***

Мне больно.
Нет. Это Ей больно. А я чувствую Её боль. Зачем так?.. В такие моменты я ненавижу Её. Я не хочу страдать только потому, что страдает Она. Паршивая дрянь.

Темно. Что я делаю в этой тёмной комнате? Мне не нравится темнота. Но она везде. В душе, вокруг меня, в воспоминаниях. Повсюду темнота. Она, как огромный монстр, пожирает всё вокруг и вцепляется своими цепкими когтями в меня, сжимает со всех сторон, перекрывает дыхание…

Страшно. Мне страшно. И Она тоже чувствует мой страх. Она всегда чувствует то, что чувствую я. Она привязана ко мне. Она вечно преследует меня… вечно со мной…

Почему я просто не могу остаться одна? Одиночество прекрасно. Оно даёт мне блаженство и ощущение безопасности.
Но мне никак не побыть одной.
Всем постоянно чего надо от меня. Они ходят, и ходят за мною по пятам. Что-то мне говорят. Советуют. Требуют выполнения их дурацких правил.
Как я их ненавижу. Хочется всем им порвать глотки. И этой чёртовой паучихе. И русой девчонке. И всем их друзьям.
Почему я не убила их ещё тогда? Почему я слушала Её дурацкие наставления? Но ничего. У меня ещё будет шанс. Это ведь будет также чертовски приятно, как кромсать на кусочки Медузу.

Эй, Ты? Я знаю, Ты где-то здесь. Почему Ты прячешься? Не отрицай своего присутствия – я чувствую Твою боль.
Дура. Самая последняя дура.

Хм… Она ведь и есть я? Мы с Ней одно целое. Как две души в одном теле… Нет. Два разных существа, делящие между собой тело и душу.
Это так… так… смешно?..
Точно. Смешно. Дико смешно.
Смех. Такой сумасшедший. Разлетается во все стороны и пропадает в пустоте. Он мой? Наверное. Мне же смешно. Все люди смеются, когда им весело. Вот и я смеюсь.
И Она тоже смеётся. Но Ей не смешно… это… странно…
Снова тишина.
Тишина красивая. Очень. Только непонятная. Никакая…
Пустая.

Но и тишина пропала. Закончилась. Теперь я слышу какие-то звуки. Такие печальные. Заунывные. Воют. Тихо воют в моих ушах.
Обидно. Жалко.
Они начинают выть сильнее. И сильнее. Громче. Противнее. Болезненнее. Ненавистнее.
Я больше не могу. Не могу их слышать. Мы не можем их слышать.
Я закрываю уши. Я не хочу, чтобы это продолжалось. Пусть это прекратится.
Такой же вой вылетает из глубины моей души и разбивает противные звуки снаружи. Они исчезли. Они испугались.
Все боятся того, что их сильнее – таков закон.
Но я не замолкаю. Я кричу и кричу.
Вся ненависть огромными волнами выливается через мой рот.
Мне надоело это противное чувство. А эта вязкая, желеобразная субстанция всё ползёт и ползёт, раздираю горло и опустошая душу, пока полностью не выходит из меня.
Хорошо чувствовать себя хоть немного опустошённой от этих дурацких проблем. Я вдыхаю сырость и тьму моей души в себя, погружаясь в какую-то странную эйфорию.
Мне хорошо. Пока я снова не начинаю думать о них.
Паршивые дряни. В душе снова образуется эта противная субстанция, которая кипит и стремится с криками вырваться наружу. Но я подавляю её – как всегда. Сейчас некого убивать, сейчас нет несчастной жертвы, которой можно выпустить кишки. Нет того существа, которого можно мучить и мучить, смотреть как полные животного ужаса глаза взирают на тебя с какой-то безумной мольбой; которое захлёбывается собственной кровью, издавая смешные, чертовски смешные звуки – что-то между хрипением, бульканьем и бурчанием; которое будет корчить смешные рожи боли и таращить глаза на свои внутренности, которые я заботливо вытащила из его нутра и переминаю в руках, мило ему улыбаясь.
Нет никого, кого можно было бы беспощадно резать, протыкать, кромсать. Наслаждаться криками и всхлипами, чавканьем крови и звуками режущейся плоти.
Протяжный стон. Я так скучаю по этому.Больно. Опять больно.
А я зла. Почему Ей больно? Она хочет, чтобы я стала нормальной. Хочет, чтобы я безропотно слушалась окружающих. Чтобы я подружилась с той противной девчонкой – чтоб она в аду горела!
С моих губ срывается глухое рычание. Что Она с меня требует? Она мне указывает! Указывает, как все! Как моя чокнутая мать, желающая сделать меня своим личным оружием, и как та сдвинутая девчонка, навязывающая мне свою дружбу.
И Арахнофобия со своим безумием, и ведьмы со своими разрушениями, и Академия с её порядком! Они все только и требуют от меня, чтобы я, как безропотная овечка, подчинялась их приказам.
Они все, все одинаковы! Все хотят одного! Им лишь надо, чтобы у них стало на одного союзника больше. На одного врага меньше.
Твари.

А Она… а Она так беспрекословно им подчиняется. Боится. Ждёт чего-то… каких-то чувств… доброты…
Где ты, трусиха? Я знаю, Ты – здесь.
Тяжело дышишь. Боишься своих же мыслей и желаний. Пытаешься бунтовать. Против себя…

Ага. Вот Ты где, мразь.
Смотришь на меня с укором, но со страхом в глубине мутно-синих глаз.
Тоже хочешь моего безропотного подчинения, да? Тоже стремишься овладеть мною, верно?
Не дождёшься. Никогда. Больше никому я не буду подчинятся.

Теперь я буду делать только то, что приспичит моёй душе. Не Ей, этой жалкой букашке. А только мне.
Размахнуться и ударить Её в лицо. Чтобы на нём исказилось непонимание и страх, за секунду до того, как Она разбилась на осколки и, громко звякнув, упала на пол, порезав руку.
Кровь… она чёрная. Чёрная, похожая на тьму.
Моя тёмная душа. Чёрная душа. И сердце чёрное. И кровь тоже… чёрная! До боли обидно, но чертовски забавно.

Резко разомкнуть глаза и вернуться в реальность, такую абсурдную и непонятную. Чтобы увидеть человека, который с наивной решимостью и сожалением осматривает меня с ног до головы.
Я знаю её? Вроде да. А может и нет. Не помню точно.
- Кто… кто ты такая?..
Будет интересно узнать. Наверное. Но… как-то уже неважно. Мне нужно кое-что другое.
Пожалуй, мне станет легче от того, что я покромсаю её на части.
Улыбка.
Чёрт. А мне нравится эта затея.

- Нельзя зафиксировать вечность, знаешь? – и такой скептический – скептический взгляд из-под упавшей на глаза челки. Такой взгляд врагу не пожелаешь в самых страшных кошмарах увидеть. Глаза, полные безразличия и пустоты, кажется, что ничего, кроме этого не выражающие. Ложь. Спирит знает, что где-то на дне этих глаз запрятано безумие. Вот-вот ведь вырвется наружу и окрасит этот выцветший зеленый в черно – бардовый цвет. В такие редкие минуты спокойствия Штейн выглядит почти нормальным. Как жаль, что всего лишь почти. Да и то ненадолго.
Как-то так получилось, что со временем Спирит просто перестал представлять свою жизнь без этого гребаного психопата. Без ссадин, порезов и шрамов от скальпеля. Без ночных кошмаров про трехглазого монстра где-то под потолком. Без безумных глаз напротив. Без горького сигаретного дыма. Спирит пытался не задумываться об этом, потому что от одной мысли ему становилось не по себе. «Лишь бы это не кончалось» – от вот этой мысли. Вот только ерунда все это. Рано или поздно все сотрется. И от этой мысли ему становилось еще страшнее.
Тогда Спирит во время одной из миссий купил камеру, громоздкую, неудобную и черно-белую. И снимал, снимал, снимал…Как будто бы боялся, что когда-нибудь у него начнется амнезия или старческий маразм, и тогда он посмотрит на пожелтевшие фотографии, тусклые кинопленки и все вспомнит. Но человеку не дано загадать наперед.
Перед самой свадьбой с Ками – почти – уже – Албарн, Штейн вдруг сказал: не приду. Спирит тогда долго орал, что-то доказывал, злился. Не понимал просто. А Штейн все смотрел на него такими грустными – грустными безразличными глазами, а потом сказал:
- Нельзя зафиксировать вечность, семпай, – и ушел, как оказалось, надолго.
Спирит тогда вспылил, и покидал все фото и пленки в камин. Кашлять хотелось, и из глаз от едкого дыма текли слезы, а он все смотрел, как плавится в огне физиономия этого придурка. Очень хотелось верить, что от дыма.
А потом все как-то само собой текло. Вот у него уже дочь родилась, вот он внезапно для самого себя стал Косой Смерти, прямо как мечтал. А неизвестно откуда взявшееся чувство, что чего-то не хватает, он успешно затолкал куда подальше. Вот так как-то и прошло десять лет, и как-то образ безумного парня в белой одежде со швами и восхитительно безразличными глазами со временем покрылся пылью. Как фотографии, которые очень хочется забыть.
А потом с женой поругался, сильно. Она покидала вещи в чемодан на колесиках, схватила восьмилетнюю Маку под мышку и ушла, хлопнув дверью. И то ли ему показалось, то ли она действительно прошептала эту проклятую фразу – «не пытайся зафиксировать вечность».
Сколько времени прошло после этого, Спирит не помнит. Наверное, из-за огромного количества алкоголя, выпитого им в первые три месяца. Потом как-то полегче стало, но больно все равно.
Однажды любимая дочурка подарила непутевому папашке на 23 февраля фотоаппарат. Новый, японский и качественный. Спирит кое-как натянул улыбку и подумал, что лучше бы она ему дезодорант с носками купила. Часом позже, стоя посреди коридора, уныло щелкая карнизы и двери, последнее, что Спирит ожидал услышать – это тихий голос из-за спины.
- Что, семпай, все еще пытаешься зафиксировать вечность?
Что было потом, Спирит помнит весьма смутно. Только холодные пальцы и горячее дыхание на щеке. А еще горьковато – табачный привкус на губах. И чудом сохранившуюся криво – косо выцарапанную скальпелем надпись у него в районе поясницы – Spirit Albarn.
- Ты же говорил, что нельзя зафиксировать вечность?
- Но ты же не вечность, семпай.

Спирит Албарн, ходячее пособие «Как стать неудачником» для чайников.
Приятно познакомиться и прочие формальности, ну, как положено. Коса Смерти все-таки, нужно быть презентабельнее. Ага, как же. Размечтался, неудачник.
«Жизньгавно», – решил Спирит, внимательнейшим образом изучая свое покрытое рябью отражение в стакане виски. Ну, вернее, виски это было только формально, а на самом деле, там чего только не было. Просто в процессе оно приобрело похожий цвет. Зато вкус был – попробуй и умри. Нужно было видеть глаза доселе сонного бармена, в этот момент резко проснувшегося, когда Спирит с видом химика – экспериментатора сливал ликер и водку в один стакан.
На улице около плюс тридцати, а днем, как обещают, будет вообще тридцать пять. От жары мозг медленно вытекает из ушей на пыльный пол, и, спасаясь от раскаленных лучей, уползает в подвал. «Не жди, твой мозг».
Взъерошенные волосы, уложенные в модную прическу «Я упал с самосвала головой об огород», наспех кое-как расчесанные тут же, в баре, руками, за неимением расчески. Пиджак – он где-то там, на соседнем стуле, одинок и пафосен. Галстук ушел в небытие, еще со вчерашнего дня. Жалко, хороший бы галстук, модный. На заказ, между прочим, сшитый. А в довершение образа «Пшлинах, я в печали» – брутальная двухдневная щетина. Презентабельно, нечего сказать.
А еще, да, как же он мог забыть – весело раскалывающаяся на две симметричные (привет Киду) части головушка. Вчера Шинигами-сама сказал, что еще один такой загул, и пиши прощай должность Косы Смерти. Кому ж нужно ангстующее оружие?
Да что б его с этим его безумием!
Нет, первые две недели Спирит держался. Даже не понимал, с чего это вдруг окружающие одаривают его дружелюбными улыбками и хлопают по плечу. И еще постоянно спрашивают, как он. Вон, даже Шинигами – сама отгул предложил взять.
А потом вдруг накрыло, в ночь со среды на четверг. Лег спать – вроде ничего. Ночью проснулся – понял, что-то не так. Утром – все. Навалилось и задушило.
Какого черта, десять лет он без Штейна нормально прожил, а месяц – ну никак?! Какого черта?!
«О, тебе напомнить? – услужливо предложил сам себе Спирит, и тут же ответил, – Нет, спасибо».
Пора к доктору, вон, уже сам с собой говорить начал.
И какого черта, он же просил не напоминать о докторах. А так же об экспериментах, вскрытиях, швах, скальпелях, болтах, креслах на колесиках, сигаретах…Нет, сигареты бы сейчас пригодились.
Спирит начал курить в пятнадцать, через год бросил. Жена – бывшая жена, то есть – настояла. Подумай о ребенке, подумай о ребенке.
А Штейн курил какие-то сверхтяжелые сигареты, чуть ли вообще не без фильтра, с брутальным названием. Где он такие брал, одному ему известно. И запах от них был совсем другой, мгновенно забивающий легкие. Спирит бы его из тысячи узнал. Ага, как собака.
На улице асфальт медленно превращается под ногами в бурлящую массу и липнет к ботинкам. Пафосно, ничего не скажешь. Ан нет, скажешь. Пить меньше надо, вот что.
Расстояние от Спирита до Шибусена – лестница в двести двадцать пять шагов. А на улицах никого, ну вообще никого. Ну кто, скажите на милость, вскачет в шесть утра, чтобы потом бесцельно шататься по улицам Города Смерти и, заходя в каждый бар, вещать бармену о своей тяжелой судьбине? Какой идиот? Ах да. Спирит Албарн.
А в коридорах Академии прохладно и пустынно. Впрочем, неплохо. Еще б найти, кому можно в жилетку поплакаться, так вообще замечательно. Только вот уже после осмотра пяти пустующих классов, Спирит стал составлять логическую цепочку, в ходе которой пришел к мнению, что в такое время никого там быть и не может.
Учительская – эта такая средней величины комната с единственным столом посередине и кучей стульев. Да-да, а ученики о её существовании и понятия не имеют. А еще так даже стены прокурены. А еще там в окне есть тайное отделение, где спрятаны карты. Модные такие, с кадрами из какого-то пафосного американского фильма. Главной особенностью учительской было то, что в какое бы время ты туда не зашел, там все равно кто-нибудь есть.
А судя по голосам, доносящимся из-за двери, там их человек пять, как минимум. Ага, ну, и Шинигами-сама, его сложно с кем-то перепутать. Он там о чем-то дискуссировал, то и дело упоминая имя Джастина Ло. Ну и х…фиг с ним.
Зайти, попросить отгул – раз уж обещал, пускай и месяц назад – и свалить. План оригинальностью не отличается.
Кто отвечал за смазывание дверей Спирит не знал, но пообещал убить его, когда дверь с ужасающим скрипом, как будто нарочно проводя царапину по головной боли, открылась. Красиво.
Запах сигаретного дыма мгновенно ударил по легким, заполняя их доверху. Захотелось закашляться, только горло почему-то оказалось перекрыто.
Немая сцена. Тиканье часов и мутно-зеленые глаза под линзами очков, закрытые серыми волосами. Синяки все равно видно, зря старался.
И почему-то сразу так захотелось подойти и врезать ему по роже, и нафиг раздолбать ему его пафосные очки.
Вернулся, сволочь. И все, уже ничего не надо.

Ненавижу. Ненавижу его. За всё.
Меня раздражат его улыбка, такая искренняя и счастливая. Он улыбается так, как будто ничего не случилось. Какой придурок будет так улыбаться, когда у него в партнерах садист-психопат? Психопат, которому в любую минуту может ударить в голову мысль «убей», и он накинется на тебя со скальпелем.
Меня просто до дрожи бесят его волосы. Потому что если слишком долго на них смотреть, то понимаешь, что они цвета крови. И меня начинает душить желание расчленить всех вокруг, чтобы все стены и улицы залила кровь, и чтобы от этой крови мои бесцветные волосы стали как его – красные. Ненавижу.
Когда уже третий час мокнешь под душем, время и пространство теряет для тебя малейший смысл. Просто стоишь под дождем из чуть теплых капель, а потом – щелк! – и вода окрашивается в красный, и где-то на задворках сознания безумие начинает бешено смеяться. А я опять поддаюсь и начинаю смеяться вместе с ним. Одежда неприятно липнет к мокрому телу, тут не до вытирания, когда «убей-всех-к-чертовой-матери» инстинкт орет так, что кажется, вокруг повыбивает стекла, только вот орет он внутри. Придурок, нашел, куда сводить свою очередную подружку. Сам виноват, что эта дура схлопотала скальпелем куда-то в плечо, пусть ещё спасибо скажет, что я жизненно важные органы не задел.
Придурок повел свою орущую что-то благим матом дуру вынимать из тела скальпель. Он, правда, там глубоко засел, я старался. Надеюсь, хоть кость раздробил.
В голове сейчас просто ад. Что-то взрывается, где-то на заднем плане пулеметная очередь и сигнал тревоги, и люди куда-то бегут и кричат, и плачут, и молят о пощаде. Бесполезные придурки. На стенах – Кишин, на потолке – Кишин, в зеркале – Кишин, в воздухе – Кишин, в голове тоже он. Ржет, скотина трехглазая, радуется, что смог найти себе брата по разуму. Это было бы весело, топить саго себя в темно-красной пучине безумия. Было бы весело, если не было бы так страшно, что уже просто нет сил кричать, потому что голос давно сорвал, и руки разбил в кровь, и пальцы стерлись, а оно все так же разрывает тебя на части. Черт, я, кажется, становлюсь как один из этих паршивых писателей, которые думают, что знают хоть что-то о страхе или о безумии. Ненавижу их тоже, из художественной литературы только Мерри Шелли и могу читать. Чтобы они все поумирали там, или лучше испытали по-настоящему то, о чем так красочно расписывают. Если бы хотя бы половина из них испытала настоящий страх, сошли бы с ума в первые две минуты. А мне это не грозит уже. Смеюсь? Я что смеюсь? Да, весело, почему бы не повеселиться, раз все равно сошел с ума. Психи вообще любят лежать на полу и ржать в потолок, на пару с тем милым трехглазым юношей.
Придурок вернулся. Был бы на его месте кто умный, вломил бы мне, но этот…Даже не говорит ничего, просто смотрит с таким сочувствующим выражением лица, что хочется его этим самым лицом об стену приложить. Просто смотрит, а потом садится рядом и прижимает меня к себе, и что-то нашептывает. Убить бы его к черту с его этой гребаной манией величия, думает, если он моё оружие, то ему можно подходить слишком близко к черте? Но нет. Почему? Потому что мне страшно. До потери пульса, до дрожи страшно, что я стану таким же, как Кишин, и уже меня засунут в мешок из собственной кожи.
Ненавижу его.
Ненавижу его за то, что он правда считает, что может мне помочь. Думает, что мне с его присутствия легче, что для безумия это играет какую-то роль, что оно вдруг возьмет и отступит, как же.
Но больше всего ненавижу за то, что люблю. У меня вообще психология странная.

У Штейна была масса совершенно дурацких привычек, которые при подсчете заняли бы около двух тетрадных листов. И это если не учитывать его страсть к вскрытию всех находящихся поблизости существ. Одной из таких привычек было подкрадываться сзади, блестя линзами очков, и загробным голосом сообщать какую-нибудь маловажную вещь. При этом тот, кому не посчастливилось стать жертвой, обычно доводился до обморочного состояния и потом еще неделю заикался, стоило Штейну приблизиться к нему. Но в последнее время обитатели Шибусена и могли безбоязненно передвигаться по коридорам школы. Кроме одного человека, который, к его несчастью, получил звание вечно крайней жертвы неуравновешенного доктора.
Спирит Албарн был занят тем, что выглядывал из-за угла, прижавшись спиной к стене, высматривая своего потенциального противника. Эта поза была ужасно неудобной, а тщательное изучение местности требовало много времени, поэтому Коса Смерти опаздывал уже на второй урок, который ему посчастливилось заменять. Но ученики вошли в положение и лишь сочувственно кивали Спириту, который резко поднялся в их глазах. Ну, за исключением Маки – она лишь презрительно фыркала и отводила взгляд. Сейчас он чувствовал себя, как доброволец, вызвавшийся пройти по минному полю, чтобы проверить местоположение сиих орудий массового поражения.
- Семпай, – раздался сзади замогильный голос.
Надо же было потерять бдительность именно в тот момент, когда до кабинета осталось всего ничего!
Спирит поклялся, что больше никогда не совершит подобной опрометчивости. Правда, подумал он это спустя где-то пять минут, когда, наконец, вышел из культурного шока и обрел возможность мыслить.
- Семпай, – тут же последовал добивающий удар со стороны Штейна. Вид у него был такой, будто он произносит на похоронах прощальную речь, – Знаешь, у тебя очень красивые глаза…
Спириту потребовалось немало времени, чтобы осознать смысл этой фразы. А потом еще столько же, чтобы удостоверится, что это не галлюцинации, и эту фразу сказал Штейн, а не какая-нибудь явившаяся под действием психотропных аппаратов фея. Однако даже после этих умственных ухищрений Коса Смерти так и не смог понять, почему у него появилось желание поскорее раствориться в воздухе, а так же почему его щеки горели, аки олимпийский огонь. Это было как то…странно. Как будто в голове разлили банку меда, и теперь все вменяемые мысли утопли в приторно-сладком море. Наверное, это был сон.
- Можно я заберу их себе? – со все тем же выражением лица закончил Штейн.
И тут Спирит понял, что это была суровая реальность…

Джастин Ло устало потер переносицу. Второй час горбатиться в темном кабинете, разбирая кипу бумажек – не самая интересная работа на свете. К тому же устают очень важные части тела – спина, руки, а главное – мозг.
В кармане что-то завибрировало.
«О, это знак Господень!» – с воодушевлением решил Джастин. К его сожалению, это был всего лишь мобильный телефон, зазвонивший, кажется, впервые за несколько месяцев.
- Смотритель Европы Джастин Ло на телефоне, – с энтузиазмом сказал парень, прикладывая трубку к уху.
«I’ll let it show that
I’m not always flying
Come all the way down
And watch me burn
I won’t let it show that
I’m not always hiding
So on the way down
I’ll watch you burn»
Пропела ему трубка голосом солиста Three days grace.
Джастин, вопреки всему, согласно закивал, и заверил собеседника в том, что понимает его чувства и немедленно постарается устранить эту проблему. Напоследок Ло благословил голос в трубке, а так же следующие десять поколений его рода, и, процитировав какую-то древнюю мудрость, положил трубку.

Тем временем в Шибусене.
- Лучше я пошлю ему факс, – прокомментировал Сид, медленно отходя от шока.

Она невыносима.
Когда я говорил «Я не понимаю химию», я действительно имел в виду именно это, а вовсе не «химия-это вообще ни коем боком не круто, поэтому я не буду её учить»!
Если она еще раз посмотрит на меня, как на конченного дауна…ну вот, посмотрела!..
Нет-нет, я понял, только не надо снова меня бить!
Как говоришь? Аш эн о четыре? Оксид натрия? Изотопы? Один эс во второй степени, два эс в третьей, три пэ в шестой?..
Знаешь…по-моему я только что вызвал дьявола…

Спокойно.
Все отлично, сейчас я успокоюсь и…
«Катет прямоугольного треугольника равен среднему геометрическому для гипотенузы и отрезком гипотенузы, заключенным между катетом и высотой, проведенный из вершин прямого угла».
Спо-кой-но.
Тут все понятно, не ничего сложного. Сейчас я глубоко вдохну, потом выдохну и…
«Катет прямоугольного треугольника равен среднему геометрическому для гипотенузы и отрезком гипотенузы, заключенным между катетом и высотой, проведенный из вершин прямого угла».
Хорошо. Все понятно. Взяли прямоугольный треугольник, провели катет и нашли его среднее геометрическое для гипотенузы и…
Так! Спокойствие! Только спокойствие! Я смогу выучить это! Это же легко! Я уверена, любой с этим справится! Я пытаюсь выучить его уже полчаса, еще немного и…
Катет прямоугольного треугольника равен среднему геометрическому для….
Спо-кой-но!

Чёртовы учителя!
Неужели они думают, что я – Великий и Ужасный – буду тратить своё драгоценное брильянтовое время на каких-то стариканов! Ха! Да они все в гробу извертеться должны, зная, что я обратил на них внимание! Чести-то многовато больно!
Так, что тут у нас.
Александр Македонский…Шурик, значит!
Ха! И чего этот ваш Шурик такого сделал, что он в учебнике есть, а меня до сих пор нет?!
«Великий полководец, создатель мировой державы, распавшейся после его смерти»
Ха-ха, какую-то державу удержать не мо…
«В западной историографии более известен как Александр Великий»
Что? Великий? Да с чего это этот шпендик великий?
Да он по сравнению со мой просто низшая ступень развития! Инфузория, вот!
Так, посмотрим. Умер, значит, от лихорадки? Так тебе, Шурик!
Запомни, никто, я повторяю – никто! – не может сравниться со мной в моём величии!
Блин, ладно, что у нас там дальше?
Наполеон Бонапарт…Боня, значит!

Нет…чёрт…снова нет…
Так не пойдет…
Я бесполезен…
Совершенно бесполезен…
Я даже не могу…начертить её правильно!
Она должна быть симметричной…
Почему…у меня не получается…
Нужно успокоиться… у меня все получиться… я просто должен… успокоиться.
Сейчас я начерчу…
Эту…гиперболу!
Сейчас я!…
Да! Да! Да!
Идеальная симметрия!
Симмет…
Что, Лиз?
Что значит «не тот номер»?!

Он спит. Он спит уже так долго, что само время забыло его. Время забыло его – и он забыл о времени. Пусть оно существует там, наверху. Так высоко, что он уже все равно не помнит. И не вспомнит. Они успешно игнорируют друг друга уже две тысячи лет – так чем очередное мгновение хуже предыдущего?
Он спит. Он видит сон. Он видит в своем сне разноцветных стрекоз и их прозрачные крылья, он видит лохматых дворняг и их умные глаза, он видит улыбающихся девушек и их открытые платья, и их блестящие волосы, а еще он видит небо. И – все время – он видит в небе солнце.
Он спит. А солнце лупит прямо в лицо, забирается под плотно сомкнутые веки, выжигает слизистую оболочку, разъедает роговицу. И тогда ему больно. И тогда он счастлив. И не хочет просыпаться.

Даным-давно, когда Ашура был маленький, мать не разрешала ему разговаривать с незнакомцами. Глупая женщина. Но однажды и она оказалась права.

***

Флэшбэк Ашуры. Ашура, Шинигами и вредные знакомства.
- Йо, чувак! – проходящий мимо здоровенный подозрительный мужик в плаще хлопнул Ашуру по спине – по крайней мере сам Ашура предпочел считать это место все еще спиной – и спросил, – Привет?
- З-зд-дравствуй…те? – мальчик усиленно вспоминал, что там мама говорила про странных дядей в масках или плащах.
- Н-а-ха, давай на «ты», столько лет знакомы! – мужчина пренебрежительно помахал рукой, будто отгоняя от себя и маленького Ашуры всякие глупые условности и предрассудки.
- Но мы не знакомы… – мама определенно говорила держаться от тех дядей подальше.
- Фу, какой ты скучный! Ладно-ладно, можешь называть меня «Повелитель-сама».
- Как? – любопытство в очередной раз победило трусость, а будущий Кишин впоследствии не раз проклял себя за это мгновение слабости и потерю самоконтроля. – Повелитель-кого?
- Сама! – радостно повторил дядька. – Впрочем, можно «Шинигами-сама», если ты вдруг стесняешься. Н-да-да! Ты же стесняешься? Или порок уже довлеет над твоим рассудком? – еще радостнее и будто обнадеженно переспросил мужчина. – Ладно, пошли со мной!
- А это обязательно? – как-то Ашуре, даже при том, что его редко кормили дома, не хотелось идти куда бы то ни было с этим чокнутым мужиком, который, к слову, все еще не убрал руку с его «спины». – Мне не хочется и я вообще с незнакомцами не разговариваю! – осмелился мальчик на некое подобие бунта.
- Мм, ну давай знакомиться! – и глаза подозрительного незнакомца вдруг многообещающе сверкнули в прорези маски.
Конец флэшбэка Ашуры.

- Привет, Кишин! – раздался торжествующий вопль, слегка приглушенный из-за разделяющей их кожи. – Все терзаемся давно минувшим?
- Привет, Смерть, – голос у Ашуры унылый и невыразительный. Он не устал, просто нет настроения разговаривать с воображаемыми друзьями, но и игнорировать их было бы невежливым. – Будто тут есть чем еще заняться.
- О, минутку! – теперь голос слышен уже прямо над ухом. – Ага! А ты еще не хочешь сдохнуть? Сколько можно уже, каждый день сюда таскаюсь! Надоееело… Зажился ты, милок! – сварливо добавила посетительница.
- Да я уже тысячи лет не живу, – возразил Ашура. – Я жду.
- Ждешь времени жить? – гостья ехидно прищурилась, впрочем, кто ее видит.
- Времени умирать. И ведь не для себя жду, заметь…
- Замечаю-замечаю, да ты псих, кстати! – радостно констатировала факт Смерть и захихикала.
Ашура тоже захихикал. Исключительно из вежливости, раз уж пожилой даме угодно считать его сумасшедшим.
- Знаешь, там Академию строят. Этот, который тебя сюда посадил-то. Огрооомная.
- Академию? Прям на моих… моей… На Мне, что ли?.. Да как он посмел снова… Ээ?.. – Ашура запнулся на полуслове и замолк.
- Склероз? – понимающе кивнула Смерть.
- Забудешь такое…
- Расскажешь? – посетительница устроилась поудобнее и приготовилась слушать.
И ведь не то чтоб Ашура собирался болтать о бывших настоящих друзьях с нынешними воображаемыми, но не расстраивать же пожилую даму!

Флэшбэк Ашуры. Ашура, Шинигами и мороженое.
- Шинигами, а ты уверен, что можно скушать подряд десять порций мороженого и – гха, гха – не заболеть ангиной? – этот вопрос мальчик задал где-то на пятый день их знакомства, где-то на шестой пачке мороженого.
- Ммм? Уверен, а почему ты спрашиваешь?
…
- Шинигами, а ты уверен, что ангина пройдет, если все время носить шарф? – хриплым шепотом, дабы не тревожить больное горло, полюбопытствовал Ашура – на всякий случай.
- Н-даа, абсолютно! Может, не сразу, но обязательно пройдет!
…
- Шинигами, а это правда, что шарф нужно носить именно на лбу?
- Разве я тебе когда-нибудь врал?!! – возмутился Шинигами, потуже затягивая на мальчике шарф. – Противный ты ребенок, гадость просто!
…
- Шинигами, а ты уверен, что стоит продолжать ходить в шарфе? – переспросил Ашура – опять-таки, на всякий случай – через месяц. – Мне ничего не видно…
- Слушай, Ашура, ты какой-то странный! – Шинигами с подозрением покосился на своего приятеля. – Я ведь твой друг, почему ты мне так не доверяешь? Могу и обидеться, знаешь…
Конец флэшбэка Ашуры.

- Как печально, – покачала головой Смерть. – хотя любопытно. Расскажи еще что-нибудь…
- Что-нибудь, – нараспев повторил Ашура, пытаясь выудить из кучи перемешанных в единое мутновато-склизкое целое воспоминаний хотя бы парочку внятных. – Гхм… Ну смотри сама…

Флэшбэки Ашуры. Неотсортированные.
А: Почему я должен называть тебя Шинигами-сама? Мне это кажется унизительным.
Ш: Нуу, ладно. Раз уж ты мой друг, то можешь обращаться ко мне «Мой повелитель».
А: Спасибо, мне как-то не хочется…
Ш: Шинигами чоп!!!
…
А: Шинигами-сама, зачем мне обращаться к тебе на «вы»?
Ш: Потому что я твой учитель, конечно!
А: Я не буду называть тебя на «вы»! И разве ты меня чему-то учил?
Ш: Мм, щас исправим! Сейчас я расскажу тебе, как надо делать «Беро-беро»!
А: Не утруждайте себя, Сенсей!
…
А: Шинигами-сама, зачем мне третий глаз на лбу? Такие татуировки – это же глупо и немодно…
Ш: А разве это татуировка?
А: …
…
А: Шинигами-сама! Зачем мне третий глаз на лбу? Третий глаз – это же глупо и немодно…
Ш: А ходить с шарфом на лбу модно?
А: …
Пауза.

- А еще он постоянно давал мне идиотские советы и, мне кажется, сознательно совершенно провоцировал прогресс моей психопатии… – доверительно сообщил Ашура единственному за столько лет слушателю.
- Эээ?..

Продолжение неотсортированных флэшбэков Кишина.
Ш: Я тебе говорю, Ашура, этот чувак что-то замышляет!
А: Да нет, Шинигами-сама, ему просто с нами по пути…
Ш: Ничего себе, целый квартал по пути?! Не смеши мою бабулю, он следит за тобой!
А: Мм, ну а почему за мной?
Ш: А за кем, за мной, что ли? Неет, Ашура, ты вообще такой беспечный, нельзя ж так людям-то доверять, нэ~э? Постоянная бдительность, приятель, еще спасибо скажешь!
…
А: Шинигами-сама, почему я должен погрузиться во тьму?
Ш: Ку-ку-ку, Саске-кун, так нужно для косплей-пати!
…
А: Шинигами-сама, а вы уверены, что стоило убивать всех этих ни в чем не повинных людей?
Ш: Конечно, а разве тебя не пугает то, что они так пристально на тебя смотрели?
А: Но я же пел песенку на утреннике! Новый год же…
Ш: Тем более!
Пауза.

- Мм, то есть, друзьями вы не были? – Смерть забыла о своем склерозе и за прошедшие полчаса даже ухитрилась не потерять нить разговора.
- Да как тебе сказать…

Продолжение неотсортированных флэшбэков Кишина.
А: Шинигами-сама, я не буду делать вам » Беро-беро «!
Ш: Н-дааа? Это потому, что ты отринул свет, превратился в Кишина и собираешься уничтожить мир?
А: Нет, потому что мне всего двенадцать лет и вас посадят в тюрьму.
…
А: Шинигами-сама, я не буду делать вам » Беро-беро «!
Ш: Н-дааа? Это потому, что ты отринул свет, превратился в Кишина и собираешься уничтожить мир?
А: Нет, потому что я мужского пола и вы, по-моему, тоже.
…
А: Шинигами-сама, я не буду делать вам » Беро-беро «!
Ш: Н-дааа? Это потому, что ты отринул свет, превратился в Кишина и собираешься уничтожить мир?
А: Нет, потому что я вас ненавижу.
Пауза.

- Знаешь, ты бы его убил… Что ли. Я б точно убила, бесит же.
- Ну а я про что? – устало повел плечами Ашура. – Вот, жду.

Еще неотсортированные флэшбэки Ашуры.
Ш: Ашура, не прячься от меня в шарф!
А: Я не прячусь. Я просто не хочу смотреть на твою глумливую рожу.
…
Ш: Ашура, ты опять пытаешься меня убить?
А: А ты опять пристраиваешься, пока я сплю?
…
Ш: Знаешь, Ашура, однажды ты станешь самым страшным ночным кошмаром людей всего мира. Мне придется сражаться с тобой, а потом держать в заключении тысячи лет. И все признают во мне Спасителя. И будут считать чуть ли не Богом.
А: Да уж, с тебя станется именно так преподнести эту историю детишкам.
Конец неотсортированных флэшбеков Ашуры.

***

Иногда ему надоедает смотреть этот сон и он просыпается. Просыпается, чтобы ждать. Он как никто другой умеет и любит ждать, ведь в ожидании события он видит ничуть не меньше смысла, чем в самом событии. Он ждет веками. Он терпелив.
Когда он просыпается, он пытается вспомнить, кого же он ненавидит так сильно, что цепляется за свое унылое существование так долго. Кого он ждет? Иногда ему кажется, что он вспоминает, и тогда он немного успокаивается.
Он засыпает снова.
И снова смотрит свой сон.
И снова видит во сне свое небо.

Штейну назначили нового напарника. Что, впрочем, для него не было особо принципиально. Своё дыхание души он мог подстроить под любого, интересно было лишь освоение нового оружия.
Мари вошла в его дом, словно вышла за покупками и заболталась с подружкой. Она все переделала: сделала уютней, женственней, наполнила светом, собой. Теперь не подогреешь кофе в медицинском стакане над горелкой, не наедешь случайно на стопки бумаг, потому что они убраны неизвестно куда и везде всегда горит свет. Теперь, когда приходишь домой, там могут быть гости, и он теперь не был один. Его напарница изменила все, кроме уборной. На вопрос почему она лишь ответила: «Разве там нужно что-то менять?». Концентрированная женская логика, которую не понять даже профессору.
Ко всему прочему, Мари слишком много времени проводила в этой комнате, слишком. Вскоре Штейну хотелось вскрыть унитаз, что было явным безумством. Нет, это даже безумием стыдно назвать – так, откровенный бред.
После каждой миссии напарница первым делом шла «припудрить носик», а Штейн решал, что лучше для расправы: динамит или кувалда? И однажды он не вытерпел.
Вынеся ногой дверь, он стал свидетелем следующей сцены. Мари, стоя на коленях, обнимала унитаз и говорила что-то про свадьбу. Сам же предмет сантехники весь блестел, излучая самодовольство, услужливо подставлял свой бок даме и слушал все, что она говорит. Как хорошо, что это все было лишь в фантазии Штейна, из которой его вынул голос напарницы:
– Если так нужна была комната, то можно было и постучать. – Она как раз заканчивала – мыла руки.
Штейн медленно возвращался к реальности, безумная улыбка исчезла с его лица.
– Превратись в оружие.
– Окей, – непонимающе ответила Мари, но через секунду она уже была в боевой готовности.
Теперь перед Штейном стоял слегка пожелтевший от времени кусок фаянса, который был разбит вдребезги от одного лишь удара. Мария Мьёлинир – поистине сокрушающее оружие.
– И что это было? – Мари вернулась в человеческую форму.
– Я захотел сделать ремонт, – расплывчато, как и дым зажженной сигареты, ответил Штейн.

Когда же она в него влюбилась? Не представляет. В любовь с первого взгляда она верила слабо. Но и без первичной симпатии дело не обошлось. Н-да, только их первую встречу уж никак нельзя назвать располагающей к близкому общению.
- Эй, Мака! Приди в себя, – одёргивающий голос напарника вернул из мира грёз.
Мака поняла, что уже несколько минут просто смотрит на профессора и – самое странное – не делает подробнейшего конспекта каждого его слова с пояснениями.
- Нормально. Я в порядке, – заметит, ведь, вранье.
- Как знаешь. – Никогда не навязываешься, за это ты мне и нравишься, но, к сожалению, не настолько сильно. Ведь мои мысли заняты другим.
Ну вот что? Что она могла в нём найти? Такая вся из себя правильная пай-девочка Мака может испытывать такое неправильное чувство? Пока разум оттеснял чувства и хоть как-то сдерживал их, всё было нормально. Нормально до тех пор, пока она снова не переводила взгляд и не напрягала слух, ловя каждое его слово.
- Перерыв. – Объявил профессор голосом, который ещё в первую встречу очаровал Маку.
Бывший Повелитель её отца (хотя бы за это стоило уважать профессора Штейна – вытерпеть такого дурака сможет не каждый), лучший во всей Академии (тоже немаловажно), да ещё их преподаватель. Но для Маки это только внешнее, а дальше кроме неё никто и не смотрел. Все не началось до тех пор, пока Мака не начала после занятий заходить к нему в кабинет, якобы по делу или с «важным» вопросом. Поначалу он скрывался под милой улыбкой и выслушивал свою студентку, надеясь, что она отстанет. Сам профессор Штейн подсознательно чувствовал, что в скором времени Мака не будет утруждать себя выдумкой всевозможных предлогов, а начнёт приходить просто поболтать и тогда это общение может принять неожиданный оборот. Но свои мысли Штейн тщательно скрывал и не давал воли себе. Скоро постоянные вылазки к нему стали нормальными.
- Мака, ты собираешься уходить? – Теперь уже тихий голос Цубаки возвращал к реальности. – Опять, да?!
- Да, – выдохнула Мака.
- Ты же понимать должна, что это не правильно, так нельзя. Представить даже вас сложно, – Цубаки как голос морали, который Мака потеряла по пути к профессору Штейну.
- А я не вижу в этом ничего запретного и предосудительного, – слабый протест в защиту того, что сама Мака не могла до конца принять.
- Это заметно. Остановись, пока всё не зашло слишком далеко!
- Ничего не будет, он же всё равно не отвечает мне взаимностью, – а вот это чистая правда, разрывающая сердце.
- Не опаздывай, – в который раз предостерегла её Цубаки. М-да, видимо Мака настолько безнадёжна, что даже подруга бросила попытки вынуть её из омута.
- Я пошла, – тихо проговорила Мака, слегка краснея и улыбаясь.
Да, она безнадёжна.
- Профессор Штейн, – робко постучалась Мака в открытую дверь. Тот перевёл взгляд от монитора на смутившуюся студентку. Как и всегда сидит, ссутулившись за компьютером, а глаза скрываются за очками.
- А, Мака, – что вы опять хотели?
-У меня к Вам разговор.
- Как всегда, присаживайся.
- Не как всегда, – это обижало. Мака надула губки в подтверждение этому и села на соседний стул, тщательно одёрнув коротенькую юбку.
Профессор снова развернулся к компьютеру, начав что-то разъяснять уже совсем осмелевшей студентке. Дабы было лучше видно экран, Мака ближе придвинула стул, подперев подбородок кулачками, смотря ему прямо в лицо. Профессора ничего не выдавало, он даже бровью не дёрнул, хотя ощущал на своей руке нежные прикосновения Маки. А внутри в нём боролись ангел и демон: нельзя поддаваться на этот соблазн – она слишком молода! И что? Она сама этого хочет! Чуть повернув лицо к Маке, Штейн лишь слегка прикоснулся губами к её губам. Это было так неожиданно, мимолётно, нежно и тем более, неправильно, что Мака улетела в поднебесье…
- Всё, потом поговорим. – Штейн предугадал неладное, если сейчас же не выпроводит Маку. Он аккуратно поднял её, уже спустившуюся с небес на землю, и стал нежно подталкивать к двери. Остатки разума, а скорее совсем наоборот, пытались отсрочить её уход, всеми силами упираясь и сопротивляясь. Они уже изрядно опаздывали, к тому же сюда могли зайти в любую минуту. Стоя позади Маки, профессор чуть приобнял её, наклонился через плечо и ещё раз, но дольше и властней, поцеловал свою студентку. Душа Маки бурлила и металась, ей хотелось, чтоб эти минуты длились дольше. Но профессор был поадекватнее и похолоднее на голову.
Они вышли из кабинета с разницей в несколько минут. Но Штейн успел заметить коротенькую юбку, скрывающуюся за поворотом. Маке нужно было выплеснуть лившиеся из неё эмоции, словно из рога изобилия. Она бежала, чтобы успеть выговориться единственному человеку в Академии, кто выслушает и поймёт.
- Цубаки! Цубаки, мне надо срочно с тобой поговорить. – Мака впопыхах вбежала в класс, быстро нашла подругу и, ни слова толком не сказав остальным, потащила в коридор.
- Э? Извините. Видимо это очень важно. – Только и успела оправдать её Цубаки.
- И что ты так хотела сказать?
-Не поверишь! Хорошо себя чувствуешь? – Мака вдохнула и выпалила. – Он меня поцеловал!
На лице у Цубаки были все признаки шока: отвисшая челюсть, глаза по пять копеек и отсутствие всякого движения. Только наличие дыхания души говорило о том, что она не скончалась от сердечного приступа.
- Эй, ты чего? – обеспокоено произнесла Мака. И правда, что тут такого? Новость как новость.
Цубаки немного встряхнулась и с самым серьёзным видом сказала то, что уже давно должна была сказать:
- Это твоё дело. Думай сама, но потом не смей жалеть о своём решении.
На лице Цубаки отразилась лёгкая, словно благословляющая, улыбка. А Мака сияла, как медный натёртый таз и от радости чуть не затискала Цубаки до смерти.
- Занятие уже началось. – Вот и подошёл профессор Штейн, галантно пропуская тут же подбежавшую на своё место прилежную студентку.
Цубаки задержалась в коридоре всего на секунду, прикидывая, сколько ещё её сердце сможет выдержать подобных новостей.

Когда же она в него влюбилась? Не представляет. В любовь с первого взгляда не верит. Но и без первичной симпатии никуда. Н-да, только их первую встречу уж никак нельзя назвать располагающей к близкому общению.
- Эй, Мака! Приди в себя, – одёргивающий голос напарника вернул из мира грёз.
Мака поняла, что уже несколько минут просто смотрит на профессора и – самое странное – не делает подробнейшего конспекта каждого его слова с пояснениями.
- Нормально. Я в порядке, – заметит, ведь, враньё.
- Как знаешь. – Никогда не навязываешься, за это ты мне и нравишься, но, к сожалению, не настолько сильно. Ведь мои мысли заняты другим.
Ну вот что? Что она могла в нём найти? Такая вся из себя правильная пай-девочка Мака может испытывать такое неправильное чувство? Пока разум оттеснял чувства и хоть как-то сдерживал их, всё было нормально. Нормально до тех пор, пока она снова не переводил взгляд и не напрягала слух, ловя каждое его слово.
- Так, объявляю перерыв. – Да, именно в него. Бывший Повелитель её отца (хотя бы за это стоило уважать профессора Штейна – вытерпеть такого дурака сможет не каждый), лучший во всей Академии (тоже немаловажно), да ещё их преподаватель. Но это только внешнее, а глубже понимать его Мака стала, начав после занятий заходить к нему в кабинет и вываливать целую кучу вопросов, скапливающихся за день. Поначалу он скрывался под милой улыбкой и отвечал на нелепые вопросы, надеясь, что она отстанет. Но настырности Маке было не занимать, и вот уже постоянное вылазки по любому поводу стали нормальными.
- Опять, да?! – Итак все видит, зачем же спрашивает?
- Да, – выдохнула Мака.
- Ты же понимать должна, что это не правильно, так нельзя. Представить даже вас сложно, – Цубаки как голос морали, который Мака потеряла по пути к профессору Штейну.
- А я не вижу ничего плохого и представляю, – слабый протест в защиту того, что сама не могу до конца принять.
- Это заметно. Остановись, пока всё не зашло слишком далеко!
- Ничего не будет, он же всё равно не отвечает мне взаимностью, – и вот это чистая правда, разрывающая сердце, но старалась улыбаться фальшивой улыбкой.
- Не опаздывай, – в который раз предостерегла её Цубаки. М-да, видимо Мака настолько безнадёжна, что даже подруга бросила попытки вынуть её из омута.
- Я пошла, – тихо проговорила Мака слегка краснея и улыбаясь.
Да, она безнадёжна.
- Профессор Штейн, – робко постучалась Мака в открытую дверь. Тот перевёл взгляд от монитора на смутившуюся студентку. Как и всегда сидит, ссутулившись за компьютером, а глаза скрываются за очками.
- А, Мака. – Зачарованно слушаю, как ты протягиваешь мое имя. – Зачем на этот раз пожаловала?
- У меня к Вам разговор.
- Как всегда, присаживайся.
- Не как всегда, – это обижало. Мака надула губки в подтверждение этому и села на соседний стул, тщательно одёрнув коротенькую юбку.
- Ты вроде хотела что-то сказать? – он демонстративно посмотрел на часы. – Перерыв скоро закончится.
- Эмм-м, ну… это, – сосредоточься! Даже глаза отвела.
- Людям принято говорить важные вещи в лицо. – Этот спокойный и размеренный тон порой раздражал.
- Что тако… – сейчас произошло извержение вулкана, взорвалось солнце, столкнулись две галактики и проще: поцелуй преподавателя и студентки, – ого…
Это было так неожиданно, мимолётно, нежно и тем более, неправильно, что Мака тут же раскраснелась ярче помидора. А её мысли напоминали кипящий чайник.
- Всё, потом поговорим. – Штейн предугадал неладное, если сейчас же не выпроводит Маку. Он аккуратно поднял её, ещё отходившую от произошедшего, и стал подталкивать к двери. Но остатки разума, а скорее совсем наоборот, пытались отсрочить её уход, всеми силами упираясь и сопротивляясь. Они уже изрядно опаздывали, к тому же сюда могли зайти в любую минуту.
- А так? – Штейн наклонился через плечо и ещё раз, но только дольше поцеловал самую упорную студентку. А пока Мака снова приходила в себя, он вывел её из кабинета, выйдя минутой позже, когда короткая юбочка уже скрывалась за углом. Мака бежала, чтобы успеть выговориться единственному человеку, кто выслушает и поймёт.
- Цубаки! Цубаки, мне надо срочно с тобой поговорить. – Мака впопыхах вбежала в класс, быстро нашла подругу и, ни слова толком не сказав остальным, потащила в коридор.
- Э? Извините. Видимо это очень важно. – Только и успела оправдать её Цубаки.
- И что ты так хотела сказать?
- Не поверишь! Хорошо себя чувствуешь? – Мака вдохнула и выпалила. – Он меня поцеловал!
На лице у Цубаки были признаки шока: отвисшая челюсть, круглые глаза и отсутствие всякого движения. Только наличие дыхания говорило о том, что она не скончалась от сердечного приступа.
- Эй, ты чего? – обеспокоено произнесла Мака. И правда, что тут такого? Новость как новость.
Цубаки немного встряхнулась и с самым серьёзным видом сказала то, что уже давно должна была сказать:
- Это твоё дело. Думай сама, но потом не смей жалеть о своём решении.
На лице Цубаки отразилась лёгкая, словно благословляющая, улыбка. От этого Мака на радостях чуть не затискала Цубаки до смерти.
- Занятие уже началось, – вот и подошёл профессор Штейн, галантно пропуская тут же подбежавшую на своё место прилежную студентку.
Цубаки задержалась в коридоре всего на секунду, прикидывая, сколько её сердце сможет выдержать подобных новостей.