Я подхожу ближе, но ни один мускул не дернется на его лице. Он наверняка слышал мои шаги ещё за несколько метров до этого места, но все ещё ждет удара, как будто я когда-либо осмелюсь нанести ему вред. Насколько я себя помню, Исаак всегда был таким… непонятным, странным, притягательным. И, насколько я себя помню, он всегда был рядом.
Пусть не рядом, просто я чувствовал его присутствие. Ощущал его тьму, сторожившую и окружающую меня сплетением теневых коконов, жадно ожидающих движения тонких аристократических пальцев в ткани белой перчатки, позволивших бы им вцепиться мертвой хваткой в мое горло, лишая спасительного кислорода. Но Исаак не станет этого делать. Что-то внутри обрывается и наивно подсказывает, что сегодня темнота меня не тронет, я был слишком хорошим мальчиком в последнее время. Он сосредоточенно проводит тонкими пальцами по чернильным буквам, равномерно, в ритм своего чтения, и строки, одна за другой, впитываются, просачиваются нитями слов в эти пальцы. Тени вокруг меня встревожено колышутся, обеспокоено пляшут на предметах декора, пытаясь привлечь внимание своего Хозяина, но он остается совершенно равнодушными к ним и ко мне, совершенно не замечая нашего присутствия в комнате.
Бесшумно подхожу ближе и протягиваю руку вперед, но она вдруг замирает в воздухе, и я на мгновение исчезаю из чьего-либо восприятия. Он сегодня не в настроении, а это значит…. Вздрагиваю от ощущения мерзкого животного холода, захватившего мои легкие. Мне нет разницы до того, какую порцию изящной боли подаст мне сегодня на десерт фон Кемпфер.
Аккуратно, мимоходом прикасаясь к шелковой текстуре волос, кладу руку на его плечо, незаметно для себя вздрагивая от его стального напряжения. Мой Господин сегодня явно не в духе, но мы же любим играть, верно? Наша игра жестокая, своенравная, гордая и опасная. Замкнутая в своей жестокости и черной, как ночь, любви. Моей любви к его сарказму, непокорности, к его силе, к его прогнившей и давно канувшей в небытие душе. К его терпкому запаху, к его интонации и к его грубым и собственническим прикосновениям. Моей любви к нему, моему жестокому и прекрасному Господину.
— Что тебе нужно, Дитрих?
Он не интересуется, просто делает вид, что ему интересно. Я давно привык, что часто становлюсь для Исаака тем самым предметом декора, когда он увлечен тем, что ему действительно интересно. Плавно опускаюсь на пол рядом с его ногами в черных, начищенных до блеска, лакированных туфлях, в которых видно мое отражение. Снимаю перчатки и отбрасываю их к одной из стен – тени, пляшущие свой дьявольский танец, совсем недружелюбно и едва заметно для человеческого слуха, шипят. Вздрагиваю от неприятных воспоминаний и темноты помещения, ржавой паутиной сковавшей мой разум. Становится трудно дышать. Тонкими пальцами цепляюсь за ткань черных брюк, широко раскрыв глаза:
— Не надо, пожалуйста…
Изо рта вырывается странный хрип, а грудную клетку разрывает от накатывающей волнами боли. Наивно было полагать, что все прошло бы гладко. Святая непокорность во взгляде, устремленном в бездонные глаза Исаака: я ведь всегда знал, что таким методом ты хочешь удержать меня. Ты, Великий Черный Маг, боишься потерять такого глупого и упрямого мальчишку, боишься, что твоя безграничная власть надо мной когда-нибудь да даст тонкую, изящную трещину, которую нельзя будет склеить. Боишься совершить непоправимую ошибку, что приведет тебя к потере самого дорогого тебе на свете раба, твоей жалкой наивной марионетки, способной управлять другими.
— Больно.
Сильнее сжимаю пальцами его брюки и от глухой, но раздирающей грудную клетку боли, спускаюсь к полу, не опуская руки. Чувствую, как во рту появляется специфически-приятный вкус – солоноватый, мягкий, до тошноты противный. Отхаркиваюсь кровью на дорогой темный ковер. В твоей жизни никогда не будет ничего светлого. Зачем пачкать светлое такой недостойной вещью, как кровь? На темном же ковре никогда не останется следов.
— Дитрих.
Чувствую, что боль начала отступать. Отступать в стиле Исаака – медленно, расчетливо, наслаждаясь тем, как перевернула все внутри меня. Вытираю тыльной стороной ладони кровь, тонкой приятной струйкой заструившуюся из моего рта, и пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. Сколько сил мне потребовалось для того, чтобы не закричать? Приподнимаюсь на руках, не замечая того, что меня бьет крупная дрожь – но мальчик усвоил урок, учитель. Смотрю на своего Господина спокойно, устало, печально, не обращая внимания на то, что в груди зажгло с новой силой – в такие моменты я сожалею о том, что не являюсь мафусаилом. В данном случаи регенерация не являлась бы сильной проблемой.
Кладу голову ему на колени и закрываю глаза, все ещё пытаясь восстановить дыхание после маленькой заслуженной пытки, мой слух улавливает стук фолианта об ковер, впитавший мою кровь. Тонкие пальцы вплетаются в мои волосы, перебирая каждую из прядей, заинтересованно, отчаянно, как то... нежно. Получаю от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, боль потихоньку отступает на дальний план, освобождая место для смеси новых чувств. Рука в волосах сжимается в кулак, грубо оттягивая голову назад – наши взгляды – мой, ореховый, и его, чернильный, пересекаются на мгновение до того, как с его губ слетает фраза, за которую я готов каждый час испытывать подобные муки:
— Дитрих… мой глупый маленький мальчик.
Едва заметно улыбаюсь перед тем, как его тонкие губы накрывают мои. Смешно, но жизнь снова приобретает смысл.

Франческо ди Медичи был для рыцаря Разрушения почти богом. Вряд ли можно найти человека, преданного кардиналу больше, чем Петр Орсини. Этих двух мужчин объединяло многое, в том числе – слабое подобие дружбы между ними. Вряд ли эти странные отношения можно было назвать дружбой в привычном понимании этого слова – они не делились душевными переживаниями, не вели откровенных разговоров и вообще не были близки. Но все же кардинал был склонен называть это именно дружбой. Потому что именно на Петра он мог положиться всегда, потому что именно Петр выполнит любой его приказ, потому что именно Петр без размышлений отдаст за него жизнь. Франческо не задумывался о том, что его отношение к Петру отнюдь не дружеское – оно просто потребительское. Ведь принимая в дар беспрекословное подчинение и безграничную преданность, Медичи никогда и ничего не давал взамен. Во всяком случае, так ему казалось.
Но для Петра все было иначе. Сама возможность служить этому человеку, столь верующему, столь твердо знающему свои цели и способы их достижения – сама возможность быть ему нужным являлась для начальника Инквизиции лучшей наградой. Так было всегда, сколько Петр помнил себя в качестве служителя Божьего. Но вот парадокс – чем с большей преданностью Петр отдавал всего себя в услужение Богу и тому, кто боролся за веру в Бога, тем больше он ощущал себя язычником. Повинен в том был кардинал Медичи, ставший для рыцаря разрушения кем-то вроде персонального божества. Порой Петру казалось, что скоро он начнет молиться на этого человека, и такие моменты пугали и завораживали одновременно. Так, как завораживал его и сам Франческо. Жестокость, целеустремленность и фанатичная вера в Бога сочеталась в этом человеке, отнюдь не являя оксюморон. Петр и сам был таким же – верующим в то, что их святая цель оправдывает все средства, готовым идти по головам людей ради спасения человечества.
У кардинала Медичи был лишь один недостаток, хотя неудобства он причинил исключительно Петру. Франческо был очень проницателен, а потому сумел разглядеть чувства в душе Орсини раньше, чем он сам смог себе в них признаться. А если бы и признался себе, никогда не сделал бы первого шага к кардиналу – из страха быть не просто отвергнутым, но и просто-напросто вычеркнутым из списка приближенных. Петр дорожил этим больным подобием близости, потому что даже его был удостоен только он. Только ему было позволено видеть, как порой, в редкие моменты, когда Франческо все-таки показывал усталость, выглядит обычно бесстрастное лицо. Наблюдая за прикрывшим глаза начальником, Петр, затаив дыхание, думал про себя, отчего Франческо выглядит настолько печальным. Почему на усталом лице затаилась грусть, что его расстраивает? Недоволен ли он тем, что кардинал Сфорца вновь ставит ему палки в колеса, или может быть, Франческо разочарован тем, что не вся власть Ватикана сосредоточена в его руках? Думает ли он в такие моменты о том, что отнюдь не все верят в могущество Ватикана, или размышляет о том, как убедить весь мир в своей силе?..
А на самом деле Франческо думает совсем о другом. В его голове проносятся мысли о том, что он превращает себя в машину. Что человеческое постепенно становится ему более чуждо, чем служащим в Ватикане киборгам. Что он не может заставить себя перешагнуть ту границу, которую сам для себя очертил между собой и окружающими. Что молчаливого присутствия преданного, как пес, Петра ему уже недостаточно, хочется хоть раз в жизни позволить кому-то заглянуть в свою душу – на мгновение, на самое короткое мгновение, но позволить кому-то увидеть, что он не бездушен.
Франческо очень наблюдателен, и он уже давно понял, что стал для Петра слишком дорог. Он уже понял, что Петр ни за что не оттолкнет его, когда кардинал решит все же подпустить его поближе, позволить подарить немного тепла и возможно даже стать его первым и единственным другом. Осталось лишь убедить самого себя в том, что подпустить этого человека ближе – не страшно и не смертельно. Осталось окончательно поверить ему, поверить в то, что он не предаст, и это было сложнее всего. Кардинал без сомнений доверил бы Петру свою жизнь, но куда больше, чем жизнью, Франческо дорожит своей душой и репутацией. А подпусти он кого-то к себе – и то, и другое могут растоптать за пару мгновений.
Франческо и Петра объединяло очень многое. Оба они не были трусами, но один не мог признаться в своих чувствах из страха быть отвергнутым, а второй боялся принять эти чувства к себе из-за привычки во всем искать подвох и во всех видеть потенциального противника. Но все же бесстрашие часто идет рядом с безрассудностью, и однажды Франческо безрассудно решается все же впустить Петра за границы, очерченные им так давно, что они кажутся вечными.

Они планировали эту операцию почти сутки, лишь единожды прервавшись на короткий обед. И уже в предрассветных сумерках, оторвавшись от бумаг, Петр заметил кардинала дремлющим в кресле. На суровом лице воина появилась полуулыбка, столь непривычная, но не кажущаяся неправильной.
— Ваше Преосвященство, — тихо окликнул Орсини, отложив бумаги, — прошу Вас, отправляйтесь спать.
Франческо вздрогнул, открыв глаза, и пригладил короткие волосы на висках.
— Я задремал, — скорее утвердительно, нежели с вопросом, произнес мужчина. Встал из кресла и подошел к окну кабинета, отодвинув тяжелую занавеску. Над Римом занимался рассвет, окрашивая небо бледно-розовыми оттенками. Петр отложил план местности, который просматривал до этого момента, и приблизился к кардиналу.
— Ваше Преосвященство, Вы очень устали… Может быть, Вам и правда…
Синие глаза изумленно распахиваются, когда Франческо разворачивается и целует подчиненного, обхватив за затылок. Проходит несколько долгих мгновений, в течении которых Франческо успевает укорить себя за самонадеянность, прежде чем Петр начинает отвечать на поцелуй, не закрывая глаз. Изумление сменяется преклонением, обожанием, любовью и преданностью – сколько раз Петр так смотрел на Франческо, думая, что тот не видит? Кардинал тоже не закрывает глаз, внимательно наблюдая за эмоциями, отражающимися в глазах Петра. Поцелуй прерывается лишь тогда, когда дышать становится почти невозможно. Они стоят друг напротив друга и молчат. Каждый чувствует сейчас что-то свое.
Петр чувствует, как окончательно забывает свою веру в Бога. Теперь он окончательно стал язычником, идолопоклонником, безнадежно преданным своему богу. И он не отдаст этого бога никому, просто физически не в силах будет этого сделать.
А Франческо ощущает, как только что разомкнувшаяся стена между ним и окружающими его людьми смыкается вновь, чтобы уже никогда не исчезнуть. Ведь самое главное, что за тот миг, пока этой стены не было, за нее успел шагнуть самый верный и преданный кардиналу человек…

Говорят, ко всему привыкаешь. Это длиться уже больше года, но боль остается болью, такой же обжигающей, отвратительно медленно разливающейся по всему телу, никогда не проходящей и не излечивающей. Такой болью я хотел покрыть иную. Старую, надоевшую, ставшую каким-то лишним гнилым куском души.

— Для всего нужно время, мой нетерпеливый Маг. Когда-то ты осознаешь… — Он снова в моих мыслях, а его голос привычно тих, спокоен и приторно-сладок, на контрасте с пустыми, ледяными глазами цвета неба.

— К чему эти слова? Я попался на твою удочку, что сулила освобождение, а в итоге я подписался на вечную пытку. – Как будто подтверждая догадки, он проводит когтями по моему боку, распарывая кожу, словно ткань, отчего я с очередным хриплым криком выгибаюсь, ответно раздирая его спину. Как будто он это чувствует.

— Пытка? – с насмешливой интонацией. – Ты полюбишь это.

Никогда не отрицал свои наклонности, но он явно переходит черту. Я не могу остановить его. Не могу остановиться и сам.

— Ты убьешь меня раньше. – Собравшись с силами, выбираюсь из-под него и сажусь на колени, прислоняясь головой к стенке и глядя на улыбающегося Бога рядом.

— Ты можешь перенести больше, чем думаешь, — отвлеченно говорит он, приближаясь, с ложной нежностью гладя меня по щеке.

— Боли? Могу. Но не обращения, как с… — Я замолкаю. Ненавижу признавать свою слабость и свои промахи.

— Тебе нужно это, Исаак. Выходи туда, — он указывает в сторону двери, — одевай свои строгие костюмы, возвращай извечную ухмылку и гордость, показывай народу свою власть, богатство и знания. Но сейчас и здесь тебе нужно иное. – Он скалится, наклоняясь, кусая мое плечо.

Отталкиваю его резко, от чего получаю очередной рваный укус. Смеясь, Каин аккуратно вытирает покрасневшие губы.

— Смотри, ты же сам себя портишь, — он жмет плечами.

После долгих лет, проведенных во лжи и закончившихся предательством, я отчаянно искал того, кто будет говорить правду. Такой ли правды я жаждал? Не каждый способен признать свои самые сокровенные, немного глупые и даже детские желания, что так портят репутацию «за дверьми». Неужели все заключалось в признании моей слабости? Поставил на место. Показал суть.

— Ты был разбит. Я лишь начал собирать тебя сейчас.

— А по мне, так у нас все наоборот, — ехидно замечаю, бросая на него рассерженный взгляд, но, как всегда понимая, что Фюрер не поддается на эти провокации. И с горечью понимая, что он прав.

Да, в ответ на это он только улыбается, возвращаясь к укусу на плече, собирая губами стекающую из раны кровь, после переходя к поцелуям шеи.

Я напрягаюсь, ожидая ощущения клыков в коже, снова ожидая этой режущей боли.

— Плохо у тебя получается играть в конструктор, мой Герр. — Тихо.

— Ты просто сомневаешься в правильности выбора. – На мое удивление, он отодвигается, так и не прокусив кожу, насмешливо смотря на меня. – Можешь уходить.

— Это приказ? – Я вздрагиваю от звука собственного голоса, настолько мертвым он вдруг кажется.

Каин отрицательно мотает головой.

— Ты же считаешь, что находишься не на своем месте здесь, в моей постели. Есть ли резон насильно удерживать тебя, как любовника? Если все настолько унизительно и невыносимо… — Как всегда спокойно и ровно говоря, но я улавливаю нотки смеха в его тоне.

Чего я не ожидал, так это такой свободы действий. Свобода. Не то слово, что можно применить ко мне. Я всегда был зависим от. От тьмы внутри себя, от своих желаний и страхов, от своих игр со смертью, от неиссякаемой жажды чувств. Сейчас моей зависимостью стал он, он, дарующий мне ослепительную боль. Он весь такой светлый, яркий, что глазам, привыкшим к темноте, больно любоваться этой ангельской красотой. И сейчас мой свет отпустил меня. Но все знают, что без света тьма не может даже напугать.

— Хочешь пустоты? Иди. – Я в неком оцепенении, не уверен, произнес ли он вслух эти слова, или же они только в моей голове.

— Нет. – Мой черед мотать головой. Свобода равносильна одиночеству.

— Ты еще слишком юн. Считаешь, что лишь страдания – твой удел. Перейди через Ад, Исаак, и ты вернешься на перекресток, где разошлись твои со счастьем дороги.

— Я не верю в счастье. Не в моей жизни. – Опускаю голову, изучая испачканную кровью и не только ей, простыню.

— Зато в моей, а ты сейчас идешь рядом, хоть и чуть позади. – Его оптимизм меня всегда поражал.

— Почему так долго ждать? Жизнь, — я безвольно роняю руки на кровать, — утекает сквозь пальцы.

— Ты еще не столь многое пережил, дабы говорить о жизни и времени. – Впервые за вечер Каин хмурится, а затем грубо хватает меня за запястье, сжимая. – Поговорим о ней лет через 15, хорошо?

— Верно, — лениво улыбаюсь, — сейчас это существование. – А калькулятор в голове отсчитывает. Года с ним. Боюсь и жажду. Но верю. Потому что не могу не верить. Больше нет никого и ничего.

Его руки уже скользят по моим бедрам, заставляя вздрагивать, поддаваться и потихоньку забывать о сплетениях мыслей в голове. Если бы я мог позволить себе утонуть в чувствах, не оценивая их, не анализируя каждый жест и слово.

— Оставь страх, Исаак. Ты боишься только себя. Но и ты себе не враг. Выход из этого круга прост. Верь мне. Отпусти оковы, в которые заточил себя. Позволь погрузиться в море крови, ведь такова твоя сущность. – Я хорошо осознаю, что мир не примет меня. Такой я странный, в чем-то дерзкий, слишком высокомерный для своей странности. Каин принял меня, будто ждал всю жизнь. Такова плата за иллюзорное будущее счастье? Или же это все: кровь и агония, крики и стоны, это и есть то, что уготовлено мне, и что я должен принять и полюбить извращенным разумом?

— Я хочу быть твоим, весь. – Шепчу на ухо, отгоняя тревожные сомнения, убивая вопросы, судорожно цепляясь пальцами за его плечи. Неужели полное подчинение и есть итог этих странных отношений? На данном этапе это только хозяин и слуга. Но что-то подсказывает, что чем дальше, тем сложнее будет нам. Мне только надо знать, что он не выкинет меня, когда не будет нуждаться.

— Можешь кое-что приберечь и для себя. – Он надавливает мне на грудь, заставляя лечь, снова оказываясь сверху и грубо целуя ключицу.

Больно.

Когтями по недавно зажившим шрамам на груди, окрашивая все тело в алый цвет.

Больно.

Кусает шею, глубоко погружая клыки в плоть, жадно глотая теплую жидкость, пока голова не начинает кружиться, и все тело становится вялым.

Больно.

Сжимает мои запястья, не давая пошевелиться, сопротивляться; грубо целует, запрещая тем самым кричать.

Больно.

Приподнимает мои бедра, мигом спустя оказываясь во мне, окончательно стирая грань боли и экстаза.

И это то, чего я так хотел?

Это то.

Глава 3.

После того инцидента наши отношения с Вильямом стали рушиться. Он вскоре узнал, чем я занимаюсь, и это было начало конца.
— Ты сам себя погубишь, Исаак, — и в этом он был прав, только к тому моменту отступать было уже поздно.
Но это совсем иная история, которую я люто ненавижу за всю причиненную этими отношениями боль.
Вскоре я встретил Каина. Мы все время находились вместе, поскольку я был вынужден лечить его почти что круглосуточно, и Каин не мог не заметить моих приступов.
Реакция его привела меня в негодование: он пожал плечами и сказал, что такого следовало ожидать. Как будто я всего несколько минут назад не ползал по стенке, корчась от боли. Я был ужасно зол на его равнодушие. Хотя допускаю, что дело было в моих чувствах к нему и ожидании ответных с его стороны. Я полюбил его почти сразу, может из-за того, каким он был, а может, потому что мне необходимо было заглушить этой внезапной любовью всю боль после разрыва с Вильямом.
Однако через пару дней он прояснил ситуацию.
— Какой реакции ты ожидал от меня, Маг? – он улыбался. Он имел привычку улыбаться так часто, что меня невероятно раздражало. Хотя я знал, что дело было в его покалеченной психике. И хмурился Каин только тогда, когда речь заходила об Авеле. В остальное время он был равнодушно-беспечным, а мои проблемы его забавляли.
Я лишь отвернулся. Сейчас понимаю, что вел себя как обиженный ребенок, но, вероятно, стоит признать, что таким я и был.
— Я не могу тебе помочь. Никто не может. Даже если ты прекратишь этим заниматься, кошмары будут преследовать тебя до конца жизни.
— Значит, я заслуживаю всего этого, да? – Я злился еще больше.
— Это твой дар, Магир.
— Это проклятие!
Помолчав с минуту, он добавил:
— Даже если бы ты игнорировал свои способности, Тьма нашла бы тебя. Ты ведь создан для нее. Даже внешне, — рука его касалась моих волос.
— Это неравноценный обмен.
Он покачал головой.
— Ты еще юн и не знаешь, что можно получить гораздо большее, чем ты имеешь сейчас. Тебе надо продолжать работать над собой. Кто знает, может однажды ты получишь контроль над своим состоянием.
Контроль я не получил, однако совету крусника последовал. Только Каин был способен заставить меня идти вперед, когда я опускал руки. Именно тогда я стал учиться пользоваться силами демонов, а не призывать их самих. Кое-чего я смог добиться: теперь приступы случались максимум раз в 2 месяца. Вероятно, дело было в том, что я начинал использовать уже собственные возможности, просто усиливая и дополняя их силами демонов. По сравнению с тем адом, что мне довелось пережить, это уже можно было назвать нормальной жизнью. Но страх…Каин верно подметил: страх никогда не покинет меня. Потому что меня будет пугать собственная смерть. Перспектива того, что тогда кошмар точно станет вечным, и утро не наступит никогда. За все мои грехи. Думая об этом, я хотел жить вечно. Тем более что Каин был практически бессмертен, а значит, я не был бы один в этой тоскливой вечности. Я не жалел ни сил, ни времени для достижения целей крусника. Порой казалось, что его желание мести возродилось и во мне, более ожесточенным и неистовым.
Но если быть искренним, я не хочу приближения финала этой истории. Мы затрагивали эту тему только один раз несколько лет назад, и больше он ничего не говорит, а меня терзают смутные сомнения по поводу правдивости его слов.
Это было после моего очередного приступа. Я лежал на его постели, как обычно обессиленный и дрожащий и просил его уйти, пока я не приду в себя. Мне было 34, и я больше не мог позволять себе быть в таком виде перед кем бы то ни было. На что он только посмеивался, говоря что-то о том, что для него я всегда останусь маленьким.
— Ведь со смертью Авеля все закончится, — я резко меняю тему на его излюбленную и одновременно ненавистную. Он поворачивается ко мне и вопросительно смотрит, – Ордена больше не будет по причине ненадобности в нем.
— Что ты хочешь сказать этим? – Каин наклоняет голову набок, неотрывно глядя на меня.
— Не будет больше надобности во мне, — я пытаюсь сказать это нейтрально.
— Ах, вот оно что, — он посмеивается. – Маг, ты неисправим.
— Ты уничтожить нас всех после того, как убьешь Авеля.
— И что же я буду делать после, по-твоему? – Он спокоен, но глаза его смеются надо мной. Как я ненавижу эти пустые ледяные голубые глаза. – Наслаждаться эйфорией от победы всю оставшуюся вечность?
— Не меньше по времени, чем ты жаждал убить его. Не меньше, чем лежал там, без возможности полностью восстановить организм.
— Возможно, — он кивает, — я буду долго радоваться. Но что ты видишь в итоге, Маг? Какой у меня интерес существовать одному среди руин? Ты забываешь, — он садится на край кровати и проводит кончиками когтей по моей щеке, — мой дорогой Маг, что разрушать мир – ваша забота и желание. Не мое. Ты же знаешь, — он мягко улыбается, — это лишь остальные так считают, что выполняют мои приказы, а не твои. У меня иная цель. А остальное просто забавно. Этот ваш Апокалипсис и перерождение мирового порядка.
Да, к тому моменту я знал, что Орден для Каина был ненужной формальностью и лишь способом найти тех, кто поможет ему не тратить время на пешек, что стоят перед ним и Авелем. Я помогал ему, потому что любил и был предан. Остальные – из-за политических целей, желания славы, власти. Не зная, что их участь определена с момента появления на пороге нашего замка.
— Ты равнодушен ко всем этим людям и Мафусаилам.
— Но это не значит, что я их убью, — он посмеивается, — ровно как и не отрицает. К тому же многие не доживут до развязки. Большинство.
— Я тоже могу не дожить.
— Можешь, но ты уж постарайся дожить, — его руки ложатся на мои плечи, грубо сжимая, и миг спустя он уже прижимает меня к себе. – Ты должен разделить со мной момент триумфа.
— Каин, я растворяюсь в этой темноте. – Спасибо, что я сейчас избавлен от обязательства смотреть в его глаза. – С каждым разом. Я чувствую, как исчезаю. Она меня не отпустит, она уже внутри как часть меня, почти что весь я. Я никогда так не наслаждался убийствами, как последние года. Не наслаждался пытками. И своими собственным мыслями об этом, предвкушением очередной расправы.
— От хорошей жизни не становятся убийцами, Исаак, — его голос мягок и тих, и я невольно улыбаюсь этому ложному спокойствию.
— Не оправдывай.
— Нисколько. Это факт, а как к нему относиться – только твое дело, – он запускает пальцы в мои волосы, убирая их назад, касаясь губами шеи.
— У меня не было шанса на нормальную жизнь?
— Ты должен страдать. Тебе к лицу вся боль, что дарят так щедро люди, обстоятельства и вся твоя сила, — клыки его царапают кожу. – Прими свою суть, Магир. Прими свою жестокость. Наслаждайся ей, не коря себе за это. Ведь ты уже столько лет никак не можешь смириться, от чего бываешь нервным и таким очаровательно-разрушенным. – На этом он ставит точку в этих разговорах, потому что клыки его впиваются в шею, и я уже ничего не могу ответить.
***
К моим лакированным ботинкам стекаются струйки крови, образовывая своим единением причудливые узоры. Кровь отвратительно хлюпает под ботинками, когда я делаю шаги к девушке, что лежит на полу возле стены.
— Мне продолжать, или вы все же заговорите, фройляйн? – я присаживаюсь на корточки перед ней. Обхватываю рукой ее тонкое запястье. Одно резкое движение, чуть сжав пальцы, и запястье вывернуто. Крик девушки вместо нужных мне слов уже порядком наскучил. Но здесь простая схема: если я не получаю информацию, я хотя бы наслаждаюсь своими действиями. Запах крови дурманит сознание даже лучше опиума. Выражение искреннего ужаса и невыносимой боли украшает каждое лицо. Мольбы заставляют губы растягиваться в хищной улыбке.
Они все одинаковы: сначала огрызаются, потом начинают бояться, увидев моих демонов, которых я использую обычно для эффекта запугивания, не более. Ведь в моих руках можно познать все великолепие боли, а причинять ее самостоятельно куда как приятнее, чем через кого-то. Потом они молят о пощаде, выкладывают все, даже то, о чем я и не спрашивал, а в итоге надеются, что я отпущу их. Я никогда не отпускаю, хотя к тому моменту, когда получаю нужное или останавливаюсь, все эти люди уже сломлены и следующим их действием будет суицид. Но убийство столь красиво, и я позволяю себе заранее представлять, как умрет тот или иной человек, что уже корчится в муках передо мной. Для каждого уготовлена смерть персональная, я пытаюсь не повторяться.
Кровь въелась в стены подвала, сама смерть оставила здесь свой след. Ошибаются те, кто думают о некой комнате пыток. Увольте, у меня нет ни одного стула ведьмы, кресла допроса, колов, гаротты или дыбы. Самое жуткое – осознание того, что с тобой могут сделать, предпосылки к тому, что придется пережить. Возможно, сам вид пыточных орудий внушал бы непреодолимый страх, но все же их отсутствие сказывается действеннее: без этих «помощников» я и так способен на многое.
— Наше время выходит, — добавляя нотку печали в голос, но не переставая улыбаться.
Во взгляде светлых глаз кроме боли, пожалуй, только жгучая ненависть. Сильная. Люблю сильных. Похвально, большинство мужчин и то сдаются гораздо раньше.
Ее участь мне даже не пришлось выбирать. Необходимость: недавно я занялся экспериментами в области биоинженерии, совмещая их с магией создания, тем самым производя на свет, точнее, во тьму, новых тварей. Мои демоны, конечно же, не едят человеческой плоти, они питаются иными вещами, а мне хотелось создать нечто, что будет не против подобных трапез.
Создания сейчас тихо сидят в углу, доедая предыдущего пленника. На протяжении пребывания девушки, они были там, украшая обстановку соответствующими звуками.
— Одно и то же блюдо никогда не бывает одно и то же, фройляйн. Ваш напарник наверняка не был столь вкусен, как будете вы, учитывая столь непоколебимую выдержку и силу воли, – я поощряю ее двумя хлопками рук, – прощайте.
Поднимаюсь наверх, сталкиваясь на выходе с куклой герра Нойманна.
— Приберешься там, когда они закончат, – в очередной раз думая о том, что Мельхиор мне противен одним созданием этих кукол, несмотря на их полезность.
Пройдя дальше по коридору, я встречаю Кукловода. Откуда я иду, и чем занимался вполне очевидно по одному виду испачканных в крови рук. На лице Дитриха тот час возникает садистская ухмылка. Ему 15, переходный возраст, и садизм мальчика переходит все границы.
— Ох, ты все же убил эту очаровательную пленницу, — голос Кукловода наполнен нескрываемо-наигранной жалостью.
— А ты бы мог гарантировать ей лучшую участь?
— Мне до тебя еще далеко, Исаак. Я бы заставил ее сойти с ума и покончить с собой, а не смотреть на то, как с собственного тела пропадают куски плоти, — Дитрих даже вздрагивает. — Ты такой стойкий, Исаак. И такой жестокий. Я хочу быть как ты, — в его глазах неподражаемое детское обожание и восторг.
— Я не поверю, что для тебя этот способ слишком жесток.
— Не совсем, — Дитрих внезапно обнимает меня, прижимаясь щекой к груди, поощряя тем самым то, что я сделал, — просто мне бы после такого точно снились кошмары.
— Мне не снятся кошмары. Никогда.
***
Как и полагается в любой уважающей себя богатой семье, ребенка с детства отдают в какую-либо школу, посвященную творческим практикам. Меня отдали в музыкальную, и с пяти лет я учился играть на пианино и рояле. Когда повзрослел, отдал предпочтение органу. Его звучание очаровывало меня своим величием в разнообразии чувств: от отчаянья до триумфа, что я никогда не брезговал выражать одинокими вечерами через соприкосновение пальцев и клавиш. Игра виделась отдыхом от суеты города, коей я всегда был подвластен и вовлечен. Здесь не было политических интриг, крови и убийств, жестокости, насилия и власти. Со временем я сам стал частью этой грязи в мире, хотя в глубине души ненавидел его и себя, за то, что мог вращаться в этом, управляя, подчиняя и убивая. Но музыка была выше. Благодаря мелодиям, что я сам создавал, я мог на несколько часов уходить в тот мир, где жили лишь чувства, что не поддаются описанию. Они не были светлыми или темными, они просто были, и были моими. В иные моменты я не допускал проявления эмоций так, как мог выплеснуть их с помощью музыки. Она была единственным спасением, тем, что еще держало меня среди людей, не превращая в чудовище, которыми я так умело управлял.
Часто после подобных развлечений и пыток я приходил в зал, который всегда пустовал, и садился за орган. Даже не смывая кровь и добавляя красный в черно-белую гамму клавиш, я играл долгие часы, пока усталость не брала свое, а на душе, вроде бы, становилось чуть легче.
Когда я прекращу играть, я перестану быть человеком.
Теперь я всегда смываю кровь.
Только вот с рук моих она уже никогда не смоется. Эта мысль заставляет улыбнуться. Улыбка вошла в привычку, как маленькое поощрение самого себя.
Через 20 лет я получил все то, что хотел. Одно мое имя способно вызвать страх в определенных кругах. Орден Розенкройц подчиняется мне. Мир вскоре преобразится, потому что наша сила велика, и мы сможем выступать в открытую через пару лет.
Моя расплата заключается в нескольких часах Ада за год. Просто об этом не обязательно знать кому бы то ни было.
Это моя Темнота — мое вечное проклятие, моя участь, моя единственная боль и моя мать. Я люблю Тьму всем сердцем, что бьется лишь благодаря ее желанию. В ней страх переплетается с уютом и спокойствием, в ней кровь уже не красное зарево уходящей жизни, а лишь божественный напиток разрушаемого ума. Мгла любит меня и не отпускает, за что я благодарен ей, как единственному истинному Творцу. Я шагнул в Бездну еще тогда, когда не умел даже говорить и ходить. Избирает ли она? Нет, она создает, она растит, она лечит и обучает. Прошу не сравнивать ее с судьбой, путь каждого только его собственный путь. Если ты не примешь свою мать, она уничтожит тебя, либо опустошит до такой степени, что ты сам наложишь на себя руки. Но шанс уйти есть у любого: я был близок к тому, но что бы делал я со своей нормальной жизнью? Мой разум не получал бы должных мыслей и хитросплетений. Мое тело пустовало бы без окружающей его страсти порока, ведь разве плоть не является продолжением духа? Во Тьме нет места неизбежности, здесь царит свобода осознания и принятия. Переступая через себя, ты обретаешь себя нового. Делая шаги во Тьму, обретаешь свет знаний. Мой путь был полон боли моральной и физической, в которой я захлебывался, был заперт в ее клетке, но сквозь прутья учишься иначе взирать на суть самых очевидных вещей. Мир перевоплощается до черно-бело-красных тонов, и лишь тогда открывается во всем великолепии и красоте, которая в глазах большинства людей почему-то изобилует яркостью и нелепостью красок. Ты оставляешь позади ту мораль, грани свободы мыслей и рамки разума, что с детства ставят нам глупые религии, общество и бездарные книги. Только в таком случае обретается личность, через боль и страх быть непонятым, потерянным и отвергнутым. Мое призвание – изменение и суд, но я могу не скрывать своего лица, будучи палачом для всего мира. Эта слава — награда за усердия.
«Где мудрость, там и безумие, исходящие из одной Бездны. Отражаясь и продолжаясь друг в друге, они даруют мое проклятие, мое благословление – вечное познание Хаоса.» Инферион.

Глава 2.

Все эти развлечения закончились на второй год обучения в университете. К тому моменту я занимался призывами уже более года, но ничего страшного не происходило. Конечно, мне снились уродливые создания, но такая расплата была вполне приемлемой, ориентируясь на то, что я получал.

Обучался я на факультете медицинской физики и биоинженерии. Учеба была действительно сложной, поскольку ко второму курсу из двух групп по 30 человек осталось лишь 15. Нас объединили, вот тогда мы и познакомились с Вильямом. На первый взгляд он показался мне обыкновенным трудягой, простым и добродушным. Но при общении на меня сильно произвел впечатление контраст между ним вот таким и мной – на тот момент дерзким, наглым и самоуверенным. Я явно превосходил его во всем, но начал считать совсем наоборот. Он был странным в своем спокойствии и преданности работе, отстроненности от внешнего мира. Я же из-за характера частенько мог бы получать нелестные оценки, но, благодаря подвешенному языку, умению уговаривать и убеждать, сохранял статус одного из лучших учеников. Я имел привычку язвить и насмехаться над одногруппниками, которые в итоге стали побаиваться меня. Но с Вильямом все было иначе: ему не составляло труда меня успокоить, просто дружески хлопнув по плечу. Дружески. Я ненавидел это слово. Не хотел той дружбы, что он мне предлагал. Но воспользоваться силами, чтобы привлечь его, я не мог. Я хотел, чтобы все с ним было настоящее.

Поначалу все мои чувства возросли в геометрической прогрессии. Я огрызался на каждого, кто хоть как-то проявлял внимание к Вильяму. Это было сумасхождение. Таким образом мы остались вдвоем, обособленные от всех. Для меня такое положение было идеальным, хотя Вильям и хотел общения с остальными, но быстро сдался под моим давлением.

К концу второго курса у Вильяма возникли конфликты с одним из преподователей. Причина явно была субъективной и сугубо личной – Вордсворт учился великолепно, несмотря на рассеянность. Учитель грозился не допустить его до экзамена и вообще способствовать исключению. Исключить. Разлучить меня с ним. Я не мог допустить подобного – именно тогда я впервые использовал демона для убийства. Это было началом конца.

Той же ночью я пытался заснуть как обычно, но нет. Тьма снова стала живой, даже более живой и жестокой, чем раньше. Меня охватила настоящая паника. Я не мог шевельнуться, уставился в одну точку, не смыкая глаз. На грудную клетку что-то давило, будто пытаясь пробраться внутрь, срывая кожу и ломая ребра. Со всех сторон доносился шепот, переходящий в рычание, каждая тень казалась мне длинной скрюченной рукой, что ползли, тянулись ко мне. Вот таким был кошмар наяву. Я тогда осознал, что посреди этой Тьмы я один, никто не вытащит меня отсюда, куда я погружался все глубже и глубже.

Но утро не могло не наступить. Это я помнил всегда. Я был смертельно бледным, испуганным и обессиленным. Настолько отвратительно я никогда себя не чувствовал, настолько…человеком. Cлабым и глупым, ввязавшимся в мир, который не даром закрыт от людских глаз.

Летом стало хуже. Состояние, близкое к лихорадке. Ночь за ночью мне казалось, будто я горю. И шепот в голове был все отчетливее, я даже стал разбирать язык. Енохианский *. Так это началось. Затем эти приступы. Каждый раз, когда вызывал. Причем я больше не избегал убийств – наоборот, именно для этой цели я и прибегал к магии.

Вы когда-нибудь видели эпилептика? Это было похоже, только масштабнее, страшнее. Я не знал, что это было, почему, как с этим бороться. Только позже осознал, что каждый раз, заставляя демона расправляться с кем-то, я делал его сильнее, и позволял части его проникать в меня. Это необъяснимо, и, возможно, теория моя неверна. Но демоны – хитрые создания. Они не могли вселиться в меня, однако могли заставить мучаться. Галлюцинации стали постоянным явлением, но от того не менее страшным.

Учебный год начался, и больше всего я боялся, что приступ случится на паре. Они происходили почти каждую неделю, хотя силами я пользовался реже, но это были отголоски. Последствия, как известно, превышают по времени их же причину.

Все более менее наладилось, когда я, наконец, смог добиться своего – Вильяма. Да, каким-то образом мне удалось привлечь его, и мы стали любовниками. Вордсворт был помолвлен уже как 2 года. Я знал это, и он казался мне слишком порядочным, чтобы изменять невесте, да еще и с мужчиной. Но я смог что-то в нем переломить, а может, просто ошибался в его морали. Я был счастлив. Искренне счастлив. Магия перестала иметь такое значение, как раньше. Мне было достаточно видеть его каждый день в Университете и проводить время вместе после, пока его подруга работала. Она не была чересчур подозрительной и ревнивой, поэтому Вильям мог спокойно проводить несколько ночей в месяц у меня. Он постоянно чертил какие-то мне непонятные схемы, что едва ли относились к нашей учебе. Но я не спрашивал, а «работа над проектом» с мифическими коллегами по ночам была отличным прикрытием. Нам даже удалось отпраздновать Новый год вместе. Я не считал нужным отмечать любые праздники, особенно настолько массовые, но для него сделал исключение.

Но счастье иллюзорно и краткосрочно. Вильям всегда считал меня странным, ведь объяснить наличие кое-каких шрамов на своем теле я еще мог, но вот татуировки с магическими символами навевали на мысли. Хотя я благодарен ему за то, что не устроил расспросов.

Был февраль. Сидя за партой, я наблюдал за падением снежинок за окном, мечтая поскорей оказаться на улице: слишком душно было в кабинете, и мне как обычно хотелось курить. Учеба давалась мне относительно легко, потому порой я позволял себе откровенно скучать на парах. Вильям же наоборот старательно записывал каждую мелочь.

Везение мое было в том, что все началось, когда пара закончилась и все вышли из кабинета, включая учителя. Мы привычно задержались, поскольку растяпа Вильям всегда долго собирался.

— Что ты сказал? – Я бросил беглый взгляд на него.

— Прости? – Вильям смотрел откровенно непонимающе.

Значит, это был не он. Нет. Я не пользовался силами уже 2 месяца! Не сейчас. Не тут. Я хватаюсь за голову, прижимая руки к ушам, но чертовы голоса просачиваются сквозь пальцы, совершая круг за кругом в моей голове. Их так много, они накладываются друг на друга, превращаясь в эхо, слишком громкое, что барабанные перепонки, кажется, сейчас лопнут. Крики, рычание, заклинания, проклятья, стоны. Никакой связи и рациональности в них, но как же сильно они давят, изнутри, где ты беззащитен. Это абсолютное бессилие, ты не можешь вытащить их оттуда. Готов лезть прямо в мозг руками, выковыривать всю эту мерзость. Прочь, исчезните, отпустите – крутится на языке, но изо рта вырываются только хрипы. Этот гам со всех сторон. Координация движений теряется. Ноги не слушаются меня, я пытаюсь сделать шаг, но вместо этого почти что падаю на парту. Конечно же, Вильям испуган, подбегает ко мне, поддерживает. Идиот, уходи отсюда. Кажется, я говорю эти слова вслух, рука моя резко двигается, вперед. Звук удара, так падает тело, Вильям пропадает из поля зрения. Стены впереди, сзади, сбоку, это тюрьма моего же разума. Оно рвется из меня наружу, тело это больше не мое, хотя я чувствую каждый малейший укол боли, но контроль теперь превращается просто в слово. О, Дьявол, я же способен убить в таком состоянии! Своими руками, которые сейчас трясутся, пальцы сгибаются и разгибаются, слишком быстро, как не бывает. Они ищут чужое горло, сомкнуться на нем, не отпускать, не отпускать, прямо в кожу, под кожу, в мясо, через мясо, к костям, раздробить, сломать, разломить на части, словно тростинку. Кровь брызгает во все стороны, это эйфория, ты можешь погрузиться в нее, такую теплую, бархатную, ее запах сводит с ума, ее вкус на языке. Больше, почему так мало, ты достоин большего, тебе нужны большие порции. Нет. Ее нет. Где она? Здесь ничего нет. Умоляй о ней. Вот так, на колени.

Я вцепляюсь в край парты с такой силой, что дерево трещит. На миг сознание становится четким, позволяя увидеть Вильяма – он сидит на полу между рядами, я толкнул его так, что он упал, в паре метров от меня, в ужасе глядя на то, что я сейчас из себя представляю. Прохрипеть только одно.

— Убирайся!

Но этот идиот не слушает. Он никогда не слушает, он подбирается ко мне, протягивая руки, неся какую-то ересь про то, что не может уйти, ведь мне нехорошо.

— Не…хорошо? – Не слышу, как говорю это, не слышу.

Я сейчас тебя на ленты порежу.

Его голос так тих, будто нас разделяют стены. Он, наверное, вскрикивает имя их никчемного бога, резко отодвигаясь от меня. Я не знаю причины, я не хочу знать. Глазам больно, Дьявол, как больно глазам. Их жгут, внутри, сосуды натянуты, тончайшая струна. Как горячо нижним векам, щекам, губам.

Всё. Cрываюсь. Ногти сдираются об стол, я цепляюсь за чертову гладкую поверхность, мое тело тянет назад, кажется, разрывает, но боль везде, я цел. Удар, удар, удар, перед глазами проклятая темнота, почему-то бардовая, если пытаться смотреть вниз.

Вильям тут, я могу ощущать тепло его рук, что сильно сжимают мои плечи.

— Исаак! Исаак, что это? – Кажется, я могу смотреть на него, ведь вижу движения губ и отголоски ужаса в зеленых глазах. Почему-то он снова отдергивает руку, как ошпаренный, в то время как я пытаюсь ему сказать что-то. Что? В голове уже пусто, пусто во всем теле, мне не больно, я нигде, и я никто. Но тело мое бьется об что-то твердое, шершавое, стираясь , исчезая, растворяясь. Вдруг так тяжело, а под ногами невесомость. Ну же, спаси меня, помоги мне, верни меня! Рука поднимается, она каменная, так тяжело, тяжело ее держать, распрями пальцы, тянись. За что здесь ухватиться? Человек отодвигается от тебя, отходит шаг за шагом, предательски медленно. Ты один, один, Дьявол, как же тут темно. Тянись, тянись, шаг вперед, не опускай руку. Твоя глотка чем-то забита, твое горло ободрано, изо рта течет что-то густое и липкое, по подбородку, капает на пол.

— Исаак…

Зачем ты говоришь, подойди ко мне, давай, ты же меня любишь, Уилл. Ты же даже сейчас меня любишь. Так пусто и спокойно. Можно даже улыбнуться, облизнуть губы, наслаждаться вкусом красной жидкости. А он снова приближается, идиот, бегает туда и обратно, определись же! Ты либо со мной, либо против, и если ты против…

Я могу слышать свой собственный крик, это не смолкает, тело проивзольно дергается вперед, и я уже слышу хруст. Это мои кости. Это были мои кости. По позвоночнику проходит судороги, он трещит, напрягается, раскалывается на тысячи частей, выступая из спины. Еще хруст. Нет опоры, где равновесие, меня тянет назад, ноги твердо стоят на полу, но я выгибаюсь. Выгибаюсь, пока не ложусь на стол, руки в стороны. Раскрой объятья, позволь себя распять, отрекшийся от бога. Это проклятье, какая боль, спина горит, эти судороги скользят по моему телу вниз-вверх, распростроняя свой яд. Ведь как змеи извиваются внутри, ударяясь об меня, как же трясет, этот организм разрушается, распадается на частицы, заливая своим содержимым пол. Я же исчезаю, где мои руки, почему остается только позвоночник, который горит и рвется в стороны? Мир перевернут, он неправильный, глаза застилаются красным. Чувствуй поверхность, вот так, сдирая ногти. Чувствуй все свое тело, оно пока твое, как человек без кожи, каждый миллиметр — оголенный нерв. Где воздух, только гарь, только кровь, кровь застилает все, заполняет глаза, глотку, ты захлебываешься ей, это конец.

***

Тошнит. Надо открыть глаза. Трудно, больно, как будто веки зашиты. Нет. Твой разум. Твой. Никого тут нет.

Распахиваю глаза, последние судороги по телу.

— Исаак! – его голос заставляет меня прийти в себя, буквально. Вильям тут, рядом, держит меня. Мы в коридоре, на удивлении пустом. И меня сейчас вывернет наизнанку. Прижимаю руку ко рту. Дверь туалета в паре метров. Я падаю на ледяной пол и кашляю. Кашляю долго, выплевывая явно части себя же. Вязкая, очень густая кровь с ошметками чего-то медленно растекается по белизне пола.

Я еще мелко дрожу, едва ли способный контролировать малейшие движения. Холодный пол видется лекарством, и я падаю на него, прижимаясь лбом. Все еще горю.

— Что… — Вильям садится рядом на корточки.

— Тихо! – шепотом, горло содрано. Голова трещит по швам, мне нужна тишина.

Он поджимает губу и с горечью смотрит на меня.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я поднимаюсь, с помощью Вордсворта, конечно. Позволяю нашим взглядам встретиться. Он нервно дергается, и я хмурюсь.

— Исаак, — он опускает взгляд, — ты не говорил, что у тебя гемолакрия**.

Гемолакрия? Я делаю шаг в сторону, пытаясь не обращать внимание на головокружение. К зеркалу. У меня белки красные, веки тоже, а на щеках засохшие разводы крови, такие же и на подбородке. Да у меня все лицо – кровяная маска.
— А еще…эпилепсия и туберкулез. – Тихо нервно смеясь.

— Ты…тебя от пола отрывало, — голос Вильяма дрожит.

— Что еще? – я поворачиваюсь к нему, опираясь об раковину.
Вильям продолжает, явно избегая смотреть на мое лицо:

— Тебя так трясло…Как при лихорадке. Швыряло из стороны в сторону. Двигался, будто костей у тебя нет. И это, – он протягивает руку к моему лицу, почти касаясь щек кончиками пальцев. — Ты хрипел, рычал почти что, — он хмурится, – и улыбался. Все время.
Улыбался. Вот дрянь. Я обессиленно опускаюсь на пол. Кошмар случился. Вильям не идиот, он понимает, что при эпилепсии таких чудес левитации не может быть. Теперь в его голове, в его отношении ко мне все поменяется. Но я слишком слаб, чтобы объяснять или выдумывать оправдания. Потому просто прошу его отвезти меня домой.

* енохианский язык используется в сатанинских ритуалах. Звучит как помесь древнееврейского, арабского и латыни.

**гемолакрия — болезнь, при которой слезы выделяются вместе с кровью. Встречается очень редко.

The darkness with no end.
With a light of herself.
No one can forget ©

Глава 1.

Неизлечимый порок человечества — алчность. Люди ненасытны до такой степени, что готовы умереть ради нескольких лет жизни в роскоши. Власть, сила и богатство. Мало кто знает, что есть плата за них страшнее преждевременной смерти.

Год за годом, живя в этом немыслимом страхе, лишь теперь я осознал свои ошибки, что оказались фатальными. Впрочем, я никогда не был уверен, что самостоятельно выбрал свое занятие. Скорее, подчинился той Темноте, что звала меня еще с детства, манила, шептала на ухо свои мрачные сказки, хитрила, и в итоге овладела. Я оказался лицом к лицу перед собственными кошмарами, но не испугался. Тогда – нет. Понимал, что могу говорить с этой Тьмой. Знал, что она жива, ведь стоит протянуть руку, и ты словно почувствуешь энергию жизни. Тьма обычно приравнивается к смерти. В корне неверно: Тьма самая что ни на есть живая, ей нужно питаться и развиваться. Она способна расти, а существа, что созданы ей, в особенности ненасытны.

В большей степени я полагался на науку, коей посвятил несколько лет жизни, не видя света за окном, а углубляясь только в книги. Мне казалось, что совмещая знания разных областей я смогу изобрести совершенно новые формулы, и я полагал, что они откроют мне доступ ко многим тайнам. Года шли, но и при всем накопленном багаже знаний мои попытки в освоении магии не продвигались. С каждым днем отчаянье росло подобно опухоли, мешавшей мне продолжать это занятие. Пока я не отложил книги. Но я не собирался дальше практиковать элементарные заклинания. Нет. Я искренне считал себя недостойным заниматься такой ерундой. Я слишком любил Темноту и мечтал подчинить ее себе, вот так сразу. И начать с самых интересных лично мне ее созданий.

Поскольку я продолжал увлекаться литературой и собирал собственную библиотеку, мне хотелось заполучить многие книги, что были конечно же недоступны для приобретения. И это было еще одной причиной для моего решения о вызове демона, а именно Хумотса. Я не считал особо опасным призвание демона, который обладал такой способностью, как достать любую книгу. Несмотря на то, что это был мой первый вызов, да и крупная практика вообще. Не понимал, что любой демон – он прежде всего демон, чтобы ни умел.

Мне даже не потребовалось читать заклинание призыва несколько раз. Всего один, и я уже почувствовал чужое присутствие. Было странно, слишком явно, словно кто-то стоял за моей спиной, но такого быть не могло. Я четко знал, что демон — это не более чем сгусток энергии, он не имеет определенной формы в нашем мире, не считая высших. Чтобы увидеть подобие силуэта необходимо использовать портал, который в моем случае представлял из себя два зеркала друг напротив друга. Перейдя на латынь, я озвучил свое пожелание. И еще больше я удивился, что демон стал отвечать мне. Чтобы наладить вербальный контакт требовалось время. А голос этот, он был не в моей голове, он был рядом, словно…

Темнота стала невыносимо густой, тяжелой, она давила и давила физически. Мне становилось трудно дышать, но, как ни странно, я не был напуган. Скорее, ослеплен знанием того, что все получилось. А последствия волновали меньше всего.

Пока я не увидел его перед собой. Во плоти.

Как оказалось, мои силы были в какой-то степени неконтролируемыми, я мог буквально вытаскивать демонов из их привычного места обитания. Без всякого на то желания. И не имея понятия, как отправить обратно.

Не имеет смысла описывать то, как он выглядел. Но образ любого из них далек от черта с рогами и хвостом. Они отвратительны настолько, насколько вообще что-то может быть таким. Отвратительны во всем – в том, как говорят, как пахнут, как двигаются. И в той энергии, что от них исходит. Я могу ощущать ее сполна – боль, огонь и жар, отчаянье, в совокупности с криками в голове, ломкой тела и невозможностью дышать. Со стороны похоже на одержимость, но это совсем иное. Никто никогда не вселялся в меня, хотя и могли, ведь в начале этой своей «карьеры» защита у меня была минимальная. Но нет. Я слишком тесно связан с этим миром, могу управлять, пользоваться их силами, силами Инферно. Хотя, учитывая все то, что я видел, я не верю в Ад и Рай, поскольку это все же библейские понятия. Но такова расплата. До сих пор я не могу назвать это состояние верным термином, но попросту зову приступами. Обычно они происходят после того, как я использую силу в большом количестве. Но что вовсе не мешает каждый раз с наступлением ночи видеть что-то иное. Это и была причина, по которой я начал пить. С алкоголем все казалось не столь страшным, и я хотя бы мог засыпать.

Появление демона в первозданном виде нарушило все законы магии, все прочитанные мной труды на эту тему. Правильнее было бы отправить существо обратно, коли оно рискнуло, пусть и с моей помощью, вылезти. Но больше всего я ненавидел потраченные попусту время и силы. Слова давались с трудом, но я все же повторил просьбу. Все получилось. Демон достал то, что мне нужно. Я ликовал, как просто все оказалось, не волнуясь о том, что даровал ему некую свободу, да еще и в теле. Это и было ошибкой: заключить договор с демоном. Не буквально, конечно же, никаких проданных душ и прочего бреда, всего лишь факт этакой «помощи» уже создавал между мной и ним связь. И связь эта была сильнейшей, она давала демону возможность цепляться за меня и вырываться обратно в мир, всего лишь используя меня как проводника, если хотите – гида без желания. Да, великий Маг Исаак фон Кемпфер в какой-то степени является жалким посредником между двумя мирами. Это чувство, когда они пытаются пробраться. Скажу коротко, но предельно ясно: на части. Раздирает на части.

Для начала я должен был научиться усмирять демонов, а то и свои же силы. Нужно было затаскивать обратно в их родной дом, общаясь посредством портала. Тогда они имели минимальный шанс пробраться, а тем более – оказать влияние на меня.

А я продолжил вызывать их, каждый раз закрывая глаза на отвратительный облик, зато вовсю пользуясь их силами. Политиком и дипломатом я был от рождения, хотя это к делу не относится, но при разговорах с демонами все же стоило соблюдать аккуратность. Важна была сила воли и хладнокровность. Любое сильное чувство — и ты как на ладони.

Как ни прискорбно — заслуга демонов во многом том, что есть у меня сейчас. Я весьма обленился, когда стал беспокоить мир Тьмы по простейшим желаниям. У меня не было недостатка в средствах, в уме, во внешности. Но я находил то, чего будто бы не хватало. И к тому моменту стал буквально ходячим примером 7 смертных грехов. Я был горд своими достижениями в магии, в науке, да и в учебе в целом, ведь именно тогда поступил в самый престижный университет. Однако продолжал завидовать тем, кто в чем-то меня превосходил, а такие всегда находились. Но я не просто завидовал им, а безумно злился, видя во снах, как разрывал на части каждого, кто мог посягнуть на мой статус.

Не отказывал себе ни в чем: еще когда у меня не было зависимости от алкоголя, я покупал самые дорогостоящие вина принципа ради. Я не брезговал и тем, что мог затащить в постель любого. Если не сам по себе – то с помощью той же магии. Таким образом, эта картина завершается той самой настоящей ленью, которую, я считал, мог себе позволить после нескольких лет добровольного заточения с книгами. Ровно как и мог позволить себе подобные грязные развлечения.

В тот вечер он снова стоял на колокольне, глядя на открывающийся глазам пейзаж Рима. Шел мелкий косой дождь, бьющий в лицо, но в этом была своя прелесть.
— Ваше Святейшество, не стойте под дождем, — с холодным и фальшивым уважением попросил Франческо, поднявшись на колокольню. Папа резко обернулся.
— Б-брат?..
— Ваше Святейшество, Вы простудитесь. Вы не должны рисковать своим здоровьем.
Алессандро робко опустил глаза, приказывая себе ни на минуту не верить в искреннюю заботу. Кукловоды должны заботиться о своих куклах, иначе те могут прийти в негодность…
— Да, п-прости… — тихо ответил юноша, сделав неловкий шаг прочь от края колокольни. Ноги запутались в подоле длинного одеяния, и с тихим вскриком Папа полетел на пол. Франческо подхватил его в последний момент.
— Осторожнее, Ваше Святейшество, — немного недовольно, а затем удивленно, — Ваше Святейшество? Что с Вами?
Эти глаза, это лицо. Слишком близко для того, кто находится столь далеко от Алессандро. Столь далеко, что вряд ли когда-нибудь рассмотрит в хрупкой кукольной фигурке, под светлой папской мантией что-то иное. Душу, чувства. Но ведь у него есть последний козырь, туз в рукаве. Он – Папа, а Франческо так жаждет владеть этим Папой. Но вряд ли он вкладывает в это желание тот же смысл, что и Алессандро. Ну и пусть. Отчаявшись, люди могут совершать глупые поступки. Он хочет побыть человеком. Совсем немного…
Привстав на цыпочки, юноша обхватил кардинала за плечи и робко коснулся губами его губ.
— Ваше Святейшество?!
— Меня зовут Алессандро… — чуть не плача, заметив шок и непонимание, но не капли чего-то иного, выдохнул юноша. Франческо ухмыляется, глядя ему в глаза, и целует уже сам, грубо и напористо. И Алессандро тает, цепляясь за плечи кардинала, чтобы не упасть, и неумело отвечает на поцелуи. И слышит тихий, но от того не менее грубый голос:
— Я запомню, Ваше Святейшество…

Алессандро был забит, робок, неуверен в себе – но он отнюдь не был глуп, как привыкли считать окружающие. Он знает, что кардинал Медичи — не его любовник, кардинал Медичи – любовник его статуса.
Но Алессандро познал сладость власти.
Сладость его власти – в сладости губ Франческо.

Пальцы его сжимают мои бедра, и он резко, грубо, больно входит в меня раз за разом. Я не чувствую этого – я просто знаю, потому что так всегда. Я лишь почему-то чувствую, как по моим ногам стекают, перемешиваясь, кровь, сперма, пот и вода.

По логике, мне должно было бы быть хорошо. Моему телу уже тепло. Нет никакой боли. Все тело мягкое, вялое, неживое как будто. Но если бы я так отчетливо не помнил, что будет потом. Отвращение к себе самому, ненависть к нему, презрение к своей проклятой жизни. Долгие глупые попытки встать и попытаться отмыться от всего этого, постараться сделать это все раньше, чем меня, как обычно, вывернет наизнанку, а потом я потеряю сознание. И монотонная, непрекращающаяся боль — везде, внутри, даже там, где уже ничего не должно быть. Но она приходит, раз за разом, когда я слышу этот высокий холодный голос, извечно смеющийся надо мной, когда его сильные руки тащат меня – в комнату ли, в кабинет, в подвал, в первую попавшуюся коморку – не важно – она уже со мной, эта боль, слабость и унижение. Все, что нужно Исааку – владеть мной. Остальное – детали, в этом я уже убедился. Хотя он походит на человека, любящего комфорт и удобства. Но это заблуждение, как и еще многое, касающееся его.

Он обещал, что я буду в состоянии эйфории. Твердил это, вводя тонкую иглу в мою кожу, вводя вещество экстаза в мою кровь. Но нет его, нет никакого экстаза, и не было никогда. Сейчас есть только редкие всплески воды и гул в ушах и удушливая пустота, жар наших тел. Где-то на полу пустой шприц. Разбитая бутылка с алкоголем, который тоже сейчас внутри моего организма. Я сопротивлялся, царапая и пиная Исаака, отчаянно вырывался, заранее зная, что это бесполезно. Зная, что он снова напоит меня. Когда алкоголя стало недостаточно, чтобы меня утихомирить, он стал использовать наркотики. И здесь мой предел сопротивления. Я уже будто не я, я вне своего тела на эти несколько часов. Дитрих – мальчик, который уже умер — сбился со счета, сколько раз был накачан этой дрянью. Сколько раз был изнасилован. Сколько – избит. И сколько ему еще осталось? Мучиться или жить? Исаак зарекнулся об этом, так, между словами, но я выловил то сочетание букв, что до дрожи поразило – вечно. Вечность так? Вечность с ним. Ад – это не фантазия религиозных людей. Ад здесь.

Веки становятся нестерпимо тяжелыми, свет меркнет. Я теперь лежу на спине все в той же холодной красно-белой ванне и вижу краем глаза силуэт Исаака. Он быстро вытирается, начинает одеваться. Он уже на пороге, бросает на меня безразличный взгляд, и я жадно ловлю мрак его черных глаз, прежде чем погрузиться в приятный сон перед очередной порцией страданий.

Пробуждение — и снова обжигающая белизна. Несмотря на то, что я лежу, в голове весь мир словно крутится. В глотке вязкое ощущение гнили. Тело все еще не мое: пытаюсь двигать пальцами, но выходит больше что-то похожее на судороги. Боль приходит постепенно – сначала начинает жечь разбитая губа. Мне даже неинтересно, каким образом так получилось. Потом болят порезы на бедрах и боках, болит задница. Болят костяшки пальцев, которыми я упирался в стену ванной. Болят колени от продолжительного стояния на четвереньках. Болит спина – там, где он давил на нее рукой, прижимая меня ко дну ванной. Болит голова – в ней гам и треск. Болит внутренняя сторона бедер – от укусов. По той же причине – шея, соски и запястья. Вместе с этой мукой по всему телу, мое сознание улучшается, я резко сажусь и тут же стону. Слишком больно. Слишком горько. Грязно и грубо. Почему моя жизнь стала этим?

Плечи мои трясутся, в горле начинает щипать, и глаза болят уже не только от тошнотворно желтого света лампы. Внутри все сжимается – и физически и морально.

Вода ледяная. Я пролежал тут несколько часов. Становится еще холоднее. Дверь сзади открывается, и Исаак уже нависает надо мной, хватает меня за волосы и приподнимает. Но я не могу стоять – в ногах лишь дрожь, и оседаю обратно. Он только вздыхает и присаживается на край ванны.

— Долго планируешь тут валяться?

— Я…разве мешаю кому-то? – Предварительно сплюнув кровь, шепчу я. Говорить больно, но это можно перетерпеть. Как мне пережить боль, что мешает даже существовать?

— Пойдем ко мне. – Я все еще не могу четко видеть его, но улыбка, эта жестокая улыбка навсегда отпечаталась в моем разуме. Сейчас он улыбается именно так – это моя, персональная улыбка, только для меня.

— Не могу…идти…

— Это не проблема. – Он тянет руки ко мне. Я взмахиваю рукой, отталкивая его, не давая коснуться меня, и на удивление это выходит.

— Не хочу…так больше…жить… — Я гляжу в глаза Исаака. В них ничего кроме обещанной боли, поглощающей темноты и зла – таков он. И еще я – мое отражение. Я маленький и окровавленный, испуганный немного, беспомощный и жалкий – противный сам себе за два последних определения.

— А кто тебя спрашивает? – говорит он спокойно, но все смеется надо мной. – Ты будешь жить, пока нужен мне. – Пока нужен нашему Фюреру. Это он решает, я ведь знаю. Исаак живет враньем. Это искусство – его привилегия. Но у него не получается врать только насчет самого факта, что он живет во лжи. Единственное, что не удается.

— Зачем мне жить? – я пытаюсь повысить голос, но вместо этого ощущаю слезы, рвущиеся наружу из моей души сквозь глаза. Меня трясет, но я хрипло продолжаю. – Зачем жить? Исаак…это же конец…

— Конец? – он приподнимает бровь.

— Что ты сделал с моим телом! Разве я могу быть жив после всего этого? Могу быть полноценным человеком? Если мне даже двигаться сложно, если я постоянно теряю сознание! – Эмоции побеждают боль в горле, и я воплю, истерю, что угодно, лишь бы выплеснуть всю ненависть к нему. Я только молчу о том, что происходит со мной морально. Он не поймет. Он лишен умения чувствовать хоть что-либо. – Алкоголь, наркотики, испитие моей крови! – я невольно тяну руку к шее. – Эти твои жуткие демоны, которых ты заставляешь касаться меня! Как, ты думаешь, я должен чувствовать себя?

— Ты еще не испытал и половину того, что я мог бы с тобой сделать. – Его ответ. Обещание Ада.

— Убей меня. – Я говорю на удивление спокойно, но, миг спустя, срываюсь и начинаю рыдать. Мне так больно плакать, что создается иллюзия, будто я кровью плачу. Кровью изнутри. – Убей… Ты ведь хочешь…

— Ну, дорогой мой, некрофилия – не мой конек. – Он смеется, наклоняясь и поднимая меня за плечи, усаживая рядом с собой на край ванны. Он гладит мою щеку, собирая пальцем слезы.

— Сделаешь так, чтобы мое тело не разлагалось, и было столь же прекрасным внешне, как и сейчас. Ты же можешь, ты же Маг! Давай, помаши ручками, и я уже никогда не буду сопротивляться, кричать, тебе не придется тратить на меня деньги! Зато будешь трахать меня, сколько захочешь!

— Смерть, значит. – Задумчиво говорит он, поглаживая другой рукой мой живот. Я удивлен, что он не ударил меня за подобные слова. Он и за меньшее мог.

Ко рту подступает тошнота. Пальцами я вцепляюсь…нет, это слово слишком сильное для способностей моего тела в данный момент. Я просто слегка сжимаю онемевшие пальцы на холодном чугуне. Наклоняюсь, приоткрывая рот и тихо кашляя. По всему телу судороги. Одной рукой Исаак сжимает мой бок, другой убирает со лба пряди влажных волос.

— Мой слабый малыш. – Комментирует он.

— Мой падший ангел.

— Мой хрупкий Дьявол.

— Мой-мой-мой. – Он это хотел сказать.

Я сижу так, пока тошнота не отступает. И мир опять возвращается на место – израненное и грязное.

— Ты правда так хочешь умереть, Дитрих?

Я молчу. Кажется, что если открою рот, то выплюну собственные внутренности прямо на пол. Я пытаюсь расслабиться. Не концентрировать внимание на остром жаре всего тела.

Исаак повторяет вопрос.

— Да! Да, черт возьми! Что угодно, только не жить с тобой! Ненавижу тебя! – Я вскакиваю, вылезаю из ванной, падаю на пол, отползаю к стене подальше от Кемпфера.

— Ну, вперед. – Он даже не смотрит на меня. Ему плевать. Но, честно, я не ожидал подобной реакции, произнося эту фразу. Я вообще не знал, чего ждал от Исаака, но только не равнодушия. Не было времени задуматься, но теперь уже поздно. Это не те слова, что можно стереть из памяти, нет, все гораздо сложнее.

Я тяну руку к полке, нащупываю там бритву.

В Ватикане зрел крупный скандал.
— Это не я! Это происки врагов!!! — Абель из последних сил уворачивался из-под карающей длани Франческо. А заодно и Петра, который нет-нет, да ненавязчиво пытался испепелить несчастного Патера. При этом сам Пётр выглядел смущённо, и только горестно вздыхал после очередного промаха.
В этот вечер был составлен план, как освободить несчастного Треса из загребущщих лап розенкройцеров. *Франческо: "Нет уж, пусть сами мучаются*

В это время у розенкройцеров...
— О, смотрю, у нас гости...
Каин величественно, хотя и очень развратно, закинул ногу на ногу, и ладонью подпёр щёку. Трес всё это время стоял неподвижно. И кто бы знал, чего это стоило несчастному киборгу!
— Дитрих, ты можешь контролировать его на расстоянии? — Каин не сводил глаз с рыжих коротких волос.
— Могу, но не знаю, как с...
— Справишься. Заставь его преклониться предо мной.
Трес опустился на одно колено и глаза его были устремлены в пол, как и всякого послушного киборга.
— О! Дитрих, выйди отсюда!
Кукловоду пришлось подчиниться злой, но очень больно дерущейся воле, и он по-быстрому смылся.
— Значит... ты теперь... — Каин театрально склонил голову, — полностью мой?
— Positive.
— А ты знаешь, как у нас проходят обряд посвящения? — Каин пошленько улыбнулся.
— Positive. О вас легенды ходят. — с каменной мордой лица ответил Трес.
— Какие? — не на шутку испугался Каин.
— Вы дополнили камасутру новыми позами.
Новый план захвата мира полетел в тартарары к чертям.
— Какая... сдала?
Киборг благоразумно промолчал.
— Ну, раз ты всё знаешь... — Блондин встал и прошествовал к двери.
Приоткрыл. На всякий случай осмотрелся. Дитрих нигде не подглядывал. И вообще, в коридоре было странно тихо. — Пошли! — и Каин поманил киборга с собой.
— Positive, — не мог не отозваться Трес.
Спальня была просторной. Светленькой и уютненькой. Кругом занавесочки, цветочки, ангелочки. А на столе вязание — нечто, напоминающее удавку, и книжка «Самоучитель для чайников. Мой первый шарфик».
Но самым большим достоинством этой комнаты была, конечно же, кровать.
Скромная по размерам *по меркам стандартных «увеселительных» кроватей, конечно*, она была... вычурной. Её окружали четыре позолоченных столба, к которым, как выяснилось позже, крепился балдахин. У изголовья, на подушке, лежал плюшевый мишка.
...Голова Треса коснулась подушки...
...Лёгкие и нежные касания...
...Губы к губам, руки к рукам...
...Одежда летит в окно...
...и повисает на ветке перед окном Кемпфера...
...шуршание простыни...
...полувздох-полустон...
— а разве киборги возбуждаются?
— Negative. Меня таким сделали.
— Хорошие же у тебя были разработчики. =)))
...И нежный стон...
...И вздох...
...И вскрик...
...И их тела сплелись в объятиях...
...И страсть их затмевала небеса...
...И жизнь казалась вечным раем...
Каин не понял, как это он пропустил тот момент, когда начали иметь его.
Попытка скинуть с себя сексуально-озабоченного киборга ни к чему не привела. Одной рукой Трес держал оба запястья Каина, а другой придерживал его левую ногу на весу — чтоб не мешалась. Такого грубого отношения к себе Каин терпеть не собирался. Но пришлось.
Самым обидным для Каина было то, что по части знания поз Трес его превосходил куда больше. «Чёртово воспитание Ватикана! А ещё церковь!» —
С ненавистью думал он.
Пытка закончилась только через четыре часа. Ибо в дверь постучали.
Радостный Каин пошёл открывать. Со слезами счастья на глазах он бросился на шею Екатерине Сфорца, лично прибывшей на арест Ордена. В этот момент Каин хотел рассказать всё. В смысле, вообще всё. Он начал каяться ещё до приезда в Ватикан. Заложил всех. Екатерина передала измождённого Каина в руки Абеля и пошла к Тресу.
...Трес откинулся на подушку и посмотрел на верх балдахина. На самом верху аки плакат на потолке висел портрет хозяина комнаты в полный рост.
Хм... бывшего хозяина комнаты.
— Молодец. Ты справился... — Екатерина позволила себе неофициальный тон.
— Наш с тобой план был безупречен с самого начала...
— Positive.
— Сам-то рад? Скоро официальное награждение...
— Positive.
А на улице поют птички и летают первые бабочки. Пришла пора романтики и бушующих гормонов.
Свою награду киборг уже получил. Весна...