Твой вагончик в лесу, и все так неожиданно и, в то же время… лично я ждал этого уже давно.
- Знаешь, я совсем не умею… ни с кем не пробовал… – ты шепчешь, когда дыхание в легких заканчивается, и мы разрываем поцелуй.
- Не верю, что такой красивый парень, как ты, никогда ни с кем не целовался, – я улыбаюсь, хотя внутри мне больно, а на губах остается твой особый запах и вкус – что-то похожее на безнадежную, утекающую сквозь пальцы красоту короткого зимнего заката. Это безумно красиво – и совершенно безвыходно. Как и этот закат, ты умираешь быстро и неотвратимо.
- Ты же знаешь, я не выношу, когда до меня дотрагиваются, – ты, словно опровергая свои слова, притягиваешь меня к себе, прижимая одновременно и крепко, и робко. – Но к тебе это не относится. Я просто ждал тебя, Михару.
У меня сердце начинает колотиться быстро-быстро. Когда ты вот так, тихо произносишь мое имя прямо мне в лицо, мне кажется, это какая-то особая, небывалая магия, куда там Шинрабансё!
Я подношу твои руки к лицу и целую синеватую кожу, чувствуя, как ты, вздрогнув, пытаешься отнять у меня тонкие кисти.
- Не надо… это же… тебе не противно? – вырывается у тебя, а я с болью прижимаю твою ладонь к губам снова.
- Мне приятно, неужели не видно? – я сержусь, но держу себя в руках. Ну, не могу я на него наорать, обозвать глупым дураком и объяснить, что он несет полную чушь! Только не Йойте! Поэтому мне ничего не остается, кроме как прижать его руки к своей груди и поглаживать их, убаюкивая, как ребенка. – Йойте, разве ты не чувствуешь, что мы… мы же похожи! Ты – настоящее, то, что внутри, и этого не отнять и не забыть! Я люблю тебя.
Слова звучат совершенно обыденно, но я знаю, что так и должно быть – ты, как никто другой, заслуживаешь их. А больше того – чувств, которые стоят за ними. Я, и вправду, люблю. Меня колотить начинает, когда я просто смотрю на тебя, чего уж говорить о прикосновениях. Вот и на поцелуй я решился сам, думал, Йойте отстранится и приведет этим в чувство меня, остановив мое сумасшествие, а он… Говорю же, мы с ним – как одно целое. И мыслим одинаково, и хотим целоваться, и целуемся…
Ты поражен моим признанием, я вижу… и счастлив. Йойте… да я весь мир переверну, лишь бы так вот смотрел на меня, как сейчас!
- Ты не умрешь, ни за что не умрешь, понял? – я упираюсь головой тебе в грудь, стараясь удержать злые слезы. – Не позволю тебе умереть от какой-то там киры. Я помню, мне говорили, что моя техника сильнее, она может помочь. И не спорь, я все равно сделаю это! – я чувствую, что он собирается что-то сказать и прерываю его заранее. Не хочу опять утонуть в безнадежности синих глаз. – Ты просто скажи – ты согласен? Я попрошу фею, она сделает, она сказала, что я должен сам желать, а я этого хочу больше всего, но… ты примешь мою помощь?
Ты напряженно раздумываешь, нахмурив высокий лоб, в твои руки сильнее сжимаются у меня на плечах.
- Это опасно! – изрекаешь ты через минуту. – И тебе будет больно. Я не хочу. Я тоже тебя люблю.
Это ты ответил на мое признание?
- Мне больнее сейчас, – я говорю так тихо, что сам себя не слышу. Но ты разбираешь мой шепот, я знаю. – Мне намного больнее сейчас, пойми. А, если ты умрешь, думаешь, моя боль будет меньше, чем, если я воспользуюсь этой Шинрабансё? Так вот, ошибаешься! Только эта боль будет длиться всю жизнь. Ты так хочешь, Йойте?
Чувствую, что голос становится злым, а на глаза слезы наворачиваются, но ничего не могу с собой поделать. Мое сопение носом такое громкое, что, наверное, слышно на десяток метров от твоего вагончика, где мы сидим.
Ты внезапно кладешь свою голову мне на плечо и тихо смеешься, оставив меня в полном обалдении – я никогда не слышал твоего смеха до этого. Ну, так и причин веселиться у тебя особо не было. А сейчас?
- Мне весело, потому что ты рядом. Когда человек счастлив и за него так переживает тот, кто ему дороже всех на свете – то хочется смеяться, – ты объясняешь, как маленькому, но мне сейчас наплевать.
Мы опять одновременно тянемся друг к другу губами. Второй раз целоваться уже выходит лучше и не так неловко. И еще нежнее. И это несносное существо хочет, чтобы я добровольно от такого отказался и смотрел, как он умирает? Не будет этого!
Мы еще долго сидим здесь, а я давлю на тебя, уговаривая, угрожая и целуя.
Через какое-то время мы покидаем вагон и идем перекусить. Ты голоден, я знаю, твоя проклятая техника тянет из тебя слишком много энергии. Я держу тебя за руку, крепко сжимая ладонь своей. И я доволен. Пусть ты сопротивлялся и спорил, пусть отказывался наотрез, но я дожал тебя. Я упрямее, Йойте, ты теперь знаешь.
Я слегка улыбаюсь, все же стараясь сохранить недовольное и неприступное выражение лица. Чтобы ты не вздумал опять спорить. Тебе пришлось согласиться на мое предложение, я, оказывается, умею убеждать. Хотя… ну кто устоит перед диким упрямством и поцелуями. Я бы не смог. А мы с тобой, как я уже говорил, похожи. Значит, и ты не смог бы, нечего было ерепениться, все равно сдался, как миленький!
Я знаю, что не умею пока обращаться со своей техникой. Знаю, что будет ужасно трудно заставить её вылечить Йойте. И так же точно знаю, что сделаю это. Ради нас и ради того, чтобы мы вот так же рядом шли не важно куда и держались за руки.
Я удержу тебя… для себя. Любовь всегда эгоистична, но в данном случае, это не имеет никакого значения. Мы же похожи, значит, и ты меня спасешь. Тем, что останешься рядом.

Я не позволю тебе умереть. Я не хочу жить в мире без тебя.
Я даже готов использовать эту проклятую Шинрабансё, только бы вылечить тебя.
Боль рвется изнутри, заставляя прикусывать губу до крови. Но я не покажу её – ты и так столько пережил. Не хочу, чтобы тебе было больнее, чем есть.
- Йойте, будешь чай? – спрашиваю, беззаботно улыбаясь.
Ты киваешь, пристально глядя мне в лицо ослепительно синими глазами. Не смотри так, не смотри, иначе я сейчас сорвусь…
- Да, каркаде, если не сложно.
- Сейчас заварю, – убегаю на кухню и долго, не мигая смотрю, как кружат чаинки в алой воде.
- Михару, все в порядке? – слышу легкое беспокойство в твоем голосе, окликающем меня.
Да, я что-то задержался… Но я не могу не отсчитывать дни, часы и минуты, что отмерены нам с тобой в реальном мире вместе. На месяцы рассчитывать не приходится. И все равно, каждый раз, думая о тебе и твоей неизбежной смерти, я безумно, безрассудно и безоглядно, хоть на мгновение, но испытываю абсолютную веру в то, что ты выздоровеешь. А твоя смертельная энергия «ки» исчезнет, и с тонких кистей сойдет эта синева, глядя на которую мне каждый раз хочется спрятаться в каком-нибудь медвежьем углу и побиться головой об стенку. Так, чтобы наверняка вырубиться и больше ничего не чувствовать. А потом открыть глаза и узнать, что ты здоров и все эти нелепицы о твоей скорой смерти – дурацкая шутка или страшный сон.
- Вот, возьми, – протягиваю твою любимую чашку и мимолетно, пока ты занят чаем, осторожно приглаживаю выбившуюся черную прядь у тебя на затылке. Ты мягкий и такой… нежный-нежный. Хочу все время ощущать эту трогательную мягкость под руками. – Он горячий… осторожно…
Осекаюсь, беспомощно ругая себя самыми последними словами – твои руки почти потеряли чувствительность, хоть кипяток на них лей – не почувствуешь. Единственное, на что ты способен – это долгое монотонное вязание, которое хоть как-то скрадывает скучные часы твоего одиночества, когда я и все мои друзья в школе, и ты предоставлен сам себе.
- Спасибо, Михару, – ты говоришь так тихо, что я еле различаю твой голос.
- Ну, ты чего? – бурчу, пытаясь сгладить неловкость. – Я нам обоим сделал. Да ты и сам бы мог, просто, зачем тебя от дела отрывать?
- Да, – ты киваешь, соглашаясь с моими словами, хотя знаешь, что я вру. И врешь сам. – Конечно, мог бы. Но я считаю ряды.
Ты безразлично смотришь на кипенно-белую полосу шерстяного полотна у себя на коленях.
Эта ослепительная белизна почему-то становится последней каплей. Я бросаюсь на колени перед креслом и глухо, безнадежно рыдаю, уткнувшись в твои колени.
- Йойте, я не хочу… я думал, что смогу уважать твое желание и отпустить, но… я такой слабак… не хочу, чтобы ты умер, не хочу…
Вжимаюсь в тебя лицом, хочу спрятаться, забиться в твои руки, которые так мягко обнимают меня, прижимая к себе неожиданно сильно.
- Михару, ну что ты, не надо…- голос, обычно спокойный и отрешенный срывается и я, приподняв зарёванное лицо, с изумлением вижу, что твои волшебные глаза блестят от готовых пролиться слез. – Ты же знаешь, мы ничего не можем сделать…
Гладишь меня по голове, утешаешь, а сам вот-вот расплачешься, я же вижу. И это твое «мы» становится для меня в этот миг откровением и надеждой. Правильно, есть «мы», а не «ты и я», значит, на двоих разделить твою боль возможно! Для меня сейчас нет ничего невозможного! И без всякого там Шинрабансё!
- Йойте, помнишь, ты обещал мне, что не умрешь, пока я не разберусь с этой проклятой техникой? – требовательно смотрю тебе в лицо.
Ты растерянно киваешь, не понимая, к чему это я говорю.
- Так вот, я с нею так и не разобрался, так что – твое обещание в силе, понял? – напираю изо всех сил, а сам в отчаяние вижу, как грустнеют твои глаза.
- Михару, ты же сам знаешь… – огорченно умолкаешь, глядя на меня извиняющимся взглядом. – Я не знаю, зачем… я не уверен, что в будущем для такого, как я, вообще нашлось бы место…
И тогда я, полностью отчаявшись, делаю совершенно постыдную вещь – обхватываю красивое бледное лицо обеими руками и прижимаюсь ртом к его губам. Совершенно не умею целоваться, но… Йойте, судя по всему, тоже не имеет опыта в этом деле, поэтому стыд за свою некомпетентность мгновенно превращается в искреннюю, всепоглощающую нежность, которую я пытаюсь донести до Йойте своими нелепыми прикосновениями. Он поражен, но… он не сопротивляется? Более того, я чувствую, как его губы дрожат, отвечая мне так же робко. И я ощущаю, как во мне ослепительным фейерверком взрывается теплое пушистое счастье от того, что Йойте чувствует то же самое.
- Сора, – шепчу я его настоящее имя, прикрыв глаза, продолжая целовать. – Ты говоришь глупости… твое место – рядом со мной. У нас одно место в этом мире, один маленький кусочек времени и пространства на двоих. В одиночку там не выжить. Поэтому, живи, Йойте, живи… для меня. А я буду жить для тебя…
- Михару, – выдыхаешь прямо в мои губы. – Я… буду… жить…
А я удовлетворенно киваю про себя – конечно будешь, мой Йойте… Сора…
Правильно, Сора – значит «Небо». Ты – мое небо и мир под ним.
Теперь я знаю, что попросить у этой несносной Шинрабансё так, что она даже и не пикнет. А ведь придется исполнить, потому что это будет целиком и полностью только мое самое сокровенное желание!

За окном стоял солнечный день. Теплый, сладкий ветерок задувал в комнату, выманивая на улицу и приглашая на неспешную прогулку. Райко сладко зевнул и посмотрел на часы. 15:41. И 12 билетов из 44 выучено. До экзамена два дня, точнее полтора: сегодня и завтра. «Караул», – подумал юноша и не спеша потянулся, глубоко прогибаясь в спине.
- Что у нас тут? Тринадцатый билет, ага. Материя и форма ее существования. Интересно-интересно, – разговоры «мы говорим сами с собой» у Райко были широко в ходе, по крайней мере, на самые ужасные дни в году, называемые сессией. Все – от Раймей вплоть до Йоите – обходили бедного юношу стороной, якобы ссылаясь на то, что к экзаменационной подготовке нужно подходить ответственно и серьезно и не отвлекаться на посторонние дела. На самом деле все просто напросто не хотели попасться под руку несчастному студенту и быть загруженными заумными фразами о бренности бытия и прочей хер… и прочих вещах. Ах да, тот самый злосчастный экзамен был по философии, и юноша все никак не мог понять, что это предмет делает в списке среди других им сдаваемых. Нет, конечно, умом он понимал, что философию необходимо знать хотя бы на базовом уровне для общего развития и бла-бла-бла, но… сейчас юноша мог придумать сотню таких «но» в форме достаточно весомых аргументов. Хотя опять же не ему переделывать систему образования; у него задача несколько другая.
Райко потер глаза. Голова пухла от обилия информации. В памяти смешались десятки имен, годов, концепций, моделей и фраз. И это была только четверть! Нутро призывало все послать нах… кхм… немного отдохнуть, сходить до кухни, покушать супчик, попить чай с пирожками, помечтать, а потом еще…
- Райко, стоп! Никаких нам покушать/попить чай. Сейчас мы будем благоразумны и выучим этот чертов билет. И нам даже не лень. Да-да.
Он вскинул голову и с мнимым энтузиазмом принялся разбирать лекцию.
- Первая т. зр. на м. имела синкретичный характер. Субстрат и субстанция были слиты, – он поднес копии еще ближе к носу, пытаясь разобрать мелкий почерк своей великодушной однокурсницы. – Субстрат – это вещественная составляющая предмета. Вещественная составляющая значит, ага, вижу-вижу. Та-ак, а субстанция у нас это…
В открытое окно влетел большущий шмель и, сделав несколько кругов сначала по комнате, а потом и над головой Райко, сел на лампочку. Юноша отвлекся, и все это время внимательно за ним пронаблюдал.
«Вот сейчас он подлетит ко мне и ужалит в нос или в глаз, и мне позволят не сдавать экзамен! Ведь достойный обмен получается: я получаю опухшее лицо, но зато роспись в зачетке».
Он поморщился.
- Нет, оно того не стоит. Ладно если еще в руку укусит, ну куда ни шло. Но я ж не хочу глаз с синяком! Лучше выучу.

***
- Я устал, – чуть ли не торжественно промолвил розоволосый юноша и, немного подумав, поплелся на кухню. На выходе из комнаты он глянул на себя в зеркало, отмечая наличие синяков под глазами и отросших корней волос.
«Сдам экзамен, в этот же день покрашусь», – и хихикнул своему отображению.
На кухне сидели Раймей и Гау и что-то бурно обсуждали.
- Что лентяйничаете, детки? Я хочу такое же беззаботное лицо, не обремененное интеллектом, – он усмехнулся и зевнул, – Ну почему я уже не школьник? А-а.
Он открыл холодильник и придирчиво обвел содержимое взглядом. Выудив оттуда пакет молока, мельком посмотрел на его дату.
- Не просрочено даже. О.
Затем залпом выпил один стакан и облизнулся.
- А теперь учить-учить.
В гостиной тихо работал телевизор. Райко остановился у входа и присмотрелся. Михару с закрытыми глазами лежал головой на коленях у Йоите, а тот нежно перебирал его волосы, пропуская черные пряди сквозь пальцы. Они перекидывались редкими фразами, и Йоите улыбался.
Райко невольно засмотрелся. Эта картина завораживала своим спокойствием и еще чем-то необъяснимым. Юноша не стал подбирать определение, боясь спугнуть в сознании это неосязаемое легкое чувство. Даже не чувство – расплывчатый образ.
«Какие все расслабленные-то. Черт, почему мне еще СТОЛЬКО учить?»

Когда-то в детстве Йоитэ говорили, что чем сильнее ты привязан к человеку, тем больше времени тебе хочется проводить рядом с ним. Ему нравилось быть рядом с Михару, нравилось, когда его время от времени навещал Райко и Гау, а еще – друзья Михару, они были хорошими людьми. С Юкими Йоитэ хотелось провести совсем немного времени – месяц или два, или сколько там ему оставалось?
***
Иногда Юкими не бывает дома по нескольку дней.
- Командировки, – говорит он, устало оседая в кресло. – Ненавижу командировки.
Включает компьютер и вяло ворчит, что редактор-де совсем оборзел и статью принимать не хочет. Открывает окошко ворда и начинает набирать текст. Шелест клавиш постепенно изгоняет из квартиры тишину, становясь все громче. Йоитэ кажется, что они вот она, борьба звука происходит в воздухе со всеми атаками и контратаками, складываясь в узорчатую вязь. Оставляя за собой след из молчания, тишина отступает, а шорох клавиш разливается в воздухе, как мелодия пианино, подгоняемая бормотанием Юкими.
- Ты как тут? Ел?
- Да.
Короткие диалоги, только по делу.
- Через три дня нам ехать на задание.
- Хорошо.
Иногда – лимонад. Обязательно лимонад. Порой Йоитэ не может разобрать слова Юкими или почувствовать, горячая вода в кружке или холодная, но он помнит этот запах – воды с лимоном. Для Йоитэ запах начинает звучать короткой тишиной – перерывом в бою между звуком клавиш и молчанием.
Кроме лимонада и компьютера бывают длинные разговоры, но Йоитэ в них не участвует. Это Юкими разговаривает сам с собой. А может, с кем-то еще, например, со своим редактором или с Хаттори. У редактора он отвоевывает время на то, чтобы написать статью, а у лидера Кайросю – время жизни Йоитэ. Просит отложить задание или послать кого-то другого, приводит доводы, большинство которых тонут в шуме и гуле, и не достигают слуха Йоитэ. При встрече с Хаттори, Юкими как всегда будет молчать и согласно кивать, глотая собственную гордость.

Юкими слишком добродушен. Он подбирает собак и кошек, любит свою журналистскую работу и свою сестру, любит смотреть футбол по выходным, заглядываться на девушек и готовить. Любит готовить для Йоитэ и поить его лимонадом, который и не лимонад вовсе, а так – кипяток с лимоном.
- Я ухожу! – Говорит Юкими и захлопывает дверь.
«Обычно он говорит, когда вернется», – думает Йоитэ и тишина снова побеждает.
Юкими возвращается поздним вечером, почти ночью. У него хорошее настроение, улыбка на лице, запах сигарет и духов на куртке и пустые карманы.
- Она дала мне телефон! Эта красотка дала мне свой номер, Йоитэ! – Едва ли не приплясывает Юкими, но Йоитэ не разделяет его восторга, смотрит непонимающе. – О, ты хоть ел сегодня? Хочешь лимонада? – Бормочет Юкими, совсем забыв о том, что в холодильнике у них ничего не осталось, и он вроде бы уходил за покупками. А в следующую минуту он на заплетающихся ногах пытается добраться до спальни и с грохотом растягивается на пороге, споткнувшись, бормочет, что зря он, наверное, так набрался сегодня и засыпает.

Утром его будит урчание собственного желудка. Юкими находит себя на пороге собственной спальни, неумело укутанным в плед. Йоитэ, как всегда, сидит в зале. И не поймешь его – то ли он так заснул без присмотра, то ли успел уже проснуться, встать и одеться.
В благодарность за плед Юкими готовит на завтрак жареный рис с овощами по рецепту, который ему как-то рассказала Казухо. Йоитэ не различает вкуса еды, но кормить его только дешевым раменом в целях экономии Юкими не позволяет совесть. Наверное из-за совести он не может пройти мимо бездомных кошек. А вот Йоитэ кошек не любит, хотя сам похож на дикого тощего черного котенка. Чуть попробуешь прикоснуться, погладить – выпускает коготки: «Не трогай меня!»
Йоитэ ест рис, как всегда торопливо, заталкивая еду в себя, толком ее не прожевывая, как будто он боится почувствовать вкус, боится, что ощущения начнут возвращаться.
Еще Йоитэ боится того, что Юкими уйдет и не вернется, а сам он издохнет с голоду, как забытая в пустой квартире на время отпуска кошка.
После завтрака Юкими снова уходит и не говорит, когда вернется. Он начищает перед уходом ботинки и зачесывает назад волосы, поправляет галстук, становясь похожим на банковского служащего. Его снова нет целый день, а вечером он приходит пьяный. Ненадолго вернувшееся к Йоитэ обоняние начисто отшибают запахи сигарет и алкоголя, а еще – приторных духов.

Утро следующего дня Юкими проводит, вяло прогуливаясь по кухни от холодильника до плиты. Он вытаскивает на разделочный стол все имеющиеся продукты, но почему-то не может сообразить, что хотел с ними сделать. В конце концов он кидает на сковороду яйца – прямо со скорлупой, обжигает руку о чайник и проливает масло, а потом гневно ругается и решительно заявляет, что завтракать они сегодня будут в кафе у его офиса.
- Вот мы и пришли! – Радостно восклицает Юкими, усаживаясь на пластиковый стул под белым тентом с логотипом какого-то пива. Он вертит головой по сторонам, впрочем, как и всегда, оглядывается в поисках официантки, но тут его самого кто-то окликает.
Йоитэ почти не видит ее лица, оно словно в дымке, зато ее движения его настораживают. Развязная, томная, словно блудливая кошка в период течки, она сразу не нравится Йоитэ. Зато Юкими приветствует женщину, словно хорошую знакомую.
- О, Ирма! Какими судьбами?
- Мимо проходила, – мурчит она, и у Йоитэ чешутся ладони, а пальцы, уже кое-где посиневшие из-за отмершей плоти, ходят ходуном. Он сжимает их в кулаки и надвигает кепку на глаза.

Юкими не приходит домой ночевать, не возвращается и наутро. Вечером, когда Йоитэ ясно слышит бурчание собственного желудка и раздумывает о том, чтобы приготовить что-нибудь самостоятельно, в царство тишины врывается навязчивое жужжание.
Толстая муха вьется под потолком, потом подлетает к Йоитэ и садится на самый край его кепки. Йоитэ хочется усмехнуться: он пару раз видел, как по трупам ползают вот такие же мухи. Он сам живой труп, даже насекомые это чуют.
Муха снимается с кепки и летит в другую часть комнаты, хочет примоститься на экране забытого ноутбука Юкими. Прежде, чем успевает понят, что он делает, Йоитэ выпускает Киру – маленький разряд, но достаточно точный. Муха падает замертво, смешно потряхивая лапками, прижатыми к животу.

Ближе к вечеру возвращается Юкими – уставший и, кажется, пьяный. На нем нет пиджака, а галстук болтается на шее, перекинутый через плечо петлей висельника.
- Прости, Йоитэ, я сейчас что-нибудь приготовлю. – Говорит он и падает на кровать.
Юкими просыпается через несколько часов от звонка будильника и неохотно плетется на кухню, бормоча по дороге:
- Эх, ну и дела… давненько со мной такого не случалось. А Ирма-то хороша, ничего не скажешь… Нужно будет ее пробить по нашим каналам. Если чистая – кто знает, что может получиться. Эх!..

К месту выполнения задания они едут на автобусе – Юкими забыл заправить машину и бензина в ней не хватило бы даже не то, чтобы добраться до бензоколонки.
Йоитэ ненавидит автобусы и про себя зовет их скотовозами. Там много людей, они стоят плотно и прикасаются друг к другу. Поездку на автобусе Йоитэ представляет себе, словно какой-то ад. Но Юкими внезапно проходит первым, он расталкивает людей локтями и находит свободное место. У сидения висит табличка «место кондуктора, не занимать!», но на подошедшую женщину не выспавшийся Юкими так угрожающе зыркает глазами из-под сползшей со лба банданы, что она аж отшатывается.
В железном нутре автобуса пахнет потом и бензином. Люди повсюду – они наваливаются на спину Юкими, а тот наваливается на поручни, своим телом огораживая Йоитэ от гудящей полусонной толпы. А может, отгораживает толпу от Киры, которая так и пляшет маленькими невидимыми глазу молниями на кончиках затянутых в перчатки пальцев.
И когда на повороте Юкими не выдерживает давления и касается коленом ноги Йоитэ, то испуганно говорит:
- Прости, я…
- Не прикасайся ко мне. – Йоитэ поднимает ноги, упираясь каблуками в сидение, и прижимает колени к груди.
- Хорошо. – Юкими прячет глаза и кажется растерянным. – Прости.

Их заданием оказывается Ирма, вернее – ее устранение. Прямо как в дешевых Голливудских мелодрамах.
Под Кирой она смешно дергает руками и ногами, метается по полу, словно давешняя жирная муха, но Юкими заканчивает ее агонию одним выстрелом.
- Не нужно, прибереги силы. – Бросает он Йоитэ.
Кто бы мог подумать, что он сможет убить эту блудливую кошку? Видно выбирая между двумя своими питомцами, он предпочитает оставить в живых того, кто еще нуждается в его заботе.

Утром следующего дня Юкими допоздна лежит в постели, а Йоитэ идет на кухню и молча достает из холодильника яйца и подсолнечное масло. Юкими выходит из спальни, только почуяв запах пригоревшей яичницы. Глядя на Йоитэ, который удивленно смотрит на обуглившиеся останки еды, он от души улыбается.
День проходит спокойно – Юкими в полголоса ругает начальника, который попросил его написать статью в выходной и делает с десяток звонков, выуживая нужную информацию.
Вечером он вздыхает с облегчением, отправив статью, и идет за продуктами.
- Вернусь через полчаса. – Кричит он уже с порога и Йоитэ чувствует, что его мир возвращается на круги своя.
Юкими возвращается уже через двадцать минут – с двумя большими пакетами, в одном из которых звенят стеклом бутылки.
- Йоитэ, сегодня наши футболисты с Кореей играют! Надо посмотреть.
Сегодня выходной и сегодня будет футбол – вспоминает Йоитэ и медленно кивает.
Весь остаток дня Юкими тратит на то, чтобы настроить тиви-тюнет, который он купил пару недель назад взамен испортившегося прошлого. Это какая-то новая модель и в ее работе Юкими разбирается только к самому началу матча. Он притаскивает из своей комнаты, нещадно царапая пол, маленький раскладной диванчик, который на ночь для него превращается в кровать, и ставит перед «телевизором».
Йоитэ будто со стороны наблюдает, как Юкими тянет его за рукав, усаживая на диван и впихивает в руку кружку с лимонадом, а сам с громким «фык» открывает первую бутылку пива.
Йоитэ сам не понимает, когда он успел соскучиться по таким вот дурачествам напарника, но он послушно потягивает лимонад и пялится в мерцающий экран компьютера, почти не моргая – даже когда за окном становится совсем темно и от светящегося пятна монитора болят глаза.
Его даже немного увлекает беготня игроков по полю, а гул трибун напоминает тот шум, в который иногда превращается голос Юкими. Йоитэ не отшатывается, когда Юкими, сам, должно быть, того не замечая, касается ладонью его колена и тут же вскакивает:
- Гол! Нет, ты это видел? Наши забили! Забили!
К концу матча Юкими открывает последнюю бутылку пива, он уже порядком пьян и его глаза говорят честнее слов – о том, что никакие голы его сейчас не интересуют, что он хочет забыть, хочет впредь не вспоминать.
Канал прекращает транслирование гимном Японии, растянув по всему экрану изображение национального флага с хризантемой, а Юкими сидит, уныло свесив голову.
- Я и подумать не мог, что она из этих идиотов… – Он вздыхает. – Кто-нибудь время от времени подбираются к миру Набари, правдолюбцы хреновы. Она журналистом была, как и я. Хотела всем рассказать про нинзя, про Кайросю, Бантен, остальные деревни, про Шинрабансе… А я думал, я ей нравлюсь. Ты знаешь ведь – Казухо замужем, вот и мне тоже… семью хотелось. Чтобы не закончить свою жизнь холостяком в окружении кошек. – Он усмехнулся и сделал последний глоток. – Извини.
Йоитэ думал, что на этом вечер и закончится, а назавтра Юкими будет как всегда ворчать на редактора и клацать клавишами ноутбука, но тут его вдруг опрокинули на диван и начали целовать. Йоитэ не был уверен, что это называется поцелуем и, наверное, из-за шока ничего не предпринял.
Юкими приподнимается на локтях, тяжело дыша, и выжидательно смотрит на Йоитэ. Кепка с того свалилась, глаза потемнели из-за расширившихся зрачков, а брови недоуменно нахмурились.
- Извини, – повторяет Юкими, отводя глаза. – Я просто… Извини.

Утром Йоитэ встает поздно. Он надевает длинную водолазку на голое тело и выходит на кухню, где, напевая себе под нос, готовит завтрак Юкими. Бренчит посудой и со стуком помешивает что-то на сковороде деревянной лопаткой.
- Хэй, Йоитэ, сегодня воскресенье! Давай сделаем утку по-пекински?
Полный решимости привлечь к процессу напарника, Юкими берет со стола миску с тестом для блинчиков, которые он хотел сделать на десерт. Было немного боязно, казалось, что Йоитэ сейчас поднимет руку и нацелится в него Кирой, но Йоитэ стоял не шевелясь, неловко опираясь плечом о косяк и невозмутимо глядя на Юкими.
- Вот, это будет у нас к чаю. Помешай, пока я займусь уткой, хорошо?
- Хорошо. – Йоитэ покорно принимает из рук напарника довольно увесистую миску.
- Была не была, – выдыхает Юкими и коротко чмокает Йоитэ в губы.
Венчик выпадает из миски, заляпав брызгами теста стену, голые ноги Йоитэ и домашние штаны Юкими, следом за ним из онемевших внезапно ладоней выскальзывает сама миска и с грохотом катится по полу, набивая вмятины на свои металлические бока, а тесто растекается непрозрачной лужицей.
Юкими запоздало думает, что завтрак наверняка пригорит и целует Йоитэ еще раз – уже по-настоящему. И чувствует себя стариком, который настолько любит своих подобранных кошек, что готов сделать для них что угодно.
- Не трогай…

Конец.

Жил-был мальчик Юкими. Когда вырос, он пошел работать журналистом, а в тайном мире стал шиноби Кайросю. Но на этом его история не кончилась.
Жил-был мужчина Юкими. Однажды так случилось, что он потерял очень дорогого человека и правую руку. Но и на этом его история не кончилась.

Все у него в жизни было нормально. Работа и дом, семья. Хотя Кайросю и перестало быть его семьей. Юкими по-прежнему работал журналистом, но теперь на дому. У него по-прежнему была сестра и друзья.
По вечерам становилось иногда тоскливо, он не мог лечь спать рано – бессонница разбивала мысли, путала их в сплошной клубок, Гордеев узел, который невозможно было разрубить. Поэтому он работал. Набивать статьи одной рукой было поначалу неудобно, но со временем он привык. Так и шутил про себя, говорил, что уделает любого сопливого журналиста одной левой. Несложно, учитывая, что правой руки у Юкими уже давно не было.
Вечером квартиру наполнял гул стучащих о клавиши пальцев, а утром – громкое посапывание. Сон смаривал уже совсем ничего не соображавшего Юкими. Ему снились колонки текста с мигающим в конце строки курсором. Иногда снился редактор, грозно помахивающий только что набитой статьей и требовавший писать объяснительную – Юкими иногда путал имена.
Казухо здорово помогала: наведывалась по вечерам развеять скуку разговорами и готовила – Юкими это делать было сложновато.
Он выбалтывал ей все последние новости, обсуждал выпуски телешоу и спрашивал украдкой, как там дела в Кайросю.
Причудливая трель звонка раздалась как всегда между пятью и шестью вечера, для Юкими это было скорее утро или даже середина дня. Он поплелся в прихожую, оставив стакан лимонада на рабочем столе рядом с неровно гудящим компьютером.
- Иду, иду, уже почти дошел.
В глазок Юкими не глядел – он не ожидал в такое время никого кроме Казухо, но за дверью стояла не она. Молодой человек с черном френче – как раз по погоде – и бежевом берете. Он прятал ладони в перчатки и равнодушно смотрел прямо перед собой. Дыхание на секунду перехватило: а что, если?..
- О, Михару? Какими судьбами?
Рокудзе снял берет, стряхнул с него снег и коротко поклонился в знак приветствия.
- Добрый вечер, Юкими-сан. Можно зайти?
- Конечно…
Юкими открыл дверь пошире и развернулся на пятках, досадуя. И почему он все еще помнит этого паршивца, который отнял столько нервов и времени?
- Заходи, гостем будешь.
Михару завозился в прихожей, снимая ботинки.
- А ты вытянулся. – Сказал Юкими и тут же осекся: ну что такого странного в том, что мальчишка прибавил в росте за столько то лет. – Как поживаешь?
- Мне кажется или вы мне не рады?
- Ну, как тебе сказать. Просто не ожидал увидеть. С чего такое внимание?
Юноша пожал плечами, вслед за хозяином проходя в теплое нутро квартиры. Развешанные по стенам вырезки из газет, фотографии, календари с кошками. Похоже, Юкими ничуть не изменился.
- Хочешь лимонада?
- Не откажусь.
Юкими потратил некоторое время на то, чтобы найти вторую кружку. Вот хоть убей, не помнил он, куда ее задевала Казухо. Кружка нашлась в машине для мойки посуды.
- Ну, рассказывай, как жизнь молодая. – Следом за двумя дольками лимона в кружку отправились две ложки сахара, полился кипяток из чайника.
- Нормально. Учусь, работаю.
- Хех. Интересно, куда же взяли такого прохиндея?
- В Кайросю.
- А, вот оно как. – Кружка была уже почти полна.
- Вы не скучаете по нему? – В лоб спросил Михару.
Рука Юкими дрогнула, кипяток пролился на стол, а потом и вовсе плеснул на штаны.
- Твою мать!..
Когда инцидент исчерпал себя, а штаны были сменены на длинный халат, Юкими вновь уселся в свое такое знакомое кресло и устало опустил глаза.
- Ты за этим приходил, маленький чертенок? Чтобы разрушить мою квартиру?
- Не совсем. – Взгляд Михару, как всегда, ничего не выражал. Как всегда, сколько это «всегда» помнил Юкими. – Я хотел предложить вам вернуть руку.
В комнате повисла напряженная тишина.
- Убирайся отсюда.
Михару молчал.
- Убирайся, слышишь! Не желаю иметь с тобой ничего общего.
Рокудзе почти никогда не оправдывался, но его слова подозрительно походили на попытку искупить свою вину.
- Вы потеряли ее из-за меня, вот я и подумал, что я должен возместить ущерб. Теперь я умею пользоваться Шинрабансе и…
- Заткнись! – Юкими сжал пальцы на подлокотнике кресла. – Ничего не желаю слышать. Убирайся отсюда, где выход ты знаешь.
- А еще я подумал, что вы скучаете по Йоитэ. И хотели бы его увидеть.
Юкими почувствовал, что силы разом покинули его. Ничто не имело значение – ни позорное изгнание из Кайросю, ни унижающее существование калеки, ни работа, в последние четыре года заменявшая ему жизнь. Подмывало просительно заглянуть в бесстыжие зеленые глаза в надежде найти там подтверждение: Михару и правда может его вернуть, и правда может вернуть Йоитэ назад.
- Знаешь, потерять правую руку – это довольно обидно, особенно когда ты правша.
- Я…
- Не перебивай старших, пацан. Так вот, ощущения просто отвратительны. Она болит, когда ее нет. Ты не можешь ею ничего сделать, потому что ее просто отрезали – это ясно, но по привычке хочешь взяться ею за дверную ручку, кружку или пистолет. И, клянусь, если бы он у меня был, ты бы здесь не сидел!
Юкими замолчал, переводя дух и, вздохнув, продолжил.
- Так вот, она отмирает, раны затягиваются, но ты все равно чувствуешь, что ее нет. Каждую секунду, даже если уже думал, что привык к этому. Я думаю, я привык к тому, что Йоитэ нет. Но легче от этого не становится – он по-прежнему остается моей правой рукой. Его нет, а там, где он был, все равно болит. Его не хватает. Ты спросил, скучаю ли я. Конечно, черт возьми, скучаю! И всегда буду скучать, хотя и не понимаю, почему так привязался к этому парню – он сам выбрал для себя смерть.
Они замолчали. Если бы только можно было молчать в унисон, именно так они и молчали – досконально понимая чувства друг друга, перебирая в памяти припорошенные снегом давно минувшей зимы воспоминания.
- Шел бы ты, оставил старика в покое – мне еще статью писать, а с моей скоростью это, знаешь ли, не быстро делается.
- Тогда позвольте, я помогу вам. – Улыбнулся Рокудзе своей отсутствующей улыбкой.
- Премного благодарен, но не стоит. – Пробормотал Юкими.
- И все же я останусь. Похоже, я встретил еще одного другого меня.
Юкими озадаченно вскинул бровь.
- Что ты имеешь ввиду?
- Ничего, забудьте.
Михару остался на ночь. До самого утра они вместе сочиняли статью – в голове Юкими мысли путались и сбивались, как всегда по ночам, а Михару статей еще ни разу в жизни не писал. Юкими то и дело пенял на безнадежность молодого поколения и шутил, что он всех их одной левой, а Рокудзе улыбался и прихлебывал лимонад, удачно пропуская ворчание мимо ушей.
Под утро Михару предложил как бы между прочим отправиться на прогулку. Юкими обозлился: когда он шел по улицам безмозглые прохожие глазели на пустой рукав его куртки как на какое-то чудо света, что изрядно бесило.
- До машины, я думаю, вы дойти сможете.
- Машины? Я отдал ее Казухо, мне водительские права не положены.
- При чем тут ваша машина? Я о своей говорю.
Юкими непритворно ужаснулся:
- Какой идиот допустил тебя за руль? И сколько старушек уже на твоем счету, серийный маньяк-за-рулем?
Хитро ухмыльнувшись, Михару кивком указал в сторону окна. На парковке возле дома присыпанный утренним снегопадом стоял автомобиль.
- Видите там на капоте звездочки? Вот именно столько.
- Ну и ну. А меня ты приметил как юбилейную жертву?
- Нет, Юбилейным был Тобари-сенсей, вы будете начинать новый десяток.
Юкими ухмыльнулся.
- Вот ведь чертяка. Ладно, поехали.
Михару выглядел удовлетворенным и задумчивым. Он вел аккуратно и медленно, соблюдая правила и останавливаясь на светофорах.
- Я удивлен: ты даже ни разу не проскочил на желтый. – Поднял брови Юкими.
- На ошибках учатся.
Юкими довольно рассмеялся и опустил оконное стекло, похлопывая по карманам в поисках сигарет.
- Помочь?
- Нет уж, ты за рулем.
Сигаретный дым мешался с морозным воздухом, не задерживаясь в легких.
- И куда мы едем?
- Я думал, вы сами догадаетесь.
Сердце у Юкими глухо ударило о ребра, по спине пробежал холодок, смутно напомнивший о чувстве страха.
- Ладно, другой вопрос. Зачем мы туда едем?
- Проведать Йоитэ и вашу руку. Вы сами сказали, что скучаете.
- Скучаю, но умирать пока не собираюсь.
- А кто говорит о смерти? – Надежда промелькнула в глазах Юкими и тут же ушла. – Я говорю о воспоминаниях. Закройте окно, мы приехали.
Снег под ногами хрустел не хуже битого стекла и казался таким же колючим. Знакомый дом, десяток шагов по аллее – и вот оно, то само место. На девственной пелене только что выпавшего снежного покрова не было ни следа присутствия человека. Ни отпечатков сапог, ни торчащих из сугробов пивных бутылок ни даже расчищенных дворником дорожек.
- Сегодня воскресенье, завтра новый год. Никто не работает. – Будто прочел мысли Юкими Михару. Хотя не исключено, что прочел: Энгецурин он вполне мог изучить уже после ухода Юкими из Кайросю.
- Значит, здесь, да?
Снег хрустел под ногами битым стеклом, а воздух, заточенный морозом, вонзался в легкие, колол кожу. Снежинки падали на щеки и губы, оседали на воротнике куртки, как наглые белые мошки.
- Йоитэ – кошачье имя, а коты долго не живут, знаешь ли. Лет десять-двенадцать максимум. Йоитэ прожил целых шестнадцать. Почему тогда мне кажется, что он умер слишком рано?
Вопрос не требовал ответа, Михару и не стал отвечать. Он подошел к Юкими вплотную и пытливо стал разглядывать его лицо.
- Вам никто не говорил, что у вас седина на висках?
Не дожидаясь реакции, он положил руки на плечи Юкими, обвил шею.
- Эй, пацан, ты чего?
- Ничего. – Михару невозмутимо приподнялся на носочки и коснулся губами уголка губ Юкими, чувствуя щекой недельную щетину. – Мне кажется, Йоитэ не хотел бы, чтобы вы всю жизнь были один.
- Думаешь, он хотел, чтобы я стал педофилом? – Нервно пошутил Юкими. – Оставь это. Вы с Йоитэ, конечно, очень похожи, но ты – не моя правая рука. Извини, парень.
Юкими положил свою единственную ладонь на отросшие волосы Михару и грустно улыбнулся.
– Ты – не второй он. И прекращай таскать эти шмотки, они тебе не идут. Ты – это ты.
От приглашения подвезти до дома Юкими отказался – решил пройтись пешком. Снежинки по-прежнему оседали на губах, рука заиндивела – Юкими не носил перчаток: натягивать их зубами было неудобно. Ветер прошивал на вылет не хуже пуль, он бил в лицо, отчего глаза начинали слезиться. Шмыгая носом, Юкими добрел до дома и с горем пополам справился с дверным замком, основательно исцарапав всю скважину.
Около пяти вечера Юкими сморил беспокойный сон. Снился Йоитэ, который сидел на полу, прижав ноги к груди и совсем-совсем ничего ни для кого не хотел. Даже лимонада.
Проснулся Юкими не свет ни заря – около полудня. Причиной пробуждения послужила необычно громкая трель дверного звонка. Костеря на все лады ранних гостей, Юкими поплелся к двери, натыкаясь на всю встречавшуюся по пути мебель, которой на его счастье было не так уж и много.
На этот раз за дверью никого не оказалось. Только истошное мяуканье разбивало в щепы унылый покой спального района. В картонной коробке перед порогом лежал запутавшийся в коконе из тряпок облезлый черный котенок с поломанными белым усами.
Юкими грустно улыбнулся подкидышу и поднял котенка к лицу. Тот уныло обвис в руке, меланхоличным взглядом рассматривая своего нового хозяина. Глаза у кота были голубые со смутно пробивающейся у зрачка зеленью.
- Ни за что не назову тебя Йоитэ. – Пробормотал Юкими и захлопнул за собой дверь.
Буквально за несколько дней новый жилец полностью освоился в квартире. Он любил дремать на клавиатуре и коленях, соря повсюду черной шерстью. А ел столько, что оставалось диву даваться: как такое количество еды помещается в худом кошачьем тельце?
Казухо, сперва неодобрительно качавшая головой, со временем начала отмечать, что Юкими оживает и чаще выходит на улицу – выноси на прогулки кота, который взял привычку во время гуляний не слезать с правого плеча хозяина.
Он решил прогуляться самостоятельно единственный раз и по незнанию вышел на дрогу. Водитель автобуса не успел затормозить, а Юкими успел вытащить кота из-под колес машины. Вокруг истошно визжали сердобольные женщины, водитель матерился и орал в трубку мобильного, таким образом уговаривая врачей скорой ехать быстрее.
Последняя мысль Юкими была о том, что коту наверняка придется вновь стать ничейным беспризорником, никому не нужным, потерянным и безымянным.
- Сора. – Прохрипел он непослушными губами. – Это значит «небо». Хорошее… имя…
Снежинки падали на лицо, оседали тополиным пухом на ресницах и таяли на губах, навевая мысли о пепле с выгоревшего дотла кострища.

Жил-был Юкими. Однажды он подобрал кота и назвал его Йоитэ. Однажды кот умер. А потом Юкими еще раз подарил это имя, но уже человеку. Жизнь человека оказалась не многим длиннее, чем у кота.
Жил-был мальчик Юкими. Жил-был мужчина Юкими. И все у него в жизни было нормально, пока он не умер.
Жил-был мальчик Михару. Жил-был кот с небесным именем…

В дверь вежливо постучали и, выждав безукоризненную паузу, вошли. Молодой мужчина в светлом костюме с белыми волосами и алыми глазами, навевающими мысли о том, что он альбинос.
Михару наклонил голову, разглядывая гостя.
- Коичи? Привет, как ты?
- Все в порядке. – Айзава поправил очки на переносице. – Пришел с отчетом.
- А… Ну, докладывай.
- Казухико Юкими и Кудо Сора встретились. Сора принес Юкими его потерянного кота. По странному стечению обстоятельств кота тоже звали Сора.
- Он искал Сору – он нашел Сору.
Михару улыбнулся своим мыслям и зябко положил ладони на бока горячей кружки с лимонадом.
- Думаю, с них следует снять наблюдение? – Предположил Айзава.
- Само собой. Теперь все только в их руках.
В окно светило куцыми лучами солнце ранней весны, о подоконник гулко била капель, у короля Скрытого Мира было хорошее настроение.
- Что слышно от Тобари-сансея?
- Со дня на день должен приехать из Ирландии. До сих пор не понимаю, как ты уговорил его на это путешествие.
Пальцы Михару очертили ободок кружки и задумчиво замерли на ручке. Он лукаво сузил глаза:
- Это моя тайная техника.
- Неужели работа Шинрабансе? Ты же говорил, что не станешь больше использовать ее после того случая.
Михару насупился.
- Что я, по-твоему, без Шинрабансе ни на что не способен? Я им и не пользовался.
Айзава пожал плечами.
- До сих пор понять не могу, как тебе тогда удалось оживить двоих людей.
- Я их не оживлял. Только немного изменил их истории. Когда я делал это, каждый из них еще дышал.
Укоризненно покачав головой, Коичи положил на письменный стол папку, информацию из которой Михару, по его глубокому убеждению, все равно не станет читать.
- Отчет и документы, которые ты просил. – И развернулся, чтобы уйти.
- Коичи, погоди. – Окликнул подчиненного Михару. Тот в ответ удивленно вздернул брови.
- Что-нибудь еще?
Король Скрытого Мира улыбнулся.
- Хочешь лимонада?

Жил-был мальчик Юкими. Жил-был мальчик Сора. Жил-был кот, которого пришлось переименовать в Йоитэ. И никто из них никогда больше не умирал.

Конец.

***

Каждый день, просыпаясь, Михару встает и идет в ванную. Открывает кран с холодной водой, шум которой начинает заполнять безмолвное пространство. Затем подставляет бледные ухоженные ладони под ледяную струю и поднимает глаза на свое отражение в большом, тусклом зеркале. Замирает. Его сердце начинает биться чаще и громче…
Черные растрепанные волосы, изящные черты лица, тонкие, чуть розоватые губы, длинные ресницы и… ярко-голубые глаза. Михару улыбается.
«Йоите…»
Он протягивает к зеркалу онемевшие от холода руки, на секунду опуская взгляд. Касается отражения, и иллюзия исчезает. Он смотрит на себя…в темно-зеленые и бездонные глаза. Из них текут слезы. Улыбка превращается в грусть.
Михару зажмуривается и режущей кожу водой окатывает лицо. Ее капли, смешиваясь с солеными слезами, начинают быстро скользить по гладкой поверхности и глухо ударяются о кафельный пол.
Кап. Кап. Кап.
Михару плачет. Каждое утро плачет.
«Йоите, я знаю, ты тоже плачешь».

***

Каждый день Йоите просыпается со слезами на глазах. Ночью он опять видел сон. Все тот же сон, безжалостно разъедающий изнутри, оставляющий пустую и гнетущую боль.
Плохой сон…
Страшный сон.

***

Каждый день Михару и Йоите гуляют. Гуляют по людным улицам, пустым паркам и заброшенным дворикам. Они крепко держатся за руки. Всегда. В эти моменты для них больше никто не существует. И целый мир – только для них двоих, красивый, спокойный, окрашенный теплыми цветами.
- Йоите, у тебя усталый вид. Опять видел плохой сон?
- Да.
- Ясно.
Михару никогда не спрашивал, что снилось Йоите. Знал, что тот все равно не скажет.

***

Каждый день Михару просыпается, идет в ванную, включает холодную воду. Перед глазами – остатки ночного сна. Во сне – далекое прошлое. Прошлое, где мир был только для двоих – для него и Йоите.
Он смотрит на свое отражение в помутневшее зеркало и видит Йоите.
Они улыбаются друг другу.
- Йоите, ты знаешь, я всегда хотел спросить, какие сны тебе снились…

Вместо крови по венам течет нескончаемая, убивающая боль. Все внутренности свернуты в большой ком, перекручены и связаны нитями, въевшимися в их тонкую слизистую оболочку, в месте разрезов пропитанными теплой сочащейся кровью.
Сердце. Каждый удар – будто в него вонзается короткий, острый нож. Ритмично. Раз в секунду. Тук. Тук. В это же мгновение с нервными импульсами по всему телу растекается глухая боль. Боль, не дающая умереть.
Легкие. Засоренный канал, не позволяющий набрать полную грудь воздуха. Вдохи короткие, сбивчивые, захлебывающиеся. И голос от этого хриплый, похожий на рыдания.
Желудок. Прожжен изнутри. Вместо остатков пищи переваривается едкая, тягучая кислота, оставляя незаживающие ожоги.
Кровь. Капли медленно вытекают изо рта. Без металлического привкуса. Вкуса вишни, цвета вишни. Притворяюсь, что они сладкие.
Кровь из мертвых глаз. Скатывается красивыми, изящными линиями. Их можно посчитать. Одна… три… пять… Нечетное число. Три – из одного, два – из другого. Они похожи на слезы.
Ресницы слиплись. Под ними тоже кровь, но не красная – засохшая, противного рыжего цвета. Пытаюсь ее отодрать – отдирается с кожей. Остаются легкие покраснения.
Губы бледные, до мяса прокушенные. Незащищенные. Тронутые только тобой.
Руки черные, медленно гниющие. Противно кого-либо касаться, даже самого себя.
Шея бледная, с просвечивающими изгибами фиолетово-синих линий. Хочется вцепиться в нее, расцарапать до глубоких, незаживающих ран, наблюдать, как черно-красная жидкость будет медленно стекать по бесцветной поверхности и впитываться в воротник бумажной рубашки. Хочется касаться теплой струи, смотреть, как руки окрашиваются в алый цвет крови. Липкой, засохшей крови.
Ломаю указательный палец. Слышится хруст. Но боли нет. Она и так пронизывает каждую клетку тела, поэтому отдельно не чувствуется. Палец изогнут в неестественной форме. Выпрямляю его, тоже с хрустом.
Постоянная, невыносимая боль.

Душа такая же гнилая, как и тело. Без целей, желаний и смысла. Без прошлого, настоящего и будущего. В ней царит безразличие. Ее королева – безволие. Но они не избавляют от боли – напротив, делают сильнее.
Внутри души почему-то тепло. Там живет маленький, разгорающийся огонек. Дарит свет. Прогоняет тьму. Уничтожает боль. Этот огонек – ты, Михару.
Ты прижимаешься своим обнаженным телом к моему. Наши руки – в замок. Тебе не противно. Звонкие струны наслаждения раскатываются внутри нас, соединяя в одно целое. Мы – один мир. Твоя боль становится моей. Ты чувствуешь мою, но молчишь. Терпишь.
Когда я с тобой, смерть ненадолго отступает. Будто дает мне лишнюю минуту жизни. Именно жизни. По непонятным причинам, я не хочу умирать. Хочу остаться здесь, рядом с тобой. Жаль, что никто не спросил моих желаний.

Боль, смерть – для меня пустые слова. Я их больше не боюсь.

***
Если тебя не будет, я не буду кричать в исступлении, задыхаться от нехватки воздуха и захлебываться рыданиями. На лицо не выступят пустые слезы. Глаза останутся сухими, лишь только от недостатка влаги помутнеет их ярко-зеленый блеск. Я буду подушечками пальцев растягивать уголки своих губ в линию, похожую на улыбку, думать, что она настоящая, а потом часами неподвижно стоять у расколотого зеркала, лепя из серой глины на лицо новую маску безразличия.

***
Если тебя не будет, я буду продолжать дышать. Размеренно и спокойно. Держа под контролем каждую эмоцию. Не позволяя сорваться лишнему вздоху. Не буду вспоминать твое сбивчивое дыхание на своих губах, дурманящее и успокаивающее. Мое сердце будет биться под стать дыханию. Не будет замирать в ожидании, учащаться в нетерпении. Я забуду, как наши сердца бились в унисон, складываясь в приглушенную мелодию незамысловатой песни. А мы, затаив дыхание, слушали ее звучание.

***
Если тебя не будет, я не буду вспоминать тепло твоих прикосновений, бьющее, словно ток, и заставляющее выгибаться изящной дугой, жар, исходящий от твоего ослабшего разгоряченного тела, тихие разорванные стоны, слетающие с твоих шершавых, прикушенных губ, дрожь тонких белых пальцев, медленно скользящих по моей спине, обрисовывающих ее правильный контур.

***
Если тебя не будет, я один буду подолгу лежать на сухой, желтой траве, устремив взгляд в бездонное небо, и наблюдать за движением мутных облаков, серебряной луны, сияющих звезд. Перепутаю все чувства. Буду ощущать ледяные струи дождя вместо обжигающих лучей солнца, ветер – вместо безмятежности и спокойствия, мрак – вместо ослепляющего света.

***
Если тебя не будет, я не буду замерзать зимними ночами от холода. Не буду искать желаемого тепла: с головой укроюсь двумя ватными одеялами, согрею руки своим дыханием и спокойно засну без ночных видений.

***
Если тебя не будет, я посажу маленькое деревцо в глиняный горшок. Буду заботиться о нем: поливать, протирать его мягкие листочки и взрыхлять землю. Потом перестану. Буду смотреть, как оно медленно погибает у меня на глазах, как опадают засохшие, рассыпающиеся от прикосновений листья, как от бессилия переламываются его тоненькие веточки, как оно сравнивается с сухой землей и превращается в гнилую субстанцию.

***
Если тебя не будет, я женюсь на симпатичной девушке. Буду воспитывать детей, наблюдать за их первыми шагами. Буду слушать их заливистый смех, водить в зоопарк, покупать им сливочное мороженное. А наша фотография в деревянной рамке будет со стены смотреть на окружающих улыбающимися, радостными лицами, не знающими грусти.

***
Если тебя не будет, мне не будет больно. Моя душа не расколется напополам. Меня не будет разъедать тоска, а ярость испепелять от собственной беспомощности. Я не впаду в апатию, не отгорожусь от всего мира, и не буду пытаться вернуть тебя. Оставлю все, как есть, и плавно поплыву по размеренному течению времени.

***
Если тебя не будет, я никогда не буду о тебе вспоминать. Я собственноручно убью каждую мысль, сожгу каждое воспоминание. Безжалостно вырежу тебя из своей души остро заточенным ножом. Приравняю к безразличию… И с гордостью буду смотреть на результат своего лучшего творения.

***
Если тебя не будет, я забуду слово «мы». Буду продолжать существовать, будто тебя не было.
Ты же этого хочешь, да, Йоите?

Михару достал из холодильника красное спелое яблоко, ополоснул его под ледяной водой и острым ножом разрезал на две равные части. В следующий миг за спиной послышался шум, и сильные руки заключили Михару в объятие.
- Йоите! Ты меня напугал, – от внезапного прикосновения юноша вздрогнул, но не попытался отстраниться.
- Прости, я не хотел, – прошептал Йоите и взял со стола одну половинку яблока, – Это мне?
- Ага, – кивнул Михару, повернувшись к нему лицом.
- Спасибо.
Йоите поднес яблоко ко рту и откусил небольшой кусочек. Губы чуть увлажнились. Михару неосознанно наблюдал за каждым его движением, обводя взглядом изящные черты бледного лица.
- Сладкое.
- А? – Михару поймал взгляд Йоите.
- Сладкое, – также спокойно повторил юноша и едва заметно улыбнулся. Михару улыбнулся в ответ.
Несколько минут прошли в молчании. Каждый погрузился в свои мысли и не спешил беспокоить создавшуюся тишину. Михару смотрел на Йоите завороженным взглядом. Он чувствовал его прикосновения, его дыхание. Они успокаивали и вводили в состояние полудремоты. Хотелось прижаться еще крепче, закрыть глаза и молча прислушиваться к размеренному биению сердца.
- Михару, а что дальше? – растерянно спросил Йоите, запустив пальцы в его непослушные волосы. Тот заинтересованно на него посмотрел и, немного подумав, спокойно ответил:
- Тупик, наверное. Вполне логичное завершение.
- И тебя это не пугает? – грустная улыбка.
- Йоите… – тихо, но уверенно произнес Михару, – главное, чтобы ты был рядом. Все остальное не так уж и важно.
Тот притянул его к себе и чуть слышно прошептал:
- Буду…всегда.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Одна смертельная болезнь, разделенная на двоих. Две хрупкие жизни, не имеющие друг без друга смысла. Две судьбы, красной шелковистой лентой сплетенные в одну… И больше ничто не может их разлучить.
Михару берет свою половинку яблока и аккуратно кусает…
…во рту противный вкус металла. К горлу поступает тошнота. Михару с кровью сплевывает непонятное содержимое в заржавевшую раковину. Открывает кран, набирает в мутный стакан холодную воду и залпом ее выпивает. Чувствуется легкий привкус хлорки, от которого вновь начинает мутить. Михару наклоняется над раковиной, и скудное содержимое его желудка выходит наружу.
- Черт, – произносит он в перерывах между судорожными вздохами и еще раз насильно заставляет себя откусить от неспелого яблока. Медленно разжевывает и затем резко, с болью в горле, глотает.
Осматривается по сторонам. Вокруг разбросаны недоеденные огрызки когда-то сочных, красных яблок. Некоторые из них уже давно покрылись черной плесенью, другие только начали разлагаться, постепенно окрашиваясь в темно-коричневый цвет. Под ухом жужжат надоедливые мухи, в поисках гнилой пищи описывающие круги по затхлой, душной комнате. От их беспорядочного движения начинает кружиться голова. Михару валится на стул, закидывает наверх голову и прикрывает глаза. Хочется заснуть и никогда не просыпаться. Ослабшее тело разваливается по частям. В каждую клетку воткнута острая игла. Михару наслаждается этой болью. Ведь она помогает забыться. Помогает приглушить и немного смягчить душевную боль, раздирающую изнутри острыми ядовитыми клыками, отравляющими каждую минуту бессмысленного существования.
Михару поднимает рубашку и медленно проводит бледными пальцами по большим незажившим шрамам. Где-то раны уже затянулись, и остались только засохшие кровоподтеки. Где-то порезы были открыты, и виднелись небольшие куски подсохшего мяса. Михару берет нож и, слегка надавливая, проводит им по животу. Издает тихий стон и прикусывает губу. Смотрит, как из свежего надреза медленно вытекает густая кровь. Размазывает ее по руке, а затем медленно слизывает с пальцев.
На миг в воображении вырисовывается спокойное лицо Йоите, его предсмертная улыбка и вечная печаль в синих глазах. Михару резко выдыхает:
- Йои-те… – и делает еще один, более глубокий надрез.
Со дня смерти Йоите Михару проводит эксперимент. Он хочет узнать, что умрет быстрее: разум или тело.
Огрызок яблока падает на пол, перекатывается и оставляет мокрый след…
…Михару медленно за ним наклоняется и без труда отправляет в корзину для мусора. Затем достает из холодильника еще одно, моет, аккуратно протирает кухонным полотенцем, откусывает. Все действия осуществляются на автомате, в четко запрограммированной последовательности. Это уже стало привычкой, нет, скорее нормой жизни.
Время течет как никогда медленно: можно прочувствовать движение каждой секунды. Оно оставляет пустоту в сердце и добровольно позволяет существовать безразличию.
Все чаще Михару замечает, что ему чего-то не хватает. Только не может понять чего именно.
Любви?
Нет.
Понимания?
Нет.
Тепла?
Нет.
Все в своем привычном состоянии отсутствия.
Кого?
В этом мире не для кого жить… В этом мире Йоите нет.
Когда-то больше всего на свете Михару боялся забыть, потерять себя. Поэтому мертвой хваткой цеплялся за каждое воспоминание. Сейчас страх уступил место всепоглощающему безразличию. Просто стало нечего забывать.
Михару надевает легкий плащ и выходит на темную улицу. Возле дома напротив беспорядочно мелькает тусклый фонарь, а тишину нарушает едва слышимый шелест осенней листвы. Он не спеша идет по асфальтированному тротуару, вдыхая ночной воздух. На встречу – редкие незнакомые прохожие.
Михару останавливается, поднимает голову и с надеждой всматривается в бледно-желтый месяц, будто стараясь спросить у него ответ на свой единственный вопрос. Мимо проскальзывает тень. По спине Михару пробегают мурашки, дыхание перехватывает. Он резко поворачивается… и смотрит на пустынную улицу. Нет ни единой души.
- Показалось.
Юноша грустно улыбается и поворачивает домой.
Завтра он проживет еще один такой же день.

Обычное серое утро, ничем не отличающееся от остальных – так думает Михару, когда каждый день выглядывает из своего окна на пустую улицу. В жизни темноволосого юноши вообще всегда все однообразно и обычно. Обычный завтрак, обычная прогулка до школы, обычные уроки. Ничто не волнует. Ничто не интересует. Ничто не тревожит. Один скажет – «апатия», другой – «безразличие», и оба будут правы. Все отношения сводятся к минимуму, окружающий шум вырезается из сознания. В своем мире Михару один в огромном синем море, на море вечный штиль, и ни один звук не смеет рассечь воздушные пространства бесконечного покоя. Михару не нужно разнообразие, ему просто не надоедает постоянство и бездействие.
- Рокудзе Михару-кун? – голос молоденькой преподавательницы выводит Михару из повседневных раздумий.
- Здесь, – короткий безэмоциональный ответ – и назад, в свой собственный мир. Михару поворачивает голову к окну и продолжает наблюдать за полетом одинокой птицы, провожая ее медленным равнодушным взглядом до горизонта.
- Йоите-кун?
- Здесь, – еще один бесцветный голос, пожалуй, даже более безжизненный, чем предыдущий. Если бы Михару посмотрел ему в глаза, то увидел бы во взгляде жизненную отрешенность; если бы послушал его, то уловил бы в нотках его голоса всепоглощающее равнодушие. Но юноша не замечает Йоите, не выделяет его среди толпы остальных людей. Он не знает, что тот живет на соседней с ним улице, и того, что при удачно сложившихся обстоятельствах они могли бы вместе возвращаться из школы, по дороге покупая в автомате горячий шоколад.
Для Михару не существует слова «удача», он считает его глупым, пустым и ненужным в своей жизни. Зато он верит в судьбу, и поэтому просто плывет по течению, не совершая лишних движений. Йоите тоже верит в судьбу, а еще верит в то, что ему не следовало рождаться. Но об этом Михару не знает – он не знает о Йоите ничего. Чтобы свести этих двух похожих друг на друга людей вместе, одной судьбы мало, равно как и мало одной удачи. Им нужна случайность. Но в случайности они тоже не верят.
Возможно, если бы они шли по одному, их общими силами построенному пути, они могли бы друг друга спасти.
…Каждый день по дороге домой Михару, выворачивая из-за угла, видит спину высокого темноволосого юноши, открывающего чуть скрипящие высокие ворота и заходящего внутрь.