новой знакомой. Что-то было в ней притягательное, но вот что, я не понимал. Возможно то, что мы страдали
одинаково и по одинаковым причинам. И то, что ей каким-то чудесным образом удалось заинтересовать меня, почти не общаясь со мной, удалось пожалеть меня не применяя при этом стандартный набор сочувствующих фраз, от которых меня начинало трясти, так как я ненавидел, когда меня жалеют, удалось поговорить со
мной, написав всего пару слов в своем блокноте. Меня это удивило.

Когда я вернулся в свою палату, на меня обрушилась ругань медсестры, которая видела из окна, как я сидел без куртки. Но я лишь улыбнулся в ответ на ее
тираду и лег на кровать, закрыв глаза, всем своим видом показывая, что не стоит меня сейчас трогать. Увидев, что на меня не возымели никакого действия ее
слова, медсестра скрылась за дверью, тихонько прикрыв ее за собой.

Оставшись один, я вдруг понял, что устал, хотя постоянно только и делал, что валялся на кровати. Меня начало клонить в сон, и вскоре я сдался в плен своей
усталости. Проснулся я под вечер, когда лучи закатного солнца уже догорали на горизонте. В палате было очень душно, хотя окно было открыто настежь, впуская
вечерний воздух внутрь помещения. Немного болела голова, и я потянулся к тумбочке, чтобы взять таблетки.

-Что за… – я удивился, кода увидел на тумбочке маленькую пластиковую бутылку и записку.

«Я все-таки нашла твою палату. В бутылке имбирный чай. Он полезен для горла и если у тебя нет аллергии на имбирь, можешь смело его пить, так как мне самой
его врачи прописали. А я так поняла, что проблема у нас с тобой одна. Маи»

Я покачал головой. Мне было обидно, что я не слышал, как она приходила ко мне, так как я был бы рад ее увидеть. Но я знал, что у меня еще будет такая
возможность, поэтому я не стал раздражаться из-за этого.

На следующий день я вновь пошел к пруду и уже издали заметил яркую шаль Маи. Настроение несколько улучшилось, и я зашагал быстрее. Мы вновь сидели рядом и обменивались записками, кратко излагая свои мысли, делясь впечатлениями, а иногда просто смотря друг на друга. Мне было так странно от того, что я знаком с Маи всего два дня, но при этом, мне было совершенно комфортно с ней общаться. Единственное, что меня раздражало, это то, что я не мог выразить свои мысли так, как сделал это, если бы мог говорить сейчас. Я чувствовал себя бесконечно тупым. Мне приходилось кратко излагать свои мысли, и мне казалось, что я и Маи два робота в человеческом обличии, настолько короткими были предложения, которыми мы говорили. Я написал ей об этом, она лишь ухмыльнулась и ничего не ответила. Мы вновь погрузились в свои мысли, потеряв счет времени.

Наверное, сыграло роль то, что я давно не общался с женщинами в непринужденной обстановке или то, что за две недели, что я провел в больнице, у меня была
явная нехватка секса, но я даже сам не успел опомниться, как мои руки уже обнимали Маи, а губы покрывали легкими поцелуями ее щеки. Она вздрогнула и
отстранилась, но лишь для того, чтобы написать в блокноте:

«Осторожнее, не трогай мою шею» – и указала на свое горло, обмотанное бинтами. Я кивнул и вновь легонько прикоснулся к ней. Ее руки обвили мои плечи, несильно сжав ткань футболки. Маи была надушена какими-то духами с острым запахом, у меня даже голова закружилась от него, но я не стал отстраняться. Я взял ее лицо в свои ладони и прижался к ее бледным губам. Маи ответила на поцелуй, а мне вдруг стало очень тепло. В иной ситуации я бы задумался о том, что наверное, не нужно целовать девушку на второй встрече, тем более, что девушка эта сама на шею мне не вешалась, и у меня не было никакого права так нагло приставать к ней. Но я ничего не мог с собой поделать. Меня тянуло к ней. Наверное, это и называют молниеносной страстью, разъедающей все изнутри. Я наконец отпустил губы Маи и посмотрел в её глаза, надеясь прочесть в них хоть какую-нибудь реакцию на свои действия. Я надеялся, что не обидел ее, все-таки нам не по пятнадцать лет, чтобы обижаться на такое. Тем более, что у нее было время, чтобы оттолкнуть меня, но она не сделала этого, тем самым разрешая мне дальнейшие действия. Маи улыбнулась, в глазах появился какой-то озорной огонек. Мне показалось, или она ничуть не смущена моим поступком? Маи взяла блокнот и что-то написала там, сунув мне его под нос.

«Это было неожиданно, но в этом явно что-то было»

Я усмехнулся и положил свою ладонь ей на плечо. Она повернула свою голову ко мне, в ее глазах вновь появились озорные искорки. Что-то у нее явно на уме –
подумал я.

«Имей ввиду, у меня может сорвать крышу» – написала она вновь в своем блокноте.

Я развел руками в стороны, пытаясь показать, что меня это не удивляет, хотя на самом деле ее реплика меня озадачила. В следующий момент, Маи прошлась пальцами по моей шее и меня кинуло в жар от этих легких прикосновений.

«Покажешь свои татуировки?» – гласила новая надпись в ее блокноте, протянутом мне. Я кивнул. Меня удивила реакция Маи, но потом я подумал, что она такой же живой человек, как и я, что она тоже лежит в больнице, и что вполне возможно, именно сейчас ей не хватает мужского внимания. И я так понял, что мы можем
заключить некий договор о том, что будем друг с другом, до нашей выписки. Во всяком случае, нам не будет скучно и одиноко, а то уже в петлю охота лезть, от
такой безысходности. Я взял руку Маи в свою и поднес к своему лицу. Она удивленно подняла свои тонкие брови, когда я поцеловал ее пальцы. У нее были
красивые руки и длинные аккуратные ногти, покрытые фиолетовым лаком. Мне нравилась ее внешняя тонкость и хрупкость, хотелось прижать ее к себе и не
отпускать, согреть в своих объятиях и просто посидеть рядом.

Маи не отводила взгляда, казалось, она гипнотизировала меня. Мы еще долго просидели обнявшись, не заметив, как стало смеркаться. Нас наверное уже искали врачи, так как мы явно пропустили вечерние процедуры.

«Пошли в больницу, а то наши связки нам не скажут спасибо за пропущенный прием лекарств» – Маи потянула меня за руку.

Я кивнул, но мне совершенно не хотелось вставать. Я хотел говорить, я хотел услышать голос Маи и ее ответы на мои вопросы, хотелось ей так много
рассказать, но я не мог. Боже, каким беспомощным я себя чувствовал в этот момент.

Маи заметила перемену в моем настроении, так как подошла и обняв меня за плечи, вопросительно посмотрела мне в лицо. Я помотал головой, пытаясь показать, что все впорядке. Маи легонько коснулась моей щеки губами, а потом вновь что-то быстро стала писать на листах блокнота.

«Расскажи мне о себе»

Я отрицательно помотал головой. Уж чего-чего, а говорить о группе, о концертах, о своей внезапной болезни мне не хотелось.
Маи пожала плечами, а потом лукаво улыбнулась и вновь подсунула мне под нос исписанный листок.

«Правильно, потом расскажешь сам, а не напишешь на листе» – я улыбнулся, прочитав ее слова. Определенно, эта девушка знала, как найти ко мне подход.
Конечно же, от осознания этого факта, меня она заинтересовала еще больше.

Вскоре стемнело совсем, и зажглись бледные фонари вдоль больничных аллей. Белые яблони, казались какими-то призрачными в их свете. Стало прохладно. Я видел, как Маи поёжилась, сильнее кутаясь в свою яркую шаль. Повинуясь какому-то порыву, я высвободил ее ладонь из-под теплой шерсти и взял в свою руку. Она не отстранилась, а напротив крепко сжала мои пальцы. Возле дверей больницы мы остановились. Маи погладила меня по щеке. Я прикрыл глаза и открыв дверь, пропустил девушку вперед. Мы молча кивнули друг другу на прощание и разошлись по своим палатам.

Выслушав гневную речь двух моих лечащих врачей и медсестры, я наконец-то остался один. Развалившись на кровати, я уставился в потолок. Вновь думая о
Маи, я не понимал, почему меня например не раздражает ее поведение или то, как она касается меня. Раньше, мне не нравилось, если женщина гладит мое лицо,
нежно целует, так как в этом, с совершенно шизофреничным фанатизмом, я почему-то видел попытку охмурить меня или чего еще хуже – пожалеть. Я не
выносил, если меня считали слабым. У Маи получалось делать все выше перечисленное, но не раздражать меня. Может от того, что она не на словах, а на
своем примере понимала меня и мою проблему? Не знаю. Может просто она была умной девушкой, которая понимает, как надо себя вести с мужчинами. Я все думал о ней, и понимал, что хочу ее увидеть рядом с собой прямо сейчас. Она волновала меня. Я хотел ощутить губами ее кожу, согреть ее тело в своих руках. Такое
чувство, что невозможность говорить, сняла с нас какие–то запреты и раскрепостила нас еще больше, будто бы сделай мы что-нибудь не так, нам не
пришлось бы объясняться друг с другом, выяснять отношения или ругаться. Вряд ли мы бы стали писать об этом в своих блокнотах, поэтому нам, наверное так и
хотелось сделать что-нибудь опрометчивое.

Я сел на своей кровати и решил прямо сейчас найти Маи. Мне хотелось ее увидеть. Но искать ее палату было бы очень долго, да и дежурным в коридорах, вряд ли бы понравилось, если бы я стал шарахаться ночью по больнице. Но я все-таки решил попытать счастья. Как только я встал со своего места, дверь в мою палату открылась, пропуская полоску света из коридора. Я в нерешительности посмотрел туда, ожидая того, кто хотел попасть ко мне. Время обхода уже кончилось, и это вряд ли могли быть врачи. Это наверное странно, но я ничуть не удивился, когда ко мне вошла Маи и застыла в нерешительности на пороге. Она помахала мне рукой в знак приветствия и улыбнулась. Не передать, как я был рад тому, что она пришла, хотя на лице моем это вряд ли можно было прочесть. Я просто смотрел на нее, без всяких эмоций, без всякого выражения, а потом подошел и обнял ее, прижимая к своей груди.

Мы наверное сошли с ума в тот момент, когда наши губы соприкоснулись. Осторожно, избегая прикосновений к шее, мы исследовали лица друг друга, пытаясь
запомнить этот сладкий вкус. Мои ладони вспотели и задрожали. Боже, как мне хотелось сказать Маи о том, что я чувствовал. Я знал, что это не любовь и даже
не симпатия, скорее страсть, стихийно накрывшая нас обоих, но тем не менее сказать об этом хотелось. Но я не мог, и сходил с ума от этого не меньше, чем от
горячих прикосновений Маи к своей коже. Я стянул с ее плеч неизменную шаль, задев ладонями грудь. Маи вздрогнула, прижавшись ко мне сильнее, а мне хотелось обладать ею и хотелось сказать об этом. Пусть это были бы самые стандартные и нелепые фразы об ее красоте, ее чувственности, но это было бы искренне. А сейчас я был вынужден молчать, не говоря ни слова, молча терзая Маи своими горячими поцелуями.

На узкой кровати было совсем неудобно лежать вдвоем. Но когда вся наша одежда полетела на пол, нам стало все равно, насколько удобно или нет на больничной
койке. Чувствуя податливое тело под своими руками, мне хотелось стонать от возбуждения. Я любил заниматься сексом громко, с криками и стонами, слушая свой
голос и голос своей партнерши, а сейчас лишь тяжелое дыхание выдавало мое возбуждение. Мне была противна эта тишина и то, что я не могу даже своих эмоций
выразить нормально. Я старался не думать об этом, но мне это с трудом удавалось. Когда Маи провела рукой по моей груди, спустилась к животу и
коснулась моего возбуждения, я все-таки застонал, но из горла вырвался лишь глухой хрип взамен моего голоса, и саднящая боль окутала мою шею. Это было
невыносимо. Я чувствовал себя никчемным уродом и мне хотелось сдохнуть. Я отстранил ладонь Маи от себя и сел на кровати. Девушка молча смотрела на меня,
казалось даже не удивленная сменой моего настроения.

Нет, определенно со мной что-то не так. Я ненормальный, я готов взвыть от тех эмоций, что переполняли мое сердце. Хотелось бы мне понять, почему я схожу с
ума. Неужели, не говорить – для меня равносильно моральной смерти? Почувствовав легкое прикосновение к своему плечу, я немного успокоился. На смену раздражению пришло неловкое чувство. Все-таки мы были почти на грани того, чтобы отдаться своей страсти полностью, чтобы удовлетворить жажду собственных тел, но этого не произошло. Я слышал, как Маи что-то писала в своем блокноте, нарушая ночную тишину скрипом ручки о бумагу. Не иначе, поэму пишет – мелькнуло в моей голове,  так как девушка все царапала и царапала что-то в своем блокноте. Я отчетливо представил, как белый лист покрывается черными иероглифами, пачкая эту белизну, беря ее в чернильный плен, и мне стало не приятно. Так сейчас моя душа покрывалась темным покрывалом плохих мыслей, я уже готов был впиться в свое горло ладонями и разодрать его, как под моим носом, вновь очутился блокнот Маи.

«Кё, я знаю, что тебе не легко, но знаешь, настал тот момент, когда нужно потерпеть. Это же не будет длиться вечно, ты снова будешь петь. Не проявляй
слабость. Это ни к чему хорошему не приведет, и ты возненавидишь себя еще больше, если будешь жалеть себя или же позволишь себе сорваться. Просто
потерпи».

Как мало слов, какой стандартный смысл, но почему–то действенно. Я повертел лист в руках и смяв его, отправил на прикроватную тумбочку. Мне показалось, что
я отправил туда же свое мерзкое настроение, потому что стало как-то легче, не на много, но все-таки… Определенно, мне нужен был рядом человек, который
легко и не навязываясь, помогал бы мне. И меня радовал тот факт, что этим человеком оказалась именно Маи. Я знал, что скорее всего мы забудем друг о друге, стоит нам выйти из больницы, но это ни как не влияло на мое отношение к девушке. Есть здесь и сейчас, а что будет после – пока не столь важно.

Маи спустила ноги с кровати и хотела встать, но я схватил ее за руку, не давая ей уйти. Она обернулась. Ее лицо было бледным, лишь губы выделялись ярким
пятном, будто накрашенные. Девушка вопросительно посмотрела на меня, а я притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее мягкие волосы.

«Просто останься сейчас со мной» – мысленно обратился я к ней. И Маи, будто прочитав мои мысли легла рядом и закрыла глаза. Последнее, о чем я подумал
перед тем, как погрузиться в сон, это было то, что врачи невероятно удивятся, найдя с утра меня и Маи на кровати в весьма откровенном виде. Но на это было
плевать, впрочем как и всегда мне.

Утро встретило меня пустотой и звенящей тишиной. Бледный свет проникал в незашторенное окно. Небо было серым, казалось, что вот-вот начнется дождь. Маи
ушла. Но я не переживал по этому поводу, так как был уверен, что ей просто стало тесно спать на узкой кровати, а учитывая тот факт, что я любил
развалиться и еще помахать руками и ногами во сне, рядом со мной явно было не выспаться. Я удивился, что меня не разбудила медсестра, которая периодически
брала у меня кровь на анализы, а я проснулся сам. Взглянув на настенные часы, я в очередной раз удивился, так как стрелки показывали полпятого утра. Я встал и
подошел к окну. Там действительно было пасмурно, деревья окутывал легкий туман, все было серым, еще не проснувшимся ото сна, каким-то тяжелым и холодным. Но не смотря на довольно-таки скучный пейзаж за окном, я все же невольно залюбовался
им. В очередной раз захотелось написать песню, но почему-то после того, как мне сделали операцию, я не решался сочинять что-либо, так как раньше процесс
сочинения заключался в том, что я ходил и напевал на разные мотивы новый текст, отбирая лучшие варианты, а сейчас мне приходилось молчать, а сочинять и не
пропевать это, я не умел, или же не хотел. Таким беспомощным как сейчас, я давно себя не чувствовал. Мне казалось, что у меня были крылья, а теперь их
отрезали. Я усмехнулся банальности своего сравнения, но видимо в связи с болезнью мне только такие затасканные образы и лезли в голову. Я снова лег на
кровать и укрывшись с головой одеялом, вскоре заснул. Спалось тревожно, и от чего-то сильно разболелось горло. Я запаниковал и даже сказал об этом врачу, но
тот поспешил меня успокоить и настоятельно рекомендовал не гулять подолгу на улице, видимо медсестра нажаловалась ему о том, что я сидел возле пруда
практически в раздетом виде. Сразу после завтрака я стал ходить по больнице, пытаясь найти Маи. Узнав у медсестры номер её палаты, я не нашел Маи там, когда
пришел. Я чувствовал, что мне не хватает её рядом. Не потому что она произвела на меня какое-то необыкновенное впечатление или потому что сильно понравилась мне. Нет, просто с ней рядом было спокойно, и она будто знала, как вести себя со мной. На миг мне показалось, что я был бы рад продолжить с ней общение, но вот только она куда-то делась. Я даже не удивился, видимо так было задумано по сценарию, чтобы окончательно меня добить, отобрав последнюю надежду и радость от общения. Ну и ладно, я уже привык, что в последние годы я вообще мало с кем общался. Если мне хотелось поговорить по душам, я шел с Каору в ближайший кабак, чтобы просидеть там до утра; хотелось секса – я снимал себе проститутку или же знакомился с какой-нибудь легкодоступной девицей в клубе. Конечно, умом я понимал, что все это не правильно, и сердце мое, как у любого человека, хотело спокойствия и взаимных чувств, но я заталкивал эти мысли куда подальше и вновь шел уже по проторенной дорожке. Я не любил что–то менять в своей устоявшейся жизни. Пусть она не самая правильная, но я привык к ней, и она только моя. А с женщинами мне всегда было сложно, меня раздражало их поведение, их желание постоянно держать меня в поле зрения, контролировать и утомлять своим чрезмерным вниманием. Когда-то в юности меня предала любимая девушка, и это оставило глубокий след в моей душе, стоит ли говорить о том, что после того случая, я вообще старался не заморачиваться на какие-либо отношения. Мне даже казалось, что я стал избегать женщин, патологически боясь, вновь оказаться в их власти. Думая об этом, я понял, что противоречу сам себе, пытаясь разыскать Маи. Но она мне казалась какой-то особенной, отличной от других, видимо потому, что я чувствовал в ней родственную душу, а может потому, что мы с ней не говорили. Но я искренне надеялся, что она не та, которая будет говорить глупости, я б этого просто не выдержал. Стоя посреди палаты Маи, я растерянно озирался по сторонам.

Вдруг я заметил на столе блокнот, который Маи всегда носила с собой. Я удивился тому, что она его не взяла. Подойдя к столу, я протянул руку и взял помятый
блокнот. На страничках прыгали неровные иероглифы, выведенные рукой Маи. И куда она ушла – подумал я, начиная листать блокнот. Я никогда не читал чужие записи, считая это верхом невоспитанности, но тут мне захотелось нарушить свои правила, будто бы что-то там могло быть такое, что помогло бы мне разобраться в себе, избавиться от чувства тоски и безысходности в моей душе. Листая страницу за страницей, я не вчитывался в написанное, просто цепляясь глазом за отдельные слова «Спасибо, мне уже лучше», «Я не хочу есть», «А когда будут результаты анализов?» – понятно, это переписка с врачами. «Я хочу гулять», «Сегодня такая хорошая погода. И еще я встретила странного человека по имени Кё» – я улыбнулся, запись уже была похожа на информацию из личного дневника, а мне почему-то показалось забавным то, что Маи назвала меня странным.

Из блокнота вдруг выпала фотография, я поднял ее и вгляделся в изображение. На какой-то большой сцене сидела девушка за роялем, это была Маи, только в
концертном платье и с очень сосредоточенным лицом. Она пианистка? – спросил я сам себя – Как это мило, черт возьми. Я не особо любил классическую музыку,
предпочитая слушать тяжелый рок, но меня всегда поражали люди, занимающиеся классикой, ведь это требовало большого внимания и длительных упорных занятий, хотя моя музыка требовала того же. Я хмыкнул, разглядывая изображение. Маи шло ее темно-красное платье, оно выгодно подчеркивало достоинства ее хрупкой фигуры, открывая взору красивые ровные плечи, словно выточенные из фарфора, тонкие руки, запястья, на одном из которых сверкала серебристая цепочка. Мне захотелось послушать как Маи играет. Наверное, у нее это здорово выходит. Я вложил фотографию обратно между листами блокнота и положил его на прежнее место.

Я не спешил уходить в свою палату, подойдя к окну, я выглянул на улицу. Все вокруг было по-прежнему серым и холодным. Странно, но я любил такую погоду, мне
нравилась эта меланхоличная тишина, смешанная с каплями начинающегося дождя, с порывами холодного ветра, который обычно так и норовит забраться под рубашку. Мне захотелось дождаться Маи, и я присел на стул возле окна. Я все думал об этой девушке. Она была не такой, как все. В эти слова я не вкладывал
восхищения, скорее – удивление и смятение. Мы были знакомы один день, а на следующий – я ее уже поцеловал, а вечером следующего дня, мы чуть было не
переспали. Самое удивительное, что этот факт меня не смущал ни разу, казалось, что так и должно было быть, а Маи не казалась мне легкодоступной или
развратной. Она была не такой, как все женщины которых я встречал, я это чувствовал, она казалось, даже мыслила по-другому. Хотя, возможно это был лишь
плод моей больной фантазии и надежда на то, что я наконец-то встречу адекватную женщину, способную принять меня и мои заскоки. Я вообще об этом не думал,
впервые в жизни просто отдаваясь моменту. Я настолько сильно устал от своих переживаний, от неудач в личной жизни, что мне не хотелось думать. Казалось,
подумай я о чем-то чуть больше, и я сойду с ума от этих навязчивых мыслей. Я закрыл глаза, но тут же открыл их, потому что почувствовал прохладную ладонь на
моей щеке. Как можно ходить так бесшумно, подумал я, оборачиваясь. Передо мной стояла Маи. Я кивнул в знак приветствия, она ответил легкой улыбкой. Я был так рад, что мне не надо было ничего говорить и оправдываться. И дело было даже не в том, что я физически не мог этого сделать, а в том, что я понимал, что Маи не нужны мои оправдания. С чего я это взял? Да я и сам не знаю, просто мне так показалось. Но я все-таки взял блокнот и написал быстро несколько слов.

«Почему ты ушла?»

Девушка пожала плечами, видимо не желая писать ответ, но заметив мой пристальный взгляд, все-таки взяла ручку.

«Ты пинался во сне и засветил мне в лоб рукой»

Я покачал головой, ведь я так и знал, что это произойдет.

«Прости, я не хотел. Где именно я попал?»

Маи указала пальцем на место чуть ниже правого виска. Я не задумываясь встал со своего места и легонько прижался губами к ее тонкой коже, там, где она
показывала. Маи как-то странно на меня посмотрела, а я почему-то вышел быстрыми шагами из палаты. И я точно знал, что Маи не обиделась. На что здесь можно обижаться? На то, что я сам в себе еще не разобрался? Бред…

Я лежал у себя в палате и все думал, думал о том, что же произошло. Я не мог понять, как можно за несколько дней приобрести столь странное знакомство. Это
просто удивительно. Наверное, мы все здесь ненормальные. Единственное, что радовало, что за мыслями о девушке, я немного отвлекся от проблем со своим горлом. Мне оставалось всего два дня до того момента, как мне можно будет начать восстанавливаться, и я очень ждал этого момента, но в то же время, очень
боялся. Боялся не услышать свой прежний голос, не узнать его в хрипе ослабевших связок. За всеми этими мыслями, я и не заметил, как стемнело. После обычных
вечерних процедур и приема лекарств, я разделся и лег в постель, но сон все не шел. В пустом коридоре раздались шаги, и я был почти уверен, что это Маи. Когда
дверь в мою палату открылась, я понял, что не ошибался в своих догадках. Девушка приблизилась ко мне и протянула листок, а потом отошла к окну и уселась
на подоконник. Я не переносил, когда женщина так сидела, говоря, что такой девице не хватает лишь чашки кофе и плохого настроения. Но сейчас меня это
вполне устраивало, потому что Маи просто смотрела на улицу, и лицо её было безмятежно и спокойно. Я отвел глаза от созерцания девушки и взглянул на
листок, который был у меня в руках. Неровный почерк Маи сообщал мне о том, что ей стало скучно, и поэтому она пришла ко мне, а еще она писала о том, что ей со мной интересно, и она надеется, что я перестану переживать и буду во все горло орать свои песни. Да, именно в таких выражениях она и написала мне. Я невольно улыбнулся. А дальше Маи написала о том, что ее концерт, на котором она должна была выступать отменили из-за ее болезни и теперь ей очень противно на душе, ведь только в музыке, она чувствует себя действительно спокойно и хорошо. Она чувствует, что живет, когда играет на рояле. Я отложил письмо на простынь. Я прекрасно понимал то, о чем писала Маи, ведь если не брать в расчет то, что девушка была пианисткой, а я рок-исполнителем, то мы с ней в общем-то
одинаково-творческие личности, со своими мыслями и переживаниями. И у нас одинаковый взгляд на многое, происходящее в жизни. Я не отрываясь смотрел на
Маи, а она все так же безмятежно наблюдала за пейзажем за окном. Мне нравилось то, что она не пытается обратить на себя лишнего внимания, не вешается на меня. Я только сейчас понял, что за всю свою жизнь практически не встречал таких женщин. Все предыдущие, так или иначе пытались заполучить меня, пытались
сломить, изменить, сделать удобным, подстроить под себя. Но я не давался и не позволял себя ломать. Не удивительно, что девушки долго не выдерживали и сбегали. Нет, я не был злым или слишком требовательным, просто я хотел оставаться самим собой и ничего не менять в своей жизни. Я готов был бы идти на компромиссы, но лишь при условии, что и с моими интересами будут считаться, но таких почему-то не находилось. В конечном итоге, я оставался один на один со своими проблемами и как правило с разбитым сердцем. Все еще надеясь на лучшее, я пытался знакомиться с женщинами, но это все быстро заканчивалось, и после – я как всегда напивался в баре с Каору и трахал всю ночь какую-нибудь шлюху. И так продолжалось бесконечно долго. Я устал от всей этой суеты, но не признавался в этом даже самому себе. А сейчас, когда я видел перед собой спокойное и даже, как могло показаться на первый взгляд, безразличное лицо Маи, я кажется начинал вновь чувствовать себя живым. Хотя возможно, я опять, в сотый раз, обманывался. Встав с кровати, я подошел к Маи, которая по-прежнему сидела на подоконнике и как будто не собиралась никуда уходить.

Я провел рукой по ее волосам, а потом аккуратно взял за подбородок, поворачивая к себе. Когда я осторожно прикоснулся к ее губам, я вдруг подумал, что давно
никого вот так вот не целовал – спокойно и легко, так как мои поцелуи все больше походили на борьбу, на сплошные укусы с прокусыванием губ и с последующим
слизыванием выступившей крови – эдакая игра в вампира. Мне это нравилось, я любил грубость и резкость, любил вести себя так, а сейчас мне почему-то
хотелось спокойствия. Я вдруг понял, что боюсь сделать Маи больно, боюсь причинить ей вред. Но самое главное, что это внезапное открытие меня совсем не
раздражало. Я не знал от чего так происходит. Возможно, что это наше молчание дало о себе знать. Мы не успели наговорить друг другу глупостей или грубостей
или сказать что-то неуместное или нелепое, мы молчали, а за нас говорили наши глаза и тела. Нам не надо было размениваться на пустые фразы, на лишние слова,
на эти звуки, которые как правило, ничего хорошего не несут в себе. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что не мог сказать Маи ,какая же она
красивая. Ее бледное лицо, тонкая фигура, золотистые волосы, такие мягкие на ощупь, хоть и были покрашены, губы, которые очень хотелось целовать, шея, плечи
– к Маи хотелось прикасаться вновь и вновь, чувствуя прохладу ее кожи под своими пальцами. Девушка откинула свою голову, подставляя тонкую шею под мои
прикосновения. А я уже ни о чем не думал, желая скорее овладеть этим прекрасным телом, почувствовав наконец всю его красоту до конца. Скользя ладонями по спине Маи, я крепче прижимал девушку к себе. Если бы она могла сейчас говорить, то наверное вскрикнула бы от неожиданности, когда я резко взял ее на руки и понес к кровати, но сейчас Маи лишь удивленно распахнула свои глаза, и легкая улыбка скользнула по ее губам. Осторожно положив свою ношу на тесную кровать, я вновь припал к губам Маи, углубляя и удлиняя наш поцелуй. Сейчас я уже чувствовал, как страсть начинает разъедать меня и наваливаться своей тяжестью на мое тело. Когда тонкие пальцы девушки потянули вверх мою футболку, я отстранился и сам снял этот ненужный предмет одежды. Маи провела ладонью по моей груди, поглаживая живот и останавливаясь возле пряжки ремня. Ох, сколько же я выслушал от врачей из-за этого несчастного ремня с заклепками, так как по правилам больницы я должен был ходить в просторной, не стесняющей движения одежде, но я сказал, что не собираюсь ходить в пижамке как псих, поэтому носил свои любимые футболки, джинсы и заклепаные ремни. Сейчас, когда Маи ухмыльнувшись, начала расстегивать его, я еще раз убедился, что правильно сделал, отказавшись одевать больничную одежду, ведь я с ума просто сходил, когда девушка сама расстегивала мои ремни и заклепки. Может, я покажусь кому-то ненормальным, но у меня сносило крышу от этого, я мог часами наблюдать за тем, как тонкие девичьи пальчики пытаются справиться с этой преградой. Обычно, девушки либо начинали смущаться, особенно когда вдруг чувствовали мое возбуждение и сразу же оставляли свое занятие, либо, если попадались развратные девки, больше похожие на шлюх, то они дергали застежки настолько резко, что я и глазом не успевал моргнуть, как на мой член уже натягивали ртом презерватив. Но вот Маи в очередной раз меня удивила, она будто знала, как мне нравится и как следует делать. Она не спеша расстегнула пряжку, затем потянула за молнию на джинсах, при этом все время смотря на меня, не отрываясь. Интересно, о чем она сейчас думала. Просто ее лицо было настолько спокойно, что я вообще не понимал, а она сама-то хочет меня, или ей все равно? Решив не искушать судьбу, я мягко отстранил ладони Маи от себя и стал освобождать ее от одежды, благо на ней ее было не много. Сняв темную рубашку и тонкую майку, я отбросил их в сторону и прикоснулся ладонями к небольшой груди девушки, чуть сжимая ее и поглаживая. Маи прикрыла глаза и выдохнула. Как бы я хотел услышать ее стоны, но мне приходилось довольствоваться лишь ее вздохами, наблюдая за подрагивающими ресницами, чувствуя лишь трепет ее тела, но не слыша ничего. Я не запомнил в какой момент, мы отдались своей страсти полностью,
наплевав на все преграды и предрассудки. Помню лишь, как мысленно поблагодарил Каору, который как-то притащил мне пачку презервативов, сказав при этом, что она мне пригодится, если я захочу трахнуть какую-нибудь милую медсестричку.

Я потерял счет времени, уже тогда, когда наши губы столкнулись в неистовом поцелуе, а пальцы сплелись воедино, сжимаясь до боли. Мыслей в голове не
осталось в тот момент, когда я почувствовал, как Маи принимает меня, раскрываясь и подаваясь навстречу. Резкими движениями я толкался в ее тело,
заполняя собой до конца, проникая все дальше, сгорая от невозможности закричать о том, что я сейчас чувствую. Когда ногти Маи царапнули мои плечи, а она сама прижалась ко мне крепче, двигаясь мне навстречу и дрожа всем телом, я не выдержал и сорвался. Разрядка была яркой, обжигающей, я бы даже сказал,
ослепительной. Капельки пота скользнули с моего лица вниз по шее, но я даже не стал их смахивать, так как руки еще дрожали, а шевелиться не хотелось вообще.
За столько лет своей жизни, я так и не научился определять, когда женщина симулирует оргазм, так как вообще как-то не задумывался над этим, но сегодня
мне почему-то было принципиально важно знать, дошла ли Маи до конца. Хотя я был уверен, что у нее все получилось, судя потому, как сильно она меня сжимала в себе, а потом дрожала всем телом и вдруг резко расслабилась. Но я был бы не я, если бы не потянулся к блокноту и преодолевая дрожь в пальцах, не написал там
свой вопрос, который многие сочли бы не приличным.

«Ты до конца или как?»

Маи ухмыльнулась и закатила глаза, качая головой.

«С тобой не получилось бы не до конца. Ты ж бешеный» – и Маи снова улыбнулась,откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Я провел пальцем по ее губам, легко, будто бы касался не кожи, а крыльев бабочки, боясь стереть пыльцу с ее бледных крыльев. Это был самый странный секс
в моей жизни – без слов, без стонов, без криков, но ощущения, при этом были, пожалуй, во много раз острее тех, что испытывались мною до этого. Было
удивительно, не говорить друг с другом, лишь слушать тихое дыхание Маи и стук своего сердца, которое сейчас почему-то предательски дрогнуло, будто бы пытаясь сказать мне, что я не должен вот так вот оставлять то, что происходило между мной и Маи. И я понял, что мне хорошо, что мне спокойно, что именно сейчас я чувствую себя в безопасности, и я точно знаю, что Маи особенная и другая. Откуда я это взял, я и сам не понимал. Решив не копаться в себе мучительно
долго, я обнял Маи и прижав ее к себе, закрыл глаза и вскоре уснул.

Очередное пасмурное утро, снова ветви яблони шелестят за окном своими листьями и снова боль в горле. Мне сказали, что сегодня ко мне придет врач, и я смогу
начать говорить, точнее попробую что-нибудь сказать. Я ждал этого момента, не смотря на свой страх, мне очень хотелось снова почувствовать вкус различных
слов, ощутить их своими губами, и конечно мне хотелось петь, но с этим, по словам врачей, придеться еще немного повременить. Но еще больше, в то серое
утро, мне хотелось увидеть Маи, которая по своему обыкновению вновь ушла, так и не дождавшись моего пробуждения. После нашей ночи, когда мы стали единым целым, я понял, что хочу продолжить свое общение с этой девушкой, но я боялся сделать шаг навстречу, так как неудачи предыдущих отношений здорово подкосили мое доверие к женщинам. Но мне хотелось надеяться, хотелось верить в то, что я не ошибся на этот раз. Преодолевая утреннюю слабость, я встал с кровати и направился в душ. Приведя себя в порядок, я прошел обязательные процедуры, выпил все те лекарства, которые мне были нужны, мужественно вытерпел какой-то противный укол и направился в палату к Маи. Я решил, что скажу, точнее напишу ей о том, что чувствую. Я не мог еще точно сказать, что это такое, но это новое ощущение было приятным. Во всяком случае, мне хотелось общаться с Маи регулярно. Я постучал, но мне никто не ответил, я стукнул погромче, но ничего не изменилось. Я толкнул деверь, но она не поддалась, так как была закрыта.

-И что за ерунда,– спросил я себя мысленно – Какого ж хрена-то?

Я не мог поверить в то, что Маи куда-то ушла, не попрощавшись со мной. Да и не могли ее выписать еще. Мои размышления прервал голос медсестры.

-Ниимура-сан, вам записку просили передать, – и она протянула мне сложенный вдвое листочек.

Я уже знал от кого это. Отойдя к окну, я развернул записку и начал читать.  Вопреки моим ожиданиям, там было слишком мало написано.

«Кё, ты удивительный. И хоть я тебя совсем не знаю, мне было очень интересно с тобой. Ну а за твою чувственность и страсть, отдельное спасибо» – и смайлик. Я
ухмыльнулся.

-Во дает, в своем репертуаре, – подумал я, но вдруг сорвался с места и не слушая гневных криков врачей, выбежал на улицу. Я оглядывался по сторонам, ища Маи,
уверенный, что она ушла совсем недавно.

Вокруг было тихо, лишь легкий ветер шевелил деревья. Пациенты еще не вышли на прогулку, так как было еще ранее утро. Мотая головой из стороны в сторону, я
надеялся увидеть ту, которую так искал сейчас.

И вдруг мой взгляд упал в сторону пруда. Мое лицо озарилось улыбкой. Впервые за долгое время, я искренне улыбался. Я пошел по дорожке и вскоре спустился к
воде. Там, у самого края берега, поросшего осокой, стояла Маи. Я обратил внимание, что бинты с ее шеи были сняты, а горло было прикрыто лишь мягким
легким шарфиком. Я осторожно тронул девушку за плечо. Она обернулась, легкая улыбка тронула ее губы, словно луч восходящего солнца пробежал по водной глади. Ей очень шла эта едва заметная улыбка. Сжав ее руки, я пытался силой мысли передать то, что чувствовал сейчас, а в голове моей крутился один единственный вопрос:

-Неужели ты бы ушла не попрощавшись и не оставив мне никаких координат? Куда ты
вообще всегда убегаешь?

Вспомнив о том, что именно сегодня мне можно начать говорить, я кашлянул и собрался уже сказать хоть что-нибудь, но в тот момент когда мои губы
раскрылись, чтобы просто позвать Маи по имени, девушка приложила свой палец к ним и замотала головой. Я в недоумении смотрел на нее. Она вытащила из кармана какой-то листок и быстро что-то нацарапала карандашом. Потом она отошла от пруда чуть дальше и повернулась ко мне спиной, а я начал читать.

«Кё, давай так – все то, что между нами произошло ни к чему никого не обязывает, но ты очень интересен мне. Поэтому, давай без лишних слов – на этом
месте я улыбнулся, каков сарказм – все решим. Если нам не стоит больше видеться, то просто уйди, ну а если…» – здесь письмо обрывалось. Я не знал,
почему Маи не дописала его, дав мне свободу действий, но мне показалось, что я знаю точно, что мне нужно сделать.

Я сделал из листочка самолетик и пустил его на воду, наблюдая за тем, как он мягко опустился на прозрачную поверхность, становясь похожим на большой
лепесток яблони. Я медленно подошел к Маи и обнял ее за плечи. Я не видел ее лица, но я надеялся, что она улыбалась. Прижимая ее к себе, чувствуя запах ее
духов, чувствуя, как щекочут меня ее волосы, я хотел верить в то, что не ошибся на этот раз. Но как известно, лишь время способно показать нам, ошибались мы в
тот или иной момент своей жизни или сделали все правильно.

С яблонь медленно осыпались лепестки, покрывая поверхность пруда, будто снегом. Мне наконец-то стало спокойно, стало хорошо. Возможно, это всего лишь
предвкушение того, что через совсем короткое время, я снова буду говорить и петь. Но как бы там ни было, я знал точно лишь одно. Сегодня я выброшу свой
блокнот в мусорное ведро, и туда же отправится блокнот Маи, а может мы сделаем из этих листочков самолетики и будем пускать за окно. Но когда вечер опустится на наши плечи, я скажу Маи то, что чувствую, пусть это будет банально и даже, возможно, пафосно, но меня ничто не остановит в этот момент, разве что поцелуй или её прохладный палец, прижатый к моим губам. Я верил в то, что наш молчаливый мир разрушится сегодня, и наша вынужденная немота уйдет навсегда, утонет на дне пруда, подобно тому бумажному самолетику, что несколько минут назад был в моих руках.