Нисей захлопнул за собой дверь, задернул щеколду и чуть не упал от резко нахлынувшего облегчения, лишь в последний момент поймав тонкими пальцами край раковины. Бойца мутило. Перед глазами плясали мириады звездочек, в носу щипало, к горлу то и дело подкатывала тошнота.

— Ненавижу! Ненавижу его! — прошипел Акаме своему насупившемуся отражению с изломанными от боли бровями и перекошенным в язвительной ухмылке ртом. — Да как он вообще мог такое сказать?!

Нагнувшись к раковине, Нисей искренне надеялся, что его, наконец-то, вырвет и тогда ему может быть полегчает, но... желудок ни в какую не желал расставаться с пищей, несмотря на все старания юноши. Чертыхнувшись, Акаме оставил это бесполезное занятие и начал стягивать с себя одежду, бросая ее на пол. На сердце было мерзко, пусто и одиноко. Слова, брошенные Семеем с издевательской улыбкой на лице, выжигали душу изнутри, заставляя ее корчиться в агонии. Юноша дернул ручку, включая душ, и заполз в ванную, подставляя свое тело под упругие струи.

Я подарю тебе ушки только тогда, когда ты станешь лучшим из Бойцов...

«Ну что за глупости?! Разве так можно? — возмущенно думал юноша, до крови закусывая губу и до побеление костяшек пальцев сжимая кулаки. — Выходит, что да. Можно. Только... уже не нужно, — обессиленно прислонившись к холодной кафельной стене и при этом даже не поморщившись, он тяжело вздохнул, закрывая глаза. — Да и как может быть нужной самопродажа? Ты мне — я тебе. Деловые отношения, основанные на взаимной выгоде. Только... при этом... никакой любви».

На ум почему-то пришла сцена из далекого детства, когда он еще играл в фантики. У чужого мальчишки была потрясающая обертка с изображением расправившего крылья феникса. Красивая. Сначала тот попросил за нее два фантика с рыжей белочкой, на что ему были предложены все фантики, которые у Нисея тогда оказались с собой. Мальчишка задумался, засомневался, а потом не отдал обертки с фениксом. Решил оставить себе, осознав ее ценность, но... фантики это просто фантики. Какими бы красивыми они ни были, на них не купить еды, ими не оплатить проезд, взамен них не завести друзей.

— Я буду тебя целовать за каждый выигранный тобой бой, — передразнивая интонации Жертвы и кривляясь, произнес Акаме, медленно опускаясь на самое дно, сворачиваясь в достаточно широкой ванной по-кошачьи клубком. — Тьфу! Не нужно! Слышишь?! Так — не хочу! И не буду...

Глаза щипало от навернувшихся слез. Хрупкое тело чуть подрагивало от едва сдерживаемых рыданий. По щекам тонкими ручейками текла вода из душа, хлестала спину и плечи, забиралась в нос, полностью заложило левое ухо. Только здесь, пока слезы при всем желании нельзя было отличить от водопроводной воды, Нисей мог плакать — зло, исступленно, проглатывая очередную обиду. Там, за стенами ванной, он будет улыбаться и шутить в ответ, ехидничая и великолепно изображая, что у него в душе не осталось ничего святого. Там он будет король, а по совместительству валет и джокер при своей холодной, как льды Антарктиды, даме. Там он будет лжив от макушки до пят.

«Любят не потому, что человек для тебя что-то делает... и не из-за того, что может он в будущем что-то сделать. Любят потому, что не могут по-другому — не могут не желать прикоснуться, не могут не хотеть вызвать на любимом лице улыбку, не могут не защищать, не беречь, не успокаивать, когда больно... Зачем же все, упрощая, так усложнять? — почувствовав, что к самым ноздрям подобралась вода в наполнившейся ванной, Акаме перевернулся на спину, подставляя свое лицо под хлесткие струи. Безумно хотелось смыть с себя эту погань, эти жуткие бесчеловечные слова, казалось, отпечатавшиеся на коже. Кнут и пряник. Так просто. Так сложно. — Почему мне так не везет? Почему кошмары раз за разом возвращаются, становясь все более отчетливыми и красочными? Это замкнутый круг? Я хожу по кругу... Замечательно! Значит, впереди меня ждет агония... и ад».

Мысли, глупые мысли не хотели вылезать из головы. Одна за другой вспоминались все побежденные Пары, все поверженные им противники — Бойцы с горящими глазами, заслоняющие своими телами жмущихся к ним испуганных Жертв или, наоборот, хмурых, уверенных в себе Жертв, одной рукой прижимающих к себе Бойцов, а второй ласково их поглаживающих, ободряя. Такие разные. Такие похожие. Один Бог знал, как же Нисей их ненавидел! Жгуче. Пламенно. Каждой клеточкой своего существа. И убивал. Молча. Жестоко. Пытался насладиться их болью, как будто бы чужая боль могла заглушить его собственную, черной дырой разрастающуюся в груди и высасывающую из него последние человеческие эмоции.

Но несмотря ни на что, в его голове все равно сидели их образы — тянущиеся друг к другу губы, переплетенные пальцы рук, красноречивые взгляды. В самый последний момент перед заключительной атакой они словно нарочно демонстрировали ему близость своих отношений, свою любовь, рождая в его душе черную зависть и ненависть — обнажая его слабость. После этого Акаме уже не мог оставить их в живых...

Почему-то безумно хотелось, чтобы и в его жизни случилось нечто похожее... когда-нибудь... просто... а не по обмену, чтобы чужое плечо выбило дверь в ванную, ворвавшись в его внутренний мир, чтобы любимые руки выключили эту проклятую воду, сомкнули на его плечах кольцо своих объятий и вытащили из этого проклятого места, где нет утешения, а есть только боль и страх.

Вот оно что... Нисей усмехнулся. Даже сейчас он не переставал надеяться. Даже сейчас, когда связь исчезала у него на глазах, истончаясь, рассыпалась на отдельные ниточки, которые были такими слабыми, такими непрочными, что рвались от его собственного дыхания, таяли под ним, как мед на солнце. И вопреки всем описаниям разрыва связи больно не было. По крайней мере, не больнее обычного. Все так же пусто и тускло, тоскливо.

«Вот как оно бывает... Интересно, а видение, что я стою на краю пропасти, а на другом ее краю — Семей, тоже будет? Или нет?» — отстраненно думал Акаме, не замечая отчаянного стука в дверь и глухого полукрика-полухрипа: «Я неудачно пошутил, глупый! Это была шутка! Слышишь? Не молчи! Умоляю, только не молчи!»

Погрузившись в почти бессознательное состояние, Нисей никак не отреагировал на прикосновение сильных рук, вытащивших его из ванной, на ласку тонких посеревших от волнения губ, прильнувших к его виску, на горячий успокаивающий шепот над ухом: «Не уходи, родной. Не надо. Я не могу без тебя. Прости...»

Только утром, проснувшись в плену чужих объятий от мерного сопения в сгибе шеи, его сознание посетила кристально чистая мысль — иногда как бы больно тебе ни было, как бы ты ни старался убежать и спрятаться, как бы глубоко ты ни погрузился в пучину отчаяния, сорваться все равно не получится, потому что...

— Я ждал тебя, любимый...

Глава 1: Рождественский вечер

За окнами медленно падали крупные пушистые снежинки. Они оседали хлопьями на ветвях сакуры и заборах, укутывали увядшую траву белой пелериной, забирали город с собой в снежную рождественскую сказку. Нисей мчался по улице, подпрыгивая, как двенадцатилетний пацан, и радостно улыбаясь от уха до уха, причем настолько открыто и тепло, что казалось, будто он светится от счастья. Снег оседал на нем, выбеливая черный шелк волос, удлиняя ресницы, и, растаяв, скатывался робкими жемчужинами по щекам. Под мышкой он сжимал цилиндрическую коробку, перевязанную широкой темно-синей лентой, да и сама коробка была в синих тонах с серебристыми вкраплениями. Новоявленная снегурочка добежала до дома, взлетела по крыльцу и замерла перед дверью, размышляя, позвонить или открыть самой. Решив, что лучше самому, Акаме вытащил из кармана руку и, позвенев для приличия ключами, отпер квартиру. Нырнув в темную прихожую, Нисей очень тихо прикрыл дверь, скинул ботинки и распахнул плащ, позволяя хвостам пояса болтаться, как им вздумается. Он медленно прокрался к комнате, где горел приглушенный свет ночника. Просочившись в нее, Боец замер, с довольной улыбкой рассматривая Семея, который, подперев щеку ладонью, читал за столом книгу. Но долго любоваться Жертвой Акаме не стал, а все так же на цыпочках подкрался и встал у Аояги за спиной.
— С рождеством! – радостно выдало это заснеженное чудо и водрузило на стол перед Семеем свою добычу, после чего Нисей чуть отошел в сторону и уселся на краешек стола, лучащимися тихой радостью глазами наблюдая за реакцией юноши. От него пахло зимой, снегом и счастьем, а еще — ожиданием чуда.
— Что это? — оторвавшись от книги, удивленно произнес Аояги и смерил Бойца с головы до ног оценивающим взглядом. Хотелось отчитать Акаме за то, что тот вошел в комнату не раздевшись, и за то, что в наглую уселся прямо на стол, и за то, что вероломным образом оторвал от любимого занятия, да и... много за что еще. Только взгляд раз за разом возвращался к украшенной мишурой коробке. Одной из слабостей Семея было то, что он любил секреты, и синяя ленточка до щекотки в пальцах манила к себе прикоснуться, словно к ней была приколота бумажка с надписью: «Разверни меня».
Это только Аояги мог убить всю романтику момента вопросом «Что это?», причем еще и таким тоном заданным, словно видит перед собой не коробку красивую, а таракана на блюдце. Радости на лице Бойца заметно поубавилось, но не настолько, чтобы она совсем растаяла, как дым.
— А ты открой и посмотри, — все еще весело заявил Акаме, соскользнул со стола и стал выпутываться из уличной одежды. Он даже рысцой сбегал обратно в прихожую, где повесил плащ на его законное место, и вернулся обратно, чтобы усевшись на стул по ту сторону стола и уместив голову на сложенных на нем руках, с хитрющей улыбкой наблюдать за Жертвой.
«Хмм... Похоже на шляпу, но... Я же не ношу фраков», — Семей аккуратно придвинул к себе коробку цилиндрической формы и придирчиво осмотрел ее на предмет следов скотча или косо обрезанного конца ленты, но, не найдя ничего, что можно было бы подцепить ногтем, улыбнулся, мысленно поставив Бойцу маленький плюсик за усердие, и достал из ящика стола ножницы.
— Красиво упакована, — произнес Аояги, заинтересованно приподнимая брови. С ленточкой было покончено. Осторожно приподняв крышку, Жертва заглянула внутрь.
— Я старался – важно покивал Нисей, стараясь не ухмыльнуться самодовольно. На самом деле он лишь руководил процессом, хотя это тоже надо было уметь — руководить так, чтобы получался такой результат.
Внутри коробка была выложена жемчужного оттенка замшей, которая явно что-то укутывала. Но стоило лишь потянуть за ее краешек, и взору представал роскошный вид: широкий, цвета ночного неба, шарф с изящным рисунком атласной нитью, вьющимся по всей длине полотна явно ручной работы. В развернутом виде на нем можно было разглядеть озерную гладь и растущую на берегу сакуру, с которой облетали лепестки под дуновением легкого ветерка. Сверху на шарфе лежали перчатки, матово поблескивая в свете ночника. Перчатки были вроде бы обычными, если не учитывать необычайной мягкости и цвета, который можно было сравнить с цветом грозовых облаков. И последним, завершающим, штрихом была тонкая серебристая цепочка, словно змейка, извивающаяся по перчаткам.
Лицо Семея озарила улыбка, а со лба, закрытого отросшей челкой, разбежались все морщинки, уступая свое место приподнятым в умилении тонким бровям. В темно-синих глазах отразился почти детский восторг. Ноздри затрепетали в предвкушении рождественского чуда.
— Это... это часы! — вытягивая из коробки изящную цепочку, с благоговением прошептала Жертва, заинтересованно шевеля кошачьими ушками на голове. Подгоняя своим движением наступление полуночи, черные стрелки задорно подмигнули ему с циферблата. В свете лампы блеснула дорогая оправа. — Ты... У меня нет слов... Честно!
Перегнувшись через стол, Семей потянул рукой чернильные пряди, приближая к себе лицо Нисея. Смешавшись, горячее дыхание обдало кожу, рассыпалось по ней стаей мурашек. Влажно блеснули глаза напротив. Не выдержав этой сладкой пытки, Аояги подался вперед, стирая расстояние между ними, как дождь стирает меловой рисунок на асфальте. Его губы легко прикоснулись к губам, оставляя на них свое тепло и свой запах, но не более.
У классика было примерно так «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!», вот и Акаме хотелось, чтобы конкретно это мгновенье остановилось, замерло и обрело какой-то еще более интимный оттенок, чтобы растянулось вязкой патокой от кабинета до спальни. Глаза Нисея подернулись опасной мечтательной дымкой, а сила воли дала первую трещину — еще чуть-чуть и потянется навстречу, обнимет рукой за шею, коснется пальцами подбородка, скользнет по скуле, зароется в шелк волос. Акаме мысленно дал себе пощечину и взял себя в руки. Хотелось, чтобы Семей подарок носил и, может, почаще о нем, бедном и безнадежно влюбленном Бойце, вспоминал, а не кинул перчатки обратно в лицо с грозными криками и ругательствами.
— Я рад, что тебе понравилось — смиренно промурлыкал он чуть слышно, все еще ощущая близость желанных губ. — С Рождеством…
Нисей чуть было не добавил «дорогой», но и тут сдержался. Как разумный хищник, он понимал — мало расставить ловушки, надо еще заманить к ним дичь и дождаться, пока она прочно увязнет в сетях, и только потом уже пользоваться положением.
Прислонившись лбом ко лбу, Аояги ласково погладил свою Пару по щеке, мягко обвел подушечками пальцев острую скулу и, улыбнувшись, отстранился.
— И тебя с Рождеством, — в глазах Семея россыпью жемчуга сияли смешинки. Его руки сами собой потянулись за перчатками, осторожно пригладили бархат замши, скользнули внутрь. Радостная улыбка сделалась шире. Перчатки сели на руки как влитые. Намотав на шею шарф, Аояги подошел к шкафу и залюбовался своим отражением в зеркале, висящим на внутренней стороне дверцы. Высокий стройный молодой человек улыбался ему из Зазеркалья, смахивая с глаз отросшую челку пальцами, одетыми в изысканную перчатку.
— Как удачно подобран цвет к глазам, — как бы это ни выглядело со стороны, но Семей не мог скрыть свою радость, да и, если честно, не хотел. Подкладка перчаток ласково льнула к рукам, согревая кожу, а шарф шелком струился по груди. Надо было надеть еще и часы, но они остались лежать на столе.
Нисей откинулся на стуле и, повернув голову, с довольным прищуром наблюдал за тем, как Жертва красовалась перед зеркалом с обновками. Аояги то так наклонял голову, то эдак, ловя наиболее удачные ракурсы. «Ну да», — подумал Акаме про себя, — «под… Ээ... Семею все к лицу». Его губы расплылись в широкой самодовольной ухмылке. Все-таки, когда тебя так хвалят, даже бревнышку станет приятно, а Нисей бревнышком уж никак не был. Быстро поднявшись со стула, он подхватил часы за цепочку и подошел к Жертве. Акаме почти обнял его одной рукой за талию, едва-едва наметив движение, в то время как вторая рука скользнула через плечо, покачивая перед молодым человеком часами, словно маятником.

Пусть это 6удет зваться любовью —
Самой нелепой, самой земною.
Пусть это 6удет дьявольским зноем,
Зноем, сжигающим все!
Ария, «Дьявольский зной»
Боец был в ярости. Вот бывает такое состояние, когда хочется рвать и метать до тех пор, пока на руках не останется лишь пепел. «Нет, это надо? Семечки! Я. Должен. Грызть. Семечки?! Лучше бы леденцы дал!» — именно с такими мыслями Нисей и вылетел на веранду, громко хлопнув дверью. Вечер был хорош. Сиреневатые сумерки окутывали дом и сад, путались в листьях деревьев, делая мир вокруг прекрасным и загадочным. И вот именно этот вечер надо было испортить, да еще таким образом! Нисей подавил в себе желание врезать кулаком по стене дома. Стенку было жалко, все-таки сигареты отобрала не она... Плюхнувшись на ступеньки, Нисей спрятал руки в карманы и нахохлился, словно воробей. Надо было срочно придумать, как себя вести — устроить скандал или пробудить чувство вины? «Пожалуй, второй вариант нравится мне больше. Семей должен быть Жертвой? Вот пусть ей и будет!» — на губах Акаме появилась тонкая холодная улыбка, но тут же пропала. Вздохнув, он принял «образ».
Одну за другой, мужественно перебарывая в себе брезгливость, Семей целыми пачками заталкивал и топил сигареты Нисея со вкусом мяты и лимона в сверкающем первозданной белизной унитазе. Боец сколько угодно мог ныть и скулить, умоляя его не зверствовать, но Аояги на это только устало морщился и раздраженно отмахивался, а потом просто-напросто выставил Акаме на веранду, не забыв всунуть в карман тыквенные семечки.
Представив себе выражение лица Нисея, щелкающего семечки, Семей хмыкнул и, вооружившись веником и шваброй, продолжил поиск табачных нычек, самым хитрым образом расположенных по всему дому. Все до единого карманы рубашек и брюк Акаме он уже вывернул, проверил каждую из половиц набранного деревянного пола, отодвинул картины и ковры, проверил шкафы, заглянул за комод и прочее, прочее...
Тем временем Нисей готовился к спектаклю. Он раскрыл пакетик, высыпал себе на ладошку семечки и стал ковыряться в них пальцем, таким очень детским жестом — когда ребенку надо съесть то, что не хочется. Лицо Бойца выражало крайнюю степень обиды, в глазах чуть не слезы стояли. Хотя... не рассмеяться самому над собой стоило неимоверных усилий. Акаме грустно вздохнул и снова сжал ладонь, уперся подбородком в колени, обхватив их руками. Теперь надо было дождаться, когда Семей закончит великий шмон.
Вытаскивая вторую пачку сигарет из своего собственного старого кимоно, Аояги в который раз подумал о том, что ослиное упрямство Нисея неистребимо, а наглость не знает границ. Мало Бойцу того, что врачи поставили ему диагноз — бронхиальная астма, мало того, что Жертва лично съездила и договорилась для него о санатории, так нет же, нужно обязательно упереться рогами в землю и наотрез отказаться бросить курить!
Устало вздохнув, Семей блаженно прогнулся в пояснице и утер совсем не мифический пот со лба. Дом Чияко-сан был полностью очищен от сигарет, осталось только выйти на веранду и проверить состояние своего непутевого Бойца.
Заслышав звук открываемой двери, Нисей воровато хихикнул про себя и тут же сделал вид. Ну вот такой вид — влажные от набегающих слез глаза, непомерно грустное выражение лица и ковыряние пальчиком в семечках на раскрытой ладони. А еще он вздыхал, тихонько и очень жалобно. На звук приближающихся шагов Акаме никак не отреагировал, продолжая самозабвенно проковыривать дырку в ладони. Нисей удрученно молчал, и это молчание расползалось по веранде словно оживший укор.
— Объясни мне, пожалуйста, чем ты сейчас занимаешься, — встав рядом с Акаме, хмуро произнес Семей и сделал вид, что любуется догорающим закатом.
В этот раз промолчать не получилось, его слишком утомила уборка, а от показного нежелания разговаривать внутри все сжалось в предчувствии очередного приступа жестокости, когда намотанные на руку волосы — всего лишь капля в огромном бескрайнем океане.
Акаме понимал, что играет на грани фола. Ну, то есть, что получить в очередной раз по шее вполне возможно и более чем реально, но... Вот это самое «но» не давало ему свернуть с выбранного пути. Нисей, конечно, был собственностью Семея, однако проигрывать этот свой самый главный бой не собирался. И уж если он пошел на такие жертвы, как бронхиальная астма, то уж данную минуту как-нибудь переживет, поэтому Акаме поднял руку с семечками на раскрытой ладони, но не проронил ни слова. Просто показал — вот мол, этим занимаюсь, и снова очень грустно вздохнул.
— Нисей, ты ведешь себя сейчас, как ребенок... — устало опускаясь рядом, произнес Аояги и передернул кошачьими ушками от пронесшегося вечернего ветерка. — Я же о твоем благе забочусь...
Оборвав себя на этой фразе, Семей умолк, посчитав, что говорить что-то дальше — бессмысленно, у Акаме давно выработался стойкий иммунитет к благоразумию.
Нисей все так же молча пожал плечами и снова стал ковыряться в семечках. Выковыряв одну покрупнее, он ее очистил и протянул Семею.
— Хочешь? — поинтересовался Боец, глухо роняя слова, и медленно повернул голову. Его лицо оставалось печально-обиженным с грустным, тоскливым взглядом.
— Семечки предназначены тебе, а не мне. Ешь! — накрыв своей ладонью пальцы Бойца, Аояги медленно потянул их к его лицу, надеясь хоть так заставить Акаме съесть белое продолговатое зернышко.
— То есть, не хочешь? — все тем же заунывным тоном проговорил Нисей. Правда, прибавилось задумчивости. — А с чего ты решил, что я их хочу?
Акаме перевел взгляд на пальцы, сжимающие его ладонь, хмыкнул и снова отвернулся, но руку вырывать не стал. В этот момент могло показаться, что Боец обижен не из-за конфискации сигарет, а из-за того, что его пытаются заставить есть эти ужасные семечки
— Я не просто решил, я приказал, Нисей. Ешь, — все так же тихо произнес Семей, но интонации в голосе неуловимо поменялись, а на кончиках пальцев начало накапливаться электричество, свидетельствующее об активации Связи.
«Надо что-то придумать, что-то надо... чОрт!» — мысли пронеслись в голове с потрясающей скоростью. Правда, ругнулся он про себя исключительно потому, что ветерок умудрился задуть в глаз соринку, от чего глаз заслезился и начал чесаться. Но закрыть сейчас глаза казалось ему равносильным капитуляции, поэтому, когда Нисей поднял взгляд на Жертву, которая пыталась заставить его съесть семечку столь нечестным методом, по щеке покатилась слеза, самая натуральная. «Чертова соринка!» — ругался про себя Нисей, но ничего не делал, продолжая тоскливо смотреть на Семея широко распахнутыми глазами, а по его щеке катилась слеза.
— Да что плохого в этих семечках, раз ты на них так реагируешь?! — взвился Аояги, гневно прижимая ушки к самой макушке и сверкая глазами. — Что они тебе сделали, чтобы довести до слез? И ты еще хочешь сражаться с Агацумой?! Да ты ему... рррррр...
Прикусив губу, Семей вскочил на ноги и начал мерить шагами деревянный пол веранды. Плачущий Боец было последнее, что он сейчас хотел видеть. Хотя бы потому, что на какую-то долю секунды почувствовал себя виноватым.
«Слава богу, отстал...» — подумал Нисей про вскочившую, словно ее ужалили, Жертву и тут же, отвернувшись, принялся тереть злосчастный глаз. «Больно-то как...» — резь в глазу усилилась, и слезы потекли обильнее. «Да пошло оно все к дьяволу!» — Акаме встряхнул рукой, выкидывая семечки. Нужно было срочно избавиться от соринки в глазу.
Эта идея так прочно угнездилась в его голове, что добрую половину гневной отповеди Нисей просто прослушал, вынырнув из своих мыслей к словам: «И ты еще хочешь...»
— Да, хочу, — не разобрав толком, о чем идет речь, поговорил он. Было обидно, и от этого злости еще прибавлялось. Заплаканный и злой Боец — это было не круто, но готично. «Где бы воды достать?» — новая мысль стала свербеть в виске, вызывая почти физическую боль. «Если я сейчас уйду в дом, он меня просто прибьет». Не то чтобы Акаме этого боялся, но умирать по чужой глупости, да и по своей тоже, не хотел.
Услышав ответ своего Бойца, Аояги, словно парализованный, резко остановился и, яростно хлестнув воздух хвостом, поднял на него тяжелый взгляд. Ссутуленная спина, поникшие плечи и склоненная голова выдавали эмоции Акаме не хуже лакмусовой бумажки.
— Ты как всегда в своем репертуаре. Амбиций на семерых, а действия ноль... — Семей очень медленно выдохнул и, досчитав до десяти, глубоко вдохнул. Каждый раз, когда Акаме плакал, он напоминал ему Рицку, и в глубине души Аояги просыпалось желание прижать к себе, позволить уткнуться лицом в плечо, погладить по волосам, прошептать что-нибудь ободряющее и поцеловать в макушку. Слава Богу, Нисей почти никогда этого не делал, иначе бы получил в свои руки рычаг для управления Жертвой.
Успокоившись, Семей подошел ближе и невозмутимо, так, как если бы они до этого момента вообще не разговаривали, спросил:
— И как ты собираешься бороться с астмой? Купишь себе респиратор?
— Аха, черный в розовый горошек... А лучше сразу шлем! Буду прикидываться злобным повелителем вселенной... — Нисей не был уверен, что глаз болел, потому что там все еще находилась соринка. Он предположил, что мог слегка поцарапать ногтем саму оболочку, от чего теперь и было так больно... К тому же остатки воспитанности и насупленности смыло вместе со слезами. Хотелось ругаться страшными словами и призывать все несчастья на голову заботливой до нельзя Жертвы. Боец как-то очень устало и обреченно глянул на Семея. Обреченно, потому что понимал — до ближайшего крана с водой такими темпами он доберется не скоро. Левый глаз Акаме подозрительно покраснел, так словно он тут взахлеб рыдал. Молодой человек закусил губу и упрямо сдвинул брови. Ему не нужны были чужие рычаги управления, Нисей был из тех романтиков, которые прошибали лбами стены и находили свои собственные пути взятия крепостей. А потом уже и умереть было не жалко...
— Знаешь, иногда я начинаю жалеть, что тебя о чем-то спрашиваю... — нахмурившись, Семей присел рядом и, приблизившись, начал внимательно изучать взглядом лицо Акаме. Покраснение и слезливость только одного глаза его насторожили. Это было очень похоже на аллергию...
— Может быть, у него аллергия на тыквенные семечки... — едва слышно прошептал Аояги, хмурясь все сильнее. По-хорошему нужно было запрокинуть голову Нисея, развернуть его к свету и выяснить, что же у того с глазом. Возможно, просто соринка попала или еще что-нибудь незначительное. Рука Жертвы поднялась, но... остановилась на полпути. Словно вспомнив о чем-то, Семей резко ее отдернул, прижимая к груди.
Нисей криво усмехнулся, увидев этот жест, и отвернулся, так что теперь его лицо было повернуто в профиль к Семею.
— Ну и не спрашивай, толку-то? Тебе все равно наплевать на то, что я думаю и чувствую! Для тебя важнее чистеньким остаться... — неожиданно спокойным голосом проговорил юноша. — Я подыхать буду, ты тысячу раз подумаешь прежде, чем до меня дотронуться! Все будешь думать, а не испачкаю ли я своей кровью твои новые ботинки...
А вот теперь в голосе Бойца послышалась злая ирония и даже нотка насмешки. Про аллергию Нисей словно и не услышал, хотя был такой шанс навсегда избавиться от этих семечек. Но почему-то от отдернувшейся руки стало очень больно, где-то глубоко в груди, словно защемили нерв. «Ну и жалок же ты, старик», — сам про себя подумал Акаме. — «Тебе так хочется, чтобы тебя любили, что ты готов терпеть все это...» Он невесело усмехнулся и поднялся, прошел пару шагов и замер, оперевшись руками о перила.
«Это не правда!» — возмущенно подумал Семей, покрываясь гневным румянцем. — «Когда будет нужно, я без размышлений дотронусь, сейчас... сейчас просто не тот случай. Ничего серьезного...» Пальцы Жертвы несколько раз напряженно сжались в кулаки и разжались, на стиснутых до боли зубах хрустнул случайно попавший в рот кудрявый волос. Сглотнув, Аояги медленно и как-то нерешительно подошел к Бойцу, поджал под себя губы так, что они вытянулись в одну тонкую линию, а потом, зажмурившись, порывисто обнял Нисея со спины и замер.
— Ты самый настоящий идиот, — голос Семея от волнения прозвучал необычно хрипло. Ему пришлось слегка прокашляться, чтобы продолжить. — Жду тебя в своей спальне, мытого и с почищенными зубами, не позднее, чем через час. Если опоздаешь, будешь потом горько об этом жалеть…
Выговорив все это, Аояги разжал руки и предпочел быстро ретироваться, пока Акаме не закидал его вопросами. Например, откуда в Жертве такая перемена?
Это хорошо, что Семей обнимал его со спины, иначе бы довольная улыбка победителя выдала бы Нисея с головой, даже несмотря на явственный привкус горечи, притаившейся в уголках губ. «А действует, однако...» — про себя отметил Боец и кивнул Аояги — понял мол, приду. Когда же тот скрылся в доме, юноша потер ладони, словно они были замерзшими, и пошел в дом, чуть ли не мурлыкая под нос какой-то легкомысленный мотивчик.

Запрокинув голову, Нисей стоял под обжигающе холодными струями воды. Его тело горело. Не от жара, а от хлестких ударов струй. Волосы липли к лицу и шее, обвивали плечи. Вокруг распространялся легкий хвойный аромат, а он все так и стоял, запрокинув голову, упершись ладонями в стену и задумчиво улыбаясь. Уловка удалась, но результат удивлял, слегка настораживал и в то же время будоражил. Особенно эта отчаянная решимость, промелькнувшая в глазах Семея. или ему показалось, и это было упрямство? Нисей усмехнулся и открыл глаза. Поток воды медленно иссякал. Он выбрался из душа, промокнул тело полотенцем. Так, слегка, чтобы кое-где остались капли. Короткие шорты плотно облепили влажное тело, а небрежно накинутое на голову полотенце довершило картину. В таком виде он, демонстративно застыв на пороге, появился в спальне.
К тому моменту, когда Боец выбрался из ванной, Семей уже успел переодеться в пижаму любимого темно-синего цвета и теперь сидел на краешке кровати, то и дело нетерпеливо виляя хвостом. Сегодня Нисею было позволено спать с ним вместе. Раньше для Аояги это казалось самоубийством, однако сейчас другого выбора у него просто не было — как сказал доктор, требовалось исключить контакт Бойца с аллергенами: табачным дымом, домашней пылью, шерстью животных, пыльцой растений и с любимыми Нисеем апельсинами. Впрочем, оставлять внешний вид Акаме неизменным, он не собирался. Второй комплект пижамы лежал рядом, под рукой. Именно на него Семей указал взглядом, когда юноша застыл на пороге спальни.
Очень хотелось улыбнуться, но Нисей приложил максимум усилий, и в улыбке дрогнул лишь краешек губ. Хотя... промелькнула мысль: «Это Семей меня сюда пригласил, чтобы я надел пижаму?» Впрочем, он был не против. Продефилировав к кровати (в такие моменты Акаме порой жалел о потерянном хвосте — с помахиванием им смотрелось бы колоритнее), Нисей взял рубашку и накинул ее себе на плечи, влез в рукава, утопая в них. Самыми кончиками пальцев Акаме принялся оглаживать пуговицы, неторопливо застегивая свое облачение, но за несколько пуговиц до ворота остановился. Легкое движение плечом, и ткань бы стекла по руке, частично обнажая тело.
А вот брюки Нисей надевать не стал. Рубашка и так доходила ему до середины бедра — этого, на его взгляд, было предостаточно. Поэтому он легко взобрался на кровать, сев на почтительном удалении от Семея, поджал под себя ноги, вновь наклонил голову, утыкаясь взглядом в кровать — позволяя влажным прядям соскользнуть на лицо, почти полностью закрывая его, сложил руки на коленях так, что пальцы сжали краешек рубашки. Было чертовски любопытно — что же дальше? — но нарушать тишину Акаме пока не хотел.
Поджав губы, Семей чуть нахмурился — Нисей отказался от пижамных штанов, но... все же, так было гораздо спокойнее, чем лечь в кровать с голым Бойцом, со своей Парой. Аояги заставил себя встать и, сложив ровным прямоугольником, убрать не понадобившуюся вещь в шкаф. С полки на него повеяло ароматом лавандовых таблеток против моли, и Жертва невольно чуть расслабилась. Этот запах его всегда успокаивал.
— Я могу тебе с волосами помочь, — негромко произнес Семей, захлопывая деревянную дверцу шкафа. Из-за присутствия Акаме в его комнате, в его личном пространстве, он чувствовал себя неловко. Еще хуже, чем при поединках, когда все чувства обострялись до предела — вплоть до ощущения биения чужого сердца.
Семей встряхнул головой, отгоняя всплывшее воспоминание, и вопросительно посмотрел на Бойца. Нисей не сдержал-таки улыбки, наблюдая за мучениями Аояги. Нет, помогать этому несносному мальчишке, посягнувшему на, можно сказать, самое святое — любимые сигареты, он не собирался. А потому с удовольствием наблюдал за его скованными, настороженными движениями, от которых внутри все сладостно замирало. Спроси сейчас кто Нисея, он навряд ли бы смог сказать, чего ему хотелось больше — прикоснуться к Семею, ощущая прохладу шелковистой кожи, зарыться носом в ложбинку у ключицы, вдыхая аромат, или просто вот так сидеть, наклонив голову, и почти физически ощущать его растерянность, смятение и нерешительность.
— Помоги, — в тон ему несколько скупо обронил Акаме. Крылья его носа затрепетали, улавливая новый аромат. Он чуть заметно передернул плечами, словно вдруг стало холодно, пальцы еще сильнее сжали край рубахи — только бы не выдать этой предательской дрожи, которая пробежала по телу, только бы не спугнуть. Выдох получился каким-то странным, с легким присвистом, словно выдыхал Нисей сквозь плотно сжатые зубы.
Аояги вполне осознанно решил начать с малого — забравшись с ногами на кровать и усевшись за спиной Бойца, он взялся за полотенце, размотав его до конца и молча начиная промакивать налитые водой, тяжелые пряди. Мягкие ненавязчивые прикосновения к чужим волосам для того, чтобы привыкнуть к ним, к их запаху, к Нисею, должны были стать соломинкой, перекинувшейся через бездонную пропасть, воздвигнутую между ними. Семею было не свойственно проявлять заботу, но... два дня назад в кабинете врача он пообещал себе сделать этот шаг. Шаг назад.
И пусть следовать принятому решению оказалось с его стороны несколько самонадеянно, но было бы верхом глупости отказаться от него на середине пути, поэтому... сейчас он досушит волосы Акаме, чтобы те не намочили подушку, выключит свет, и... — и все, кошмар возрастет многократно.
Аояги подавил тяжелый вздох, отложил полотенце в сторону и потянулся за лежащей на прикроватной тумбочке расческой. Любое начатое дело нужно было доводить до конца.
А Нисей никуда и не торопился... Столько времени он потратил на ожидание, на выстраивание коварных планов. Вовсе не для того, чтобы разрушить плод своих трудов неверным движением или резким взглядом. Сейчас надо было затаиться, собрать клокотавшие в груди страсти, сжать их в болезненно ноющий клубок и терпеть, терпеть... «Лишь бы не сорваться», — словно мантру твердил про себя юноша, в то время как улыбка на лице из ехидной стала какой-то кривоватой, почти болезненной.
От первого прикосновения к волосам по телу Акаме прошла волна крупной дрожи, которую неопытный Семей мог списать на ледяные прикосновения прядей к шее — ну а кому и правда будет приятно, если к разгоряченному телу прикоснется лед волос? Он зажмурился, почти до кругов перед глазами, запрокинул голову, так чтобы было удобнее стряхивать с лица прилипшие пряди. Еще не пришло время, когда стоило превращаться в хищника, пока надо было своей покорностью усыпить бдительность «жертвы», ввести ее в заблуждение, чтобы ей самой стало слегка стыдно от мыслей, проносящихся в голове подобно коротким электрическим разрядам.
«Странно, он так долго молчит...» — отстранено подумал Семей, закусив губу и сосредоточенно расчесывая длинные волосы Бойца. Аояги старался своими неловкими движениями не потянуть ни одной пряди и не причинить боль. Одним словом, не облажаться. — «Обычно его ничем не заткнешь, хоть суй рукав рубашки в рот за место кляпа, а тут... Потрясен? Волнуется? Ждет?..»
Подушечки пальцев осторожно касались головы, шеи, краешков ушей Акаме, аккуратно собирая волосы в хвост. Индиговые глаза метнулись в стороны в поисках того, чем можно было бы его заколоть, но, как назло, ничего подходящего не нашлось, поэтому Семей ослабил хватку, в последний раз пропуская струи черного шелка сквозь пальцы.
— Я закончил, — неуверенно прошептал Аояги, совершенно некстати вспоминая, что Нисею полагается еще лечебный массаж. Однако последовавший за этим приказ прозвучал как всегда четко. — Отнеси полотенце в ванную и выключи потом свет.

Акаме молчал, чтобы не было слышно хриплых ноток, чтобы голос не разливался по комнате густым пьянящим медом, чтобы не падали вязкие протяжные слова, полные страсти — страсти, похожей на безумие, страсти, готовой превратиться в одержимость, страсти, в которой утонут последние остатки разума. Робкие касания Семея лишь подливали масла в огонь, заставляя трепетать, замирать, изгибаться в предвкушении нового касания, все такого же осторожного, мягкого, дурманящего. «Вот он поводок...» — Нисей мысленно поморщился. — «Вот он чертов поводок! Ведь стоит Семею до конца осознать это, и безумие станет моим конечным уделом, ибо желаемого я тогда навряд ли когда-либо достигну...»
Акаме чуть повернул голову так, чтобы Аояги мог видеть его профиль — закушенную почти до крови губу, соблазнительно приоткрытый ворот рубашки и подернутые легкой дымкой глаза. Тихий, но хорошо слышимый вздох обреченно пронесся по комнате.
— Дааа... — разомкнулись губы, и сорвалось это протяжное «да»... Как вопрос, стон, просьба, мольба? Нисей почти стек с кровати, подхватывая влажное полотенце из ладоней Жертвы. Акаме трясло от желания, но он сумел взять себя в руки, резко развернуться и медленно, чтобы не было видно, как его шатает, покинуть комнату.
Вздрогнув от ответа Бойца, Семей почти физически ощутил, как по его спине чужим дыханием проносится холодок, вызывая на коже стаю мурашек. Собачий хвост резко метнулся в сторону, хлестнув хозяина по бедру. Очнувшись, Аояги рассеянно огляделся и, запустив пальцы в кудрявые волосы, с силой их потянул, намеренно причиняя себе легкую саднящую боль. Наваждение, вызванное поведением Нисея, рассеивалось с трудом.
Спустя какое-то время Акаме щелкнул выключателем и растворился во мраке, поглотившем пространство вокруг кровати. Лишь шелест хрипловатого дыхания выдавал его присутствие. «Проверено опытом — если Нисей притих, значит жди бури», — забравшись под одеяло и натянув его себе на уши, подумал Семей, начиная морально готовиться к тому, что еще минута и... кровать с противоположной стороны со скрипом прогнется под тяжестью чужого тела, Акаме заворочается, пытаясь устроиться поудобнее, потянет в свою сторону край одеяла. Возможно, прижмется спиной... — «Я сейчас не об этом должен думать, а о том, как переманить Накахиру на свою сторону. Еще один чистый Боец никогда не помешает, раз с Агацумой ничего не вышло...»
С того момента, как погас свет, прошло не больше полутора-двух минут, а, казалось, целая вечность, таким вязким вдруг стало время. Каждая секунда словно клеймом выжигалась в мозгу, сочетанием запахов, шорохов, дыхания. Добравшись до кровати, Нисей замер — то, что скрывал от него сумрак комнаты, услужливо дорисовывало воображение. Он осторожно оперся коленом о постель, оттолкнулся той ногой, что все еще касалась пола, и длинные волосы вновь упали на лицо, скрывая нездоровый блеск глаз и улыбку. Медленно пробираясь по кровати к своей подушке, Акаме то и дело потягивался, выгибаясь в спине и позволяя ногам проскальзывать по шелковистому покрову. Дыхание Бойца участилось, стало еще более хриплым и резким. Спустя пару гибких скольжений Нисей добрался до подушки, но не поторопился опускаться на нее, а замер, чуть повернув голову и глядя туда, где должен был находиться Семей. Кончик его влажного языка нарочито медленно очертил контур губ, благо темнота и густая пелена волос скрадывали такие подробности.
Не открывая глаз, Семей тихонько вздохнул. Акаме словно нарочно вел себя слишком шумно, чтобы отвлечь его от успокоительных мыслей. Мало ему было того, что из-за присутствия постороннего в своей комнате Аояги с трудом представлял себе, как сможет заснуть — все тело было напряжено, как натянутая до звона струна, готовая с противным визгом лопнуть в любой момент.
— Мог бы и не шуметь, — раздраженно пробурчала Жертва из-под одеяла, кошачьи ушки плотно прижались к голове. — Я как бы тут пытаюсь уснуть, а ты...
«Мне только мешаешь», — про себя закончил Семей, опасаясь высказывать эту мысль вслух, чтобы не дать повода для очередной фирменной истерики от Акаме. После того, как Аояги лишил его сигарет, тот стал слишком нервным, вспыхивая от любой искры.
Некоторые фразы совсем не обязательно заканчивать, особенно если уже долго живешь с кем-то бок о бок. Их смысл становиться ясным еще в начале предложения и болезненно отзывается где-то внутри, впиваясь острыми коготками в и без того растерзанное сердце. Зеленые глаза юноши опасно сузились.
— Мешаю? — тихо закипая, протянул Нисей почти у самого прижатого к голове кошачьего уха, обжигая его своим горячим дыханием. Он не спрашивал, а скорее с болезненным вызовом в голосе это утверждал. — Да, вот так, я мешаю тебе спать.
Еще миг Акаме сверлил спрятавшегося под одеялом Семея взглядом. Казалось, мгновение, и он дотронется, сомнет робкие попытки защититься, наплюет на все ограничения. Это желание, стремление отчетливо читалось в застывшем напряженном теле, в этом полном ярости взгляде. Всего одно мгновение...
Кровать опять протяжно вздохнула, когда ее покинул лишний вес. По комнате пронесся шум негромких шагов, и тень застыла у двери, сжимая ручку так, что побелели костяшки пальцев. «Главное — все правильно обставить», — подумал Нисей, — «чтобы никто ничего не заподозрил. Главное — достоверность».
Вдруг тень как-то угловато изогнулась, упала на колени, все так же отчаянно цепляясь за ручку пальцами. Дыхание Бойца стало рваным, каким-то судорожным. При каждом выдохе из его груди вырывались болезненные хрипы, которые заполняли собой комнату, как немой упрек.
Досадное «Ну, слава Богу, ушел!» в голове Семея очень быстро сменилось на встревоженное «Это... это... Неужели, это приступ?!» Жертва рывком вскочила с кровати, путаясь ногами в одеяле, и, прошлепав босыми ногами по деревянному полу, кинулась к своему Бойцу, в скрюченной позе замершему перед дверью. «Что же говорил доктор?» — судорожно пытался вспомнить Аояги, накрывая своей ладонью ручку двери, силой вырывая ее из захвата цепких пальцев Нисея. — «А! Перевести в сидячее положение, чтобы включить в работу вспомогательные дыхательные мышцы...»
— Тссс... все хорошо, успокойся и слушай меня внимательно, — сам с трудом сохраняя спокойствие, произнес Семей, опустившись на колени рядом с Акаме. — Откинься спиной назад, на меня... Ну же?! Вооот... хорошо, а теперь расслабься, постарайся дышать не так глубоко.
«Все в порядке, я рядом. Неужели, ты думаешь, я, Я, дам своему Бойцу задохнуться от какого-то жалкого приступа астмы?!» — суматошные до абсурда мысли колотились в виски, лезли прямо в горло, заставляя организм сначала подстраиваться под чужое сбивчивое дыхание, чтобы потом, медленно успокаиваясь, привести в норму и его. Правая ладонь Жертвы легла на правую руку Бойца, прикосновением активируя силу Имени. Семей с силой переплел их пальцы между собой, без слов показывая, что Нисей ему нужен. На час, на день, на время — не важно. Если они сейчас не смогут справиться с астмой, все остальное будет уже не важно.
Это почти можно было назвать моментом истины, но только почти, скорее даже это было предверье долгожданного мига. Нисей дернулся от первого прикосновения, словно через него пропустили электричество, и тут же обмяк, послушно откидываясь на грудь Семею. Опустив полог бархатных ресниц, чтобы не выдать себя торжествующим пламенем, взметнувшемся на самом дне глаз, похрипев и судорожно похватав ртом воздух, Акаме стал медленно выравнивать дыхание, очень медленно, периодически снова вздрагивая и чуть захлебываясь воздухом. Пальцы податливо соскользнули с ручки, переплелись с пальцами Жертвы, но еще не сжались, безвольно замерев в тесных объятиях чужой руки. По жилам огненным током разливалась сила, смешивалась с безумным желанием обладания в изысканный коктейль страсти. Нисей прикладывал неимоверные усилия, чтобы не сорваться. Не сейчас, еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть надо потерпеть — дать Семею привыкнуть к ощущению тяжести на своем плече, к сухому дыханию у подбородка, к жару тела, который не скрывала, а наоборот подчеркивала тонкая прохладная ткань рубашки. Раздался последний судорожный вздох — первый нормальный, робкий, маленький, проверяющий границы дозволенного, и Нисей безвольно уронил голову. Его ресницы еле заметно дрогнули, давая доступ к обзору. Интересно было наблюдать за Жертвой, хоть и искоса.
Поджав губы, Семей хмурил лоб, пытаясь разобраться с поступающей к нему противоречивой информацией. Активированная Связь настойчиво повторяла ему, что Боец находится не в том плачевным состоянии, которое пытается сейчас показать. «Проверка? Он проверяет меня...» — догадался Аояги, и буквально через секунду в его голове всплыла фраза, сказанная Нисеем накануне: «Я подыхать буду, ты тысячу раз подумаешь прежде, чем до меня дотронуться! Все будешь думать, а не испачкаю ли я своей кровью твои новые ботинки...»
Все еще хмурясь, Семей высвободил руку, обрывая контакт. Вынужденная близость, тяжесть на своем плече, обжигающее кожу дыхание — все это оказалось бы абсолютно нормальным, если бы Нисей болел, но... он только притворялся. Аояги усилием воли заставил свое тело расслабиться, яростно убеждая себя в том, что раньше или позже, но это все равно бы произошло, поэтому... нужно продолжить маленькую игру, в которую решил сыграть с ним Боец, ничем не выдавая своей осведомленности.
— Тебе лучше? — спустя несколько минут и целую вечность назад, спросил Семей, чуть наклоняя голову в бок, чтобы поймать краем поля зрения лицо Акаме. — Как ты себя чувствуешь?
Он знал, что Семей все поймет, как только воспользуется своей силой, но это делало игру лишь увлекательнее. Ярость была самой очаровательной и притягательной приправой к вожделению, ярость толкала на необдуманные поступки, ярость туманила разум не хуже страсти. Нисей сделал глубокий вдох, чуть заметно облизываясь, словно съедал с губ привкус той самой ярости, с которой сейчас приходилось бороться Жертве, и медленно открыл глаза, прожигая Возлюбленного взглядом.
— Несомненно, лучше, — с какой-то злой радостью почти пропел Акаме. Левая рука, до этого висевшая безвольной плетью, ожила, ужом скользнула вверх, пальцы замерли у самого подбородка Аояги, но не коснулись его, а мягко пробежали по воздуху, очерчивая контур лица. Нисей не касался, он лишь намечал касания жаром, исходившим от пальцев.
Вот, и они снова скользнули вниз, стекли с подбородка к шее, перебрались на плечо. Миг, и видимость касания обернулась резким и весьма сильным толчком, заставляющим опрокинуться на пол, застыть. Одно касание, всего лишь одно! Акаме извернулся, развернувшись к Семею лицом, и навис над ним, упершись ладонями в пол рядом с его головой. Темные густые пряди свесились вниз, щекоча кожу.
— Ну вы только посмотрите, — Нисей чуть потянулся вверх, снова обжигая своим сбившимся хриплым дыханием краешек уха Жертвы. — Ты не побоялся испачкаться... Неужели ты так боишься потерять свою вещь?..
Это было издевкой, вот только от боли, проскользнувшей в дрогнувшем голосе, становилось не ясно — над кем? Над Семеем или над самим собой издевался Нисей. «Вещь» — вот, как Акаме думал про себя самого, вот, от чего у него судорожно сжималось горло, вот, почему он так остро реагировал на нежелание прикоснуться к нему, вот, что доводило его до исступления и желания рвать все вокруг в клочья.
Горячее дыхание у самого уха, щекочущие кожу пряди шелковых волос, пахнущих чем-то хвойным, и это давящее ощущение близости, когда становится жарко при одной мысли о том, что сейчас они слишком тесно прижались друг другу. Так тесно, что если прислушаться, можно различить гулкое биение чужого сердца. «Немыслимо...» — Семей на секунду закрыл глаза, чтобы отвлечься, и облизнул разом пересохшие губы. — «Этому кретину еще хватает смелости издеваться надо мной!? Убью!»
— Нисей, в своих рассуждениях ты упускаешь одну очень существенную деталь, — слишком хриплым для себя голосом произнес Аояги, отворачиваясь к стене, чтобы не встречаться с Бойцом взглядом. — Ты не просто вещь, ты сломанная вещь. Помнишь голубой зонтик на тросточке? Я выкинул его, когда на деревянной ручке появилась щербинка. Мне не нужны сломанные вещи, понимаешь? Поэтому я совсем не боюсь их потерять...
«Это можжевельник», — отстраненная мысль коснулась края сознания Семея, чтобы под напором непререкаемой воли тут же исчезнуть. — «Меня не должно волновать, чем пахнут его волосы и кожа. Это все... лишнее!» В подтверждение мыслей его пальцы сжались в кулаки, а хвост заметался по полу, так и норовя больно хлестнуть Бойца по бедру.
— Ну так, за чем же дело стало? — Нисей перенес вес на одну руку и встал на колени. Теперь он именно нависал над Аояги, касаясь его только самыми кончиками волос. — Давай, вышвырни меня так же, как тот зонтик, пока еще не поздно, и я не испачкал тебя еще больше! — С каждым словом голос Бойца звучал все глуше, тише, каждый слог растягивался, словно Нисей пел какую-то странную колыбельную. — Тебе даже не хватает сил, чтобы все это сказать, глядя мне в глаза...
Последняя фраза прозвучала на самой грани слышимости, угадываясь в шевелении губ. И вновь по телу Семея пронеслись эти странные невесомые касания. Губы Акаме замерли у виска, скользнули ниже в каких-то миллиметрах от кожи в то время, как правая рука кончиками пальцев чертила виньетки на скуле с другой стороны лица. Жар обжигал, но Нисей не касался его по-настоящему, словно даже этим издеваясь над своим желанием, над своими мечтами. «Сломанная вещь» — как приговор, который подводит черту под жизнью, под всеми стремлениями. Сердце Бойца болезненно сжималось от странной смеси желания, боли и ярости.

Сегодня он снова пришел меня встречать к воротам школы. Как тяжело ему объяснить, что у меня есть свои дела, что мне нужно свое пространство! Я не хочу ему рассказывать про доктора Кацуко, это мое дело и, в конце концов, это моя жизнь! Сегодня он в очередной раз увязался за мной, я еле отделался от него. Он всегда говорит, что он мой слуга, а я его хозяин, но он никогда не выполняет моих приказов! И думать больше о нем не хочу. На днях он меня вывел так, что я накинулся на Юйко и чуть не довел ее до слез, бедняжка, а всему виной он! Дурацкий Соби! А еще мама…как бы это пробраться в комнату, чтобы она не заметила меня?
— Рицка., — знакомый голос выводит меня из транса. Словно на автомате отвечаю:
— А? – Соби, что он тут делает, я же ясно дал ему понять, что сегодня не хочу его видеть!
— Ты так долго занимался своими делами…
— Вот именно! Своими! Я тебе приказал не приходить ко мне сегодня, сказал, что не хочу тебя видет! Что за…. Теперь я понимаю, почему Сейме обращался с тобой так! Ведь иначе нельзя. Ты не понимаешь, когда я тебя нормально прошу, и когда приказываю, ты все равно не слушаешься! Наверное мне и правда нужно обращаться с тобой как это делал Сейме, возможно, тогда ты будешь меня слушаться… Эти полгода нашего общения – сплошная нервотрепка! Я устал от твоего…. от твоего непослушания, я устал….я устал от тебя!- не в состоянии сдержатся, выпаливаю я.
— Р...и...ц...к...а – голос Соби какой-то странный, совсем не знакомый. Но я не могу остановиться, слишком много накопилось, и если я все это не выплесну сейчас, то просто взорвусь!
— Уходи! Я не хочу тебя видеть! Ты слышишь меня?! Пошел прочь! – гнев накрывает меня волной, когда я вижу маску спокойствия на его лице. Его безразличие сводит меня с ума, я никогда не могу понять, что у него на уме, о чем он думает, что переживает, я не могу предсказать его действий, и это просто убивает. Он говорит, что он принадлежит мне, но на самом деле…порой мне кажется, что он совершенно чужой человек, просто случайный прохожий….
— Рицка….
— Ты что не слышишь меня??? Я сказал, уходи! Видеть тебя не хочу! И не смей приходить, звонить, писать, вообще ничего не смей…. — на глаза накатились слезы, ком в горле мешает говорить, хочу ли я, чтобы он был рядом, был со мной? – …пока я тебя не позову – еле слышно добавляю я, и бегу к двери так быстро, как только могу. Хочу поскорее скрыться от него, от его пронзительного взгляда, который чувствую всеми клеточками своего тела. Ищу в кармане ключи, я очень нервничаю и это мешает сосредоточиться, не могу с первого раза попасть в замочную скважину. Дверь захлопывается за мной, быстро разуваюсь и швыряю ботинки. Бегу в свою комнату, закрываю дверь, не хочу, что бы мама зашла, бегу к балкону, закрываю и его, не хочу его видеть. НЕ ХОЧУ!
***

Пятый день Соби не встречает меня. Юйко начала волноваться, говорит, что на мне лица нет. Она такая проницательная, когда дело касается личного, я сам не понимаю, как она понимает, когда мы с Соби ссоримся? Ну и ладно, она мой друг, а значит близкий человек, человек, которому можно довериться. И вообще не могу понять, почему она так волнуется, ведь теперь я смогу больше времени уделять ей и Яёю. И все-таки, странная девчонка.
Правда, почему я так расстраиваюсь, если сам приказал ему уйти и не приходить, почему так скучаю по нему? Порой, чувство одиночества переполняет меня, мне становится так холодно и тоскливо. Да что со мной, я же сам хотел, что бы он ушел, сам этого добивался, накричал на него, и что теперь? Теперь я жалею об этом? Но почему? И его глаза…я тогда не понял, но сейчас, хоть на его лице и была маска спокойствия, но его глаза….в них была грусть, грусть и страх… Не удивительно — я тогда столько наговорил ему и про то, что не хочу быть с ним и про брата. Брат… Сейме, он плохо обращался с ним…Какой же я дурак!
Нужно будет поговорить с ним, но…
— Рицка, давай на выходные поедем развлекательный центр, говорят, там сейчас очень интересная выставка кар…тин, – звонкий голос Юйко вырывает меня из цепочки мыслей. Она протягивает последнее слово, понимает…
На улице уже была весна, но это было еще совсем не заметно, только даты на календаре говорили про это, а снег, который падал крупными хлопьями, ветер, который морозил нос и кончики кошачьих ушек, отрицали это.
— Да, давай съездим!- решил поддержать ее Яёй! – но тут же получает в бок локтем.
— Нет, не нужно, можно придумать что-то другое, — пытается исправит свою оплошность розововолосая девчушка.
— Но почему? – Яёй пробует поддержать предыдущую идею Юйко, не понимая в чем дело. – Ведь ты еще в начале недели узнала о ней, и так хотела поехать?..
— Уже не хочу!
— Рицка, – у ворот школы стоит высокий парень, его белокурые волосы растрёпаны, в ушах — серьги, а во рту чупа-чупс… Это же Кё!
— Привет, Кё! – звонкий голос Хаватари сотрясает все вокруг.
— Добрый день, – голос Яёя, напротив, спокоен.
— Привет! – наконец произношу я. – Что-то случилось?
— Почему должно что-то произойти? – корча идиотскую рожу, спрашивает Кё, он до сих пор принимает меня за ребенка…и кто из нас наивный?
— Кё…ты здесь, разве этого мало?
На лицах одноклассников недоумение.
— Ладно… но….
— Юйко, Яёй, идите без меня, мне нужно поговорить с Кё – объясняю я, надеясь на их понимание.
— Но…- протягивает грустным голосом Юйко.
— Пошли, – тянет ее за руку Яёй, наверное, рад, что они вдвоем пойдут. – До завтра, Рица, пока, Кё.
— Пока! – еде слышно произносит Юйко.
— Пока-пока! – машет им в след Кё, ну что за ребенок?!
— О чем ты хотел поговорить? – изачем я это спрашиваю, ведь и так понятно!
— Рицка…
— Что с ним?
— Что произошло между вами? – Кё изменился, сменив маску веселья на серьезную, даже …пугающую. Он напоминал мне судью, выносящего приговор обвиняемому. А обвиняемый – я!
— Ничего…
— Что!? – вспылил он. Теперь я узнаю настоящего Кё.
— Давай не возле школы! Пошли в парк, – мой голос такой спокойный, что сам удивляюсь.
— Нет уж, мы пойдем домой!
— Домой? Но ты хотел поговорить, разве не так? – ничего не могу понять.
— Нет не так! Мы пойдем домой, к нему домой! – он берет меня за руку и тащит к остановке.
— Пусти! Я в состоянии идти и дорогу знаю! – сопротивляюсь и возмущаюсь.
— Надо же! Еще не забыл? Странно! – съязвил Кё.
— Да! Представь себе! – он и так меня раздражает, но в такие моменты я готов его убить!
Всю дорогу он сверлил меня взглядом. Когда мы подходили к квартире Соби, Кё вытащил ключ и открыл дверь. С каких пор у него есть ключи?
— Это ключи Соби, они ему все равно сейчас не нужны, я их потом верну – объяснил он, словно прочел мои мысли. — Входи – пропускает вперёд.
Не смотря на то, что на улице уже смеркалось, в квартире свет не горел. Кё дотянулся до выключателя и включил свет, пока я снимал обувь.
— Оставляю его на тебя.
Звон ключей и щелчок захлопнувшейся двери, вернули меня в реальность. Я сорвался с места. Снимая на ходу курточку, роняю ее на пол. Падаю на колени. Это было довольно больно, возможно, будут синяки, но мне сейчас не до этого…
— Соби, Соби, что с тобой? – меня бросает в дрожь, я не понимаю, что с ним, его голова безвольно опущена, волосы, которые всегда блестят на солнце и лежат на его плечах шелковыми прядями — безжизненные и неухоженные. Я прижимаюсь к нему всем телом, сам не понимаю, почему, но меня охватила паника. Он издает еле слышный стон и заключает меня в слабые, будто чужие объятья.
— Соби, Соби, что с тобой? – я немного отстраняюсь так, чтобы появилась возможность увидеть его лицо, скрываемое за прядями. Пальцами разделяю волосы и обхватываю лицо ладонями, приподнимая его так, чтобы посмотреть в глаза и ужас пронзает меня молнией. Его такие родные глаза, которые всегда улыбались мне и только мне, цвета крыльев ультрамариновой бабочки, были безжизненными и такими….мутными, они были пусты, до ужаса пусты. Под глазами были мешки, а гладкая мраморная кожа приобрела синюшный оттенок. И все это случилось за эти несколько дней. Но почему, как такое могло произойти?
— Рицка… — его голос был еле слышен. Он нежно обнял меня и прижал к себе. Его объятия были такими слабыми, но такими нужными.
— Соби, что с тобой? Почему…? – я не знал, что сказать и что делать, мне хотелось реветь от отчаянья и беспомощности. Я всегда утверждал, что уже не ребенок, но именно им я себя сейчас и чувствовал, маленьким, растерянным ребенком! И это чувство, это кошмарное чувство поглотило меня всего!
— Рицка…- я не мог понять, что мне делать, а у него просто не было сил мне об этом сказать. Я попытался встать, но он мне не позволил, хотя сказать, что не позволил — это просто смешно, просто дал понять, чтобы я этого не делал. От беспомощности наворачивались слезы, я хотел, чтобы он лег в постель, но он покачал головой и промычал в знак протеста. Я не стал настаивать, а просто устроился рядом с ним, и обнял как можно крепче. Я упирался лбом в его подбородок, его длинные волосы скрывали нас… и в этот момент у меня возникло непреодолимое желание поцеловать его, почувствовать вкус его нежных с привкусом табака и кофе губ.
— Сделай это, – тихий шепот нарушил тишину.
Не долго думая, я приподнял голову и встал на колени, чтобы было удобней, обхватил его лицо руками, кожа такая нежная, словно лепестки роз. Мои щеки были пунцовыми от стыда, в который меня вогнали собственные мысли и, оттого, что о них знал он… Робко и не уверенно я прикоснулся к его губам своими, они такие мягкие и горячие, он был таким податливым, что я взял инициативу на себя. Поцелуй, который был таким нежным и робким становился все требовательней и страстней. Я не заметил, как Соби перехватил инициативу, но я был не против, я люблю, когда он целует меня так…когда мир перестает существовать, когда есть только я и он, когда меня наполняет ощущение целостности, когда я понимаю, что нет уже его и меня, а есть только мы, мы целое и не разделимое…
***
С нашей последней ссоры прошло уже три недели, и вроде бы все наладилось, но ощущение, что что-то не так не покидало меня. Соби стал каким-то другим…
Уже в который раз, после школы я прихожу к нему домой, делаю у него уроки, а он в это время рисует, порой я отвлекаюсь от своих заданий и наблюдаю за ним, за тем как спокойно и уверенно он проводит кистью по полотну, потом окунает ее в тушь и возвращает ее на полотно, он почти закончил картину.
— Рицка, давай попьем чаю?- тихо, не поворачивая головы, спросил он.
— Давай! – вскакиваю с кровати и подхожу к нему.
— Тогда, я поставлю чайник.
— Нет, я сам, а ты заканчивай!
— Хорошо, чашки…
— Да знаю, знаю я ,– весело произношу я, наконец-то могу отвлечься от уроков.
— Ты такой умница, Рицка.
— Ничего подобного, – достаю чашки из тумбочки. – Я тут, можно сказать, живу, только ночую у себя. Соби, а печенье что закончилось? С чем же мы чай пить будем? – грустно вздохнул я.
Он пересекает комнату.
— Я сейчас, – тихим и спокойным голосом уведомляет Соби.
— Ты куда? – не могу понять.
— В магазин.
— Зачем?
— Ты хочешь печенья.
— И что? Обойдусь без него, в другой раз купим по дороге домой, к тому же у нас есть конфеты, – я не как не могу понять к чему бы это, и почему он так серьезен, ведь ничего такого не случилось.
— Но, Рицка…
— Прекрати и снимай пальто! – подскакиваю к нему.
— Это твое желание, и я обязан его выполнить.
— Что? – моему удавлению нет границ. И тут в моем уме начал складываться паззл. Он выполнял приказы, беспрекословно и четко, как настоящий Боец.
— Соби, прекрати сейчас же! – гнев накрыл меня мгновенно и неожиданно.
— Но…
— Никаких «но»! Зачем, зачем ты все это делаешь, почему ведешь себя так? А я-то дурак, не мог понять что случилось, что изменилось!!
— Не говори так, ты не дурак, – ровным голосом отвечает он.
— Нет, дурак, еще и какой, не мог сообразить, что и к чему. А ты дурак еще больший, раз так ведешь себя! Скажи, это все из-за той ссоры?
— Рицка…
— Из-за того, что я сказал, что буду, как мой брат?
Он опустил голову и не произнес не слова. Я схватил его за локти и начал трясти, что есть силы.
— Отвечай! Ответь мне!
— Да, – еле слышно подтвердил он мою кошмарную догадку.
— Как ты мог, как тебе только в голову пришло? – обида и грусть сменили гнев, я присел на том же месте где и стоял. Так обидно мне уже давно не было. Меня считали монстром, но главное не это, а то, кто был обо мне такого мнения. И… это был самый близкий мне человек. Я очень люблю своего брата, но не могу отрицать того, как ужасно он обращался с Соби – этого я ему никогда не прощу, но хуже всего то, что он думает, что я такой же.
— Рицка, прости.
— За что? – поднимаю голову и смотрю на него глазами, полными слез.
— Я обидел тебя, прости. Я люблю тебя.
— За что ты меня любишь? Да и вообще разве можно любить такого зверя как я? – боль говорила за меня.
— Это не так, ты не такой! – в его голосе была тревога и забота, а еще ласка, так много ласки.
— Тогда, почему ты себя так ведешь?
— Я не хочу, не хочу что бы ты стал…
— Как мой брат? Да?
— Да, – обреченно признается он.
— Соби, я никогда, слышишь, никогда не стану таким как он, я просто не смогу быть таким! И не потому, что я не смогу… я не хочу! Я не хочу так обращаться с тобой, потому что понимаю какую боль тебе это приносит… — опускаю голову и обхватываю лицо руками, я больше не могу сдерживать этот поток горячих слез, которые катятся из глаз, сдерживать этой обиды, которая говорит за меня, боль, которая разрывает меня изнутри.
— Рицка, прости, – он опускается на колени рядом со мной, прижимает к себе, увлекая в тесные объятия, и я совсем не протестую, у меня нет ни сил, ни желания этого делать. Его заботливая рука обнимает меня за талию, а другая – гладит между кошачьих ушек.
— Соби…- ком в горле не дает произнести ни слова — Я не буду, слышишь, я не буду таким, как он. НИКОГДА!
— Спасибо, Рицка. Я люблю тебя, Рицка!
Он не отпускал меня из объятий и продолжал гладить по голове и перебирать пряди волос до тех пор, пока я не успокоился.
Я НИКОГДА не буду таким как мой брат, и вовсе не потому, что не смогу, а потому, что не хочу причинять боль близким и дорогим мне людям, людям, которые любят меня!

Вера
— Здравствуй, Рицка – твой голос как всегда спокоен. Порой мне кажется, что в этом мире не существует ничего, чтобы могло его изменить, кроме…кроме трех люде…
Он дрожит и достаточно напряженный, когда речь идет о Рицсу, а когда ты с ним разговариваешь по телефону, то особенно волнуешься. Таким ты больше не в каких ситуациях не бываешь. Я не знаю какие ощущения он у тебя вызывает, но со стороны это напоминает коктейль который состоит из ненависти, злости со щепоткой призрения и долькой страха, которая упала на дно стакана.
Когда речь идет о Сэймэе…брат…. Что он такого сделал с тобой? Почему ты всегда обходишь стороной разговоры о нем. Делаешь это так…так аккуратно, по особенному…по особенному нежно и покорно! Я знаю, что ты боишься его, знаю, что вы были идеальной парой, знаю, что продолжаешь подчинятся ему, даже после его смерти! Но почему это ток злит меня, почему так ранит, ведь это нормально, ты его боец…его… Нет! Нет, ты мой, мой и только мой! Да он подарил тебя мне, но это в очередной раз доказывает, что ты мой! Даже он это подтвердил, когда передал тебя мне, ведь этим жестом он отказался от тебя!
Со мной….твой голос меняется со мной. Он напоминает палитру самых разных цветов и оттенков. Когда ты здороваешься со мной, то он нежный и порывчатый как течение реки. Когда я ругаю тебя или приказываю, особенно когда тебе не нравится мой приказ, то в твоем голосе слышатся ужасные нотки боли и вены, словно рвутся струны скрипки, которые не выдержали давления смычка, как же я не люблю когда он такой! А еще он бывает нежным и мягким, словно лепестки сакуры, которые кружат хороводом по весне. А еще, еще ты умеешь улыбаться, не той дежурной и отработанной улыбкой, в которой изгибаются твои губы при надобности, а по настоящему, искренне, когда улыбаются не только губы, но и глаза. Улыбка, твоя улыбка…такая легкая и теплая, словно майский ветерок. Улыбка, которую ты даришь только мне!
Ты закрыл балконную дверь и подходишь ко мне. Ты весь мокрый, с твоих волос капает.
— Держи – протягиваю тебе полотенце и иду к шкафу. Нужно что бы ты переоделся, а то можешь заболеть. Ты никогда не думаешь о себе. Ну что за дурак?
— Что ты ищешь?- ты, как всегда, умостился на полу возле кровати.
— Хочу, что бы ты переоделся. Ведь весь до нитки промок. Не хватало, чтобы ты еще и заболел! – отвечаю я, продолжая рыться в шкафу. Тут где-то бы халат, который мне подарили…на вырост.
— Не стоит. Я не заболею.
— Когда переоденешься, то точно не заболеешь! – произношу, протягивая тебе бирюзовый халат. Он достаточно длинный. Когда я его мерил, то он волочился по полу, думаю, тебе он должен быть не меньше чем по колено.
— Рицка, ну я же говорю, что не стоит!
— Стоит! Соби…. — ну почему ты такой упрямый?
— Это приказ? – произносишь ты тем самым ненавистным мне голосом.
— Нет. – каждый раз я чувствую себя до ужаса не ловко, когда его слышу, за исключением тех моментов, когда по адски зол или мы стоим на поле боя!
— Тогда не стоит. Ну разве что ты переоденешь меня – я чувствую ухмылку в твоем голосе. Чувствую, как мои щеки начинают гореть и как этот жар охватывает все мое тело.
— Тогда… я готов переодеть тебя сам – произношу неожиданно для себя – не хочу, чтобы ты заболел – быстро добавляю.
— Рицка...
— Соби, пожалуйста.
— Ты беспокоишься обо мне? – не, ну что за дурак? Нет, я просто так предлагаю тебе переодеться. Соби, ну когда ты уже поймешь, что дороже тебя у меня нет никого в этом мире! Мы знакомы чуть больше чем пол года, и за это время ты успел стать для меня все! Раньше мне было до ужаса страшно, я боялся себе в это признаться. Да и как можно себе в этом признаться, признаться в том, что взрослый, который появился из неоткуда, о котором я ничего не знаю и который нечего не рассказывает о себе, становится самым важным и значимым для тебя ???! а про то, чтобы в этом признаться тебе, я вообще молчу!
— Да – это все, что я могу выдавит из себя. Чувствую как мое лицо горит, мой взгляд потупился в пол и я внимательно разглядываю волокно из которого состоит ковер. Ты нежно проводишь рукой по моим волосам, твои пальцы ловко проскальзывают между моей челкой, проводят дорожку по щекам и обхватываю мой подбородок, приподнимая лицо вверх.
— Рицка…
— Нет – обрываю я тебя. Я молча начинаю расстегивать мелкие пуговицы на твоей рубашке. Мои пальцы плохо слушаются, но я упорно пытаюсь с поставленным заданием. Ну вот и покончил с последней. Мне кажется, что я весь горю, только не могу понять от чего, от смущения или…как ты прекрасен , Соби. Твоя мраморная кожа, провожу пальцами по шее, на которой бинты, их тоже не мешало бы снять, по плечам, дрожащими пальцами приспускаю рубашку до локтей.
— Рицка... — в твоем голосе волнение, но почему? Я что-то делаю не так?
— Да? – я боюсь пошевелится. Но почему? Чего я боюсь? Боюсь, что не смогу выдержать напряжения и убегу или, что ты не выдержишь. Не выдержишь?
— Прости. Я сам. – ты прижимаешь мои ладони своими к груди. Ты такой горячий, твое сердце так быстро стучит….ты волнуешься? Почему?
— Я же сказал, что переодену тебя – мой голос дрожит, я заставляю себя посмотреть тебе в глаза и….в них слезы? Соби?
— Рицка, не надо.
— Соби, нет, не смей отталкивать меня! – я обнимаю тебя за шею и прижимаюсь к тебе. Вот чего я боялся! Единственное чего я боюсь, так это то, что ты меня оставишь, бросишь, боюсь того, что я тебе не нужен, что бесполезен!
— Рицка – твой голос особенно нежен и заботлив, ты проводишь рукой между кошачьих ушек, совсем недавно этот жест раздражал меня, но сейчас он успокаивает, я не могу понять что со мной, на глаза наворачиваются слезы, а в горле стоит ком.
— Соби, прошу тебя! Да я бесполезный, но ты же можешь, можешь меня научит — я всхлипываю – пожалуйста, научи! – сам не понемаю что говорю и не знаю что ты услышал в моем голосе, но твои губы, они касаются моих влажных ресниц, затем обхватываю верхнюю губу, ты такой нежный.
— Рицка, я не говорил что ты бесполезен. – твой шепот, он. ... ты дрожишь, но почему?
— С...о...б...и... – и когда ты успел усадить меня на колени? Я спускаю руки, пропускаю их под рубашку и провожу ладонями по твоей спине. Что? Что это? Тонкие, ровные линии по всей спине. Рубцы? Но откуда, как?
— Рицка – ты снимаешь меня с колен и накидываешь рубашку.
— Нет! Сними ее. Это приказ – вырывается у меня. Прости, но иначе ты ничего мне не расскажешь, а я не узнаю.
— Рицка – в твоем голосе столько грусти, что мое сердце разрывается на части, но я должен узнать откуда они!
— Снимай! Неужели я должен повторять! – прости, но эта злость в голосе направлена не на тебя….не на тебя!
Ты медленно и не уверенно подчиняешься мне, я вижу, как ты не хочешь это дела, но еще больше, ты боишься меня ослушается, ведь я твоя Жертва и в этом случаи приказы не обговариваются! Легким движением руки ты кладешь рубашку на кровать, твоя голова опущена и волосы закрывают лицо. Такое впечатление, что за один миг ты потерял всю жизненную силу, а что самое ужасное, что причина такого состояния – я!
— Повернись ко мне спиной. – мой голос жесткий, слишком, но я не могу оставить все как есть, я должен все выяснить. Нет пути назад!
Ты повинуешься, и опираешься локтем на кровать, поворачиваешься спиной к столу на котором горит лампа и рядом с которым стою я. Боже…...вся спина покрыта тонкими бледными линиями. Я больше не в состоянии контролировать себя, всхлипываю. Вижу как это отражается на тебе. Ты сводишь плечи и сутулишься. Я присаживаюсь на колени, рядом с тобой не отводя взгляда от твоей спины. Ненавижу, ненавижу того, кто сделал с тобой это. Провожу пальцем по бледной полоске, она такая гладкая, какую же боль тебе пришлось пережить, Соби. Я чувствую как ты весь дрожишь под моими руками, словно осиновый лист на ветру. Я уже совсем перестал себя контролировать. Мои мысли куда-то исчезли, теперь меня переполняет нежность и еще что-то, но что? Я прижимаюсь губами к твоей спине, одаривая мелкими поцелуями каждый шрам, бережно провожу по ним пальцами.
— Боли… сколько же боли ты пережил… – по моим щекам катятся слезы, они такие горячие и соленые, но я не обращаю на них внимания, мои мысли принадлежат тебе, и той боли, которую тебе пришлось пережить.
Не знаю как и когда я очутился в твоих объятиях, потому что мысли вернулись ко мне лишь тогда, когда почувствовал тепло твоих рук, биение твоего сердца. Ты что-то шепчешь, но я не могу разобрать что. Понятия не имею сколько мы так сидим, но когда я окончательно успокоился, начал соображать и поднял голову, то увидел на твоем лице облегчение.
— Никто, слышишь, больше никто не причинит тебе вред, я не позволю! – не знаю почему, но мне так хотелось сказать тебе это. Мне стало важно, что бы ты знал, понимал и чувствовал, что нужен мне. Научился доверять и верить мне, в меня, в себя, в нас. Крепко прижимаюсь к тебе и продолжаю шептать « никто, никогда, никто, никто…»
— Я люблю тебя, Рицка!
— Соби…- твой нежный и требовательный поцелует обрывает меня, с ним обрывается фраза и мысли, их теплый и легкий уносит поток. Соби…никому, никому!

«Дни тянутся до безумия долго. Возможно, так было всегда, пока, я не встретил его – Соби! С его появлением моя жизнь изменилась, я стал грустить и скучать по нему… Особенно острой стала тоска, когда он уехал. С отъездом Соби это стало еще заметнее, еще невыносимее, нежели, чем в те часы, когда я в школе или сплю. Тогда я могу позвонить ему, подумать о нем, и он поймет, придет ко мне, но не в этот раз, не в этом случае. Как бы трудно ни было в этом признаться, но мне не хватает его! И когда я так успел к нему привязаться, с каких пор все мои мысли только о нем? С того момента, как я провожал его на перроне и смотрел в скрывающийся за горизонтом поезд, или, когда впервые с ним увиделся, более года назад? Но это уже не имеет никакого значения — главное, что его сейчас нет рядом. Интересно, вспоминает ли Соби обо мне? Он дал мне понять, что будет очень занят, что эта выставка и консультации, для него очень важны, хотя говорил об этом довольно прозрачно, но я уже не маленький и все понял, поэтому сказал, что пусть он сам звонит мне. Он так и делал. Но этих звонков было так мало, 1 или 2 в день, и говорили мы всего несколько минут.
Бросаю взгляд на часы, уже пол первого, а он сказал, что поезд прибывает в 23:45, но его все нет и нет, и не звонит, неужели думает, что я сплю? Нет, он должен знать, понимать, чувствовать, что я его жду, все еще жду! Усталость постепенно берет свое, глаза постепенно закрываются. Холодный декабрьский ветер, который пробирается сквозь щель, развивает тюль и морозит открытые участки кожи, заставляя чуть ли не с головой забраться под одеяло. Соби, где ты? Тоска накрывает меня волной, уныние и отчаянье до боли сжимают мое сердце, ком в горле не позволяет дышать, на глаза накатываются горячие и соленые капли».
— Ты замерзнешь и простудишься, – слышу такой родной, нежный, заботливый и долгожданный голос.
— Соби! – вскакиваю с места и утыкаюсь ему в грудь, обхватываю руками шею, вжимаюсь всем телом. Этот запах, его запах, такой родной, немного терпкий, взрослый. Мне его так не хватало!
— Ты скучал по мне? – в голосе проскальзывает незнакомая мне ранее нотка радостного удивления.
— Нет, – сквозь слезы произношу я. Какой же он все-таки глупый! Скучал ли я по нему? Дурак, настоящий дурак, но сейчас во мне нет ни капли злости, хотя я терпеть не могу нелепых вопросов, тем более, ответ на которые и так ясен.
— Нет? — в его голосе ярко выделилась нотка недоумения.
— Нет! – повторяю я, затем отстраняюсь, что бы иметь возможность видеть его лицо при свете лампы, который освещает мою комнату. Он сейчас так прекрасен! Длинные, льняные волосы разметались по спине, каскадом легли на плечи и грудь.
Кожа еще не утратила загар, который получила под лучами летнего солнца, мы ездили на море, всего на неделю, но это была прекрасная неделя, самая лучшая в моей жизни, и я постоянно вспоминал о ней в течении этой — самой кошмарной в моей жизни!
— Рицка, – шепотом произносит он, его голос немного дрожит, он немного опустил голову, так, что челка скрывает его, ставшие черными, глаза.
— Нет, я не скучал по тебе, – обхватываю ладонями его лицо и поднимаю. Тону в бездне его нежных глаз. «Ах, Соби, Соби, хоть ты и старше меня, но такой глупый», мне не удается сдержать легкий смешок.
— Рицка…
— Я не скучал по тебе!.. Я просто сходил с ума без тебя! Ты просто не представляешь, как мне было одиноко без тебя, без твоих глаз, рук… губ, – я чувствую, как легкий румянец появляется на моих щеках, но мне все равно, он тут, он вернулся, он рядом!
— Рицка, – теперь его голос наполнен радостью, и таким приятным, ранее не знакомым мне трепетом. На губах легкая улыбка. Он обнимает меня и прижимает к себе. Я знаю, он все чувствовал, как и я, он знает, что я скучал по нему. Просто он хотел это услышать, ему нужно было это услышать.
Мой глупый Боец, мой, мой и только мой!

СВЯЗЬ
«Вчера, после того, как я накричал на него, он так и не позвонил, и сегодня после школы меня не встретил и уже…пол первого ночи, а его так сегодня и не было. Ну а как я мог не накричать, вечно он лезет, не дает мне и шагу спокойно ступить. Напросился с нами на прогулку, и весь день ходил хвостиком, Юйко уже что-то начала подозревать, а Яёй, подошел и спросил что между нами, сказал, что наши отношения не похожи не дружеские и мне пришлось отшучиваться. Соби, где же ты, и на звонки не отвечаешь и сам не перезваниваешь!» — в голове Рицки было столько мыслей, и одна бежала впереди другой, этот кросс был настолько выматывающим, что он и не заметил, как уснул.
Проснувшись утром, Рицка почувствовал головокружение и жар, правда, это было как-то мгновенно и совсем не было похоже, что он заболел, но это ощущение, оно было таким реальным и…... «Соби!»- выкрикнул мальчишка, успев только умыться, быстро натянул на себя джинсы и свитер побежал вниз по лестнице. « Дурак, какой же он дурак, отдать мне свою кофту в такой холод и разгуливать только в футболке, хоть сейчас и май, но прошли дожди и по вечерам, еще очень холодно! Да и я хорош, оставил ее себе, вместо того, чтоб отправить тебя в ней!» — всю дорогу к Соби, Рицка себя ругал за глупость, за то, что не уследил и дал волю эмоциям, не обращая внимания на возможные последствия, это на него совсем не похоже! « Соби умеет вывести из себя!» — подходя к двери Бойца, решил, напоследок, оправдать себя! Потребности стучать не было, Соби дал ему второй ключ, и сказал, что он может приходить, когда пожелает, даже если его не будет дома. Сначала, это смущало Рицку, но со временем он привык. Они были знакомы чуть больше чем полгода, но это совсем не мешало им, складывалось впечатление, что они знакомы всю жизнь, между ними была Связь, та самая, которой не бывает между простыми людьми, между ними была Связь Бойца и Жертвы. Рицка открыл дверь и тихо зашел в прихожую, которая была довольно маленькой, но и сама квартира размерами не впечатляла, единственные, что делало ее визуально больше — это наличие мебели, которой практически не было! Хотя эта квартира по больше будет той, в которой жил Соби раньше. Новая работа, на которую он устроился предполагала обеспечение жильем, если оно требовалось, но вот они с Рицкай и решили, что так будет лучше, да и ближе к мальчонке. А ту квартиру они оставили «Нулям», ведь нужно же где-то им жить. Рицка еще не успел разуться, как из комнаты услышал крики:
— Что ты себе думаешь? – это был голос Кё и он был явно чем-то возмущен, но чем?
— Я не хочу! – голос, что ему возражал, был тихим и усталым. Это был голос Саби.
— Привет, – спокойно произнес Рицка, войдя в комнату. Перед ним открылась смешная картина: Кё стоял над Саби и что-то пытался запихнуть ему в рот, Соби , в свою очередь, прикрыл рот одеялом и протестующее мычал.
— Привет! – ответил Кё, не поворачивая головы.
— Что у вас здесь происходит?
— Как хорошо, что ты пришел, может он тебя послушает!
— Что случилось? – Рицка подошел к кровати ,и провел рукой убирая пряди, что упали на лицо Соби. — Да ты же горишь! – воскликнул он и посмотрел на Кё.
— Просветил. Он в таком состоянии со вчерашнего утра, пару раз удавалось сбить температуру, но с ночи она ниже 38.3, не падает. И горло у него совсем не болит, не могу понять, что за инфекция, но то, что он до ужаса слаб, меня пугает!
— Почему врача не вызвал?
— Не нужно никого вызывать – тихо прошептал Соби.
— А тебя вообще не спрашивают! Ты даже не отвечал на звонки и еще смеешь мне перечить! – волна возмущения смешанная с тревогой накатила на Рицку.
— Так что будем делать с этим «нехочухой»? – в голосе Кё проскользнуло отчаянье.
— У вас есть апельсины и лимоны? – поинтересовался Рицка, в надежде, что нет.
— Нет. Но если нужно, я куплю.
— Да, сходи, пожалуйста, я пока за ним присмотрю.
— Но зачем тебе они? – решил поинтересоваться Кё.
— Ты купи, а я потом все объясню.
Как только Кё вышел из квартиры, Рицка стянул с себя свитер и перелез через Соби. Он приоткрыл одеяло и принялся расстегивать пуговицы на пижаме.
— Что ты делаешь?
— Молчи – тихо ответил Рицка. На его щеках был румянец, а пальцы совсем не хотели слушаться. Хоть Соби и был его Бойцом и он понимал, что это только для того, чтоб его вылечить, Рицку смущало совсем другое. Ему нравился Соби, нравился не как друг и не как Боец, он нравился ему, не смотря на то, что он был старше его, что был не от мира сего, ему даже было наплевать, что он тоже парень! Его пугало то, что Соби поддерживал и отвечал ему взаимностью, мало того, именно Соби все и начал. Но сейчас это все было не важно, сейчас главное, чтоб он поправился, а проблемы будем решать по мере их поступления!
Нацу и Йоджи говорили, что лучшее лекарство для Бойца – это его жертва. Связь – эта та нить, через которую можно делиться силой и восстанавливаться. Справившись с пуговицами, он откинул полы пижамы и убрал, разметавшиеся по телу, волосы, он обнял своего Бойца и улегся к нему на плече, чтоб их тела соприкасались как можно плотней. Когда Рицка устроился, Соби понял глупость своего вопроса, « Я – Боец и спрашиваю свою жертву о том, как нужно меня лечить», — Соби улыбнулся проскользнувшей мысли.
— Как ты узнал? – тихо спросил Соби, пытаясь нежно обнять свою Жертву, но рука совсем не слушалась его и рухнула на спину мальчика, ударив его. Но Рицка ничего не сказал, он молча помог обнять себя, другой рукой нашел тонкую кисть Соби и переплел пальцы.
— Откуда ты узнал, что я…
— Связь…
— Ты почувствовал? – в голосе было удивление, но такое приятное, что Рицка не удержавшись, улыбнулся.
— Почему это так удивляет тебя?
— Просто…
— Если ты не будешь верить в нас, тогда смысл нам сражаться, лучше я просто пойду с очередной парой, которую пришлют за мной, — слова Соби вызвали у мальчишки привкус горечи и обиды, ведь они столько прошли, а он все никак не начнет доверять ему и рассчитывать на него!
— Нет! Ни за что! Я никому тебя не отдам! – в голосе Бойца был ужас и страх, он обнял свою Жертву и притянул к себе еще ближе.
«Силы возвращаются к нему», — отметил про себя Рицка.
— Тогда, не задавай глупых вопросов и верь, просто верь мне! – мальчишка приподнял голову и посмотрел в синее, глубокие как море глаза, в которых было столько тепла и нежности, что он не удержался и провел рукой по скуле. Кожа была такой нежной и розоватой, лицо покрылось испариной из-за жара, волосы прилипли к вискам и щекам, Рицка нежными движениями откинул их на подушку. Шея была обмотана бинтом, который растрепался «Соби так и не позволил Кё снять его или перевязать. Он никому не позволяет трогать его и снимает, только, во время боя»- очередная мысль посетила мальчишку, и словно поддавшись ей, он провел пальцами по тонким полоскам бинтов.
— Рицка…
— Да? – он продолжал смотреть и водить пальцами по бинтам, как завороженный.
— Поцелуй меня.
Эта просьба не была неожиданностью, но Рицка покраснел так, словно раньше никогда не целовался, и это было для него чем-то диким. Он немного опустил голову, чтобы скрыть румянец за челкой и приподнялся верх, нежно накрыл губы Соби своими. Поцелуй был нежный и трепетный, словно порхание бабочки, губы еле касались друг друга, что очень нравилось Рицке. Но рука Соби скользнула вверх по спине, пальцы зарылись в черных, густых волосах, притянув мальчишку ближе. Поцелуй становился все требовательнее и страстней. Рицка начал ерзать, пытаясь вырваться.
— Пусти. Пусти, кому сказал!- прокричал мальчишка в губы.
Рука послушно отпустила его и Рицка тут же, почувствовав свободу, выпрямился. Он не поднимал голову, волосы упали на лицо, скрывая пунцовые щеки. Прошло какое-то время, но тишину никто не нарушал, мальчишка переживал какой-то стыд, но сам не мог понять за что, а Соби, он лежал неподвижно, его дыхание было таким тихим, что было еле слышно, даже в образовавшейся тишине. Когда Рицка, наконец, осмелел и приподнял голову, он увидел боль и отчаянье, которые поглотили глаза его Бойца.
— Соби, – бросился он ему на шею. Взгляд был на столько душераздирающий, что Рицка не на шутку испугался. Он начал ласкать лицо Соби, провел пальцами по его скулам, подбородку, губам и снова прильнул к ним своими. На этот раз инициатива исходила от него. Поцелуй был долгий и страстный, они играли языками, нежно покусывали губы друг друга, их руки ласкали лица, а тела были так близко, что все это просто сводило с ума. Когда поцелуй закончился, Рицка спустился и лег на плечо Соби. Он начал вырисовывать, на его груди причудливые узоры. Рука Соби легла между кошачьими ушками мальчика, перебирая пряди густых волос.
— Я вернулся! – голос Кё был таким бодрым и звонким, что резал слух, но хуже всего было то, что он нарушал идиллию, которая сложилась в его отсутствие.
— Купил? – голос Рицки был спокойным. Задавая вопрос, он не изменил позу, мало того, он даже не пытался этого сделать.
— Чем вы тут занимались? – картина, которую застал Кё, повергла его в шок – Извращенцы!
— Не говори глупостей! – голос Соби был уже привычным, казалось, что болезнь совсем отступила.
— Глупости?! Ты считаешь, что это глупости, то, что вы лежите на половину голые и прижимаетесь друг к другу? Соби, ему всего 13!
— Кё, я знаю сколько мне. Хватит! Не кричи ты так! – Рицка и сам не понимал, когда он так осмелел, он раньше никогда так не позволял себе говорить со взрослыми, но извечные фразы Кё по поводу извращений уже изрядно поднадоели.
— Рицка, ты сейчас…
— Даже и не думай! – мальчик встал на колени и перелез через Соби и слез с кровати. – Я не похож на своего брата, а если и дальше будешь сравнивать… Я покажу, что…...я намного хуже его! – он подошел к Кё и, забрав пакет, скрылся в кухне.
— Соби! – начал он причитать другу, но его крики резко прекратились, когда Соби что-то ответил.
— Как… что ты сделал? – Кё влетел в кухню, когда мальчик резал цедру апельсина и лимона, для того, чтоб бросить их в чай.
— Ты о чем?
— Температура, она спала и теперь нормальная, он чувствует себя настолько хорошо, словно ничего и не случилось, словно не было этой болезни.
— Это плохо, что он поправился?
— Нет, это хорошо, но как?
— Кё…
— Нет, не отвечай на этот вопрос, я не хочу ничего знать. А что ты делаешь?
— Чай.
— Чай?
— Да. Ты не мог бы досыпать сюда зеленого и залить горячей водой? Чайник почти закипел.
— Да, конечно.
Рицка завернул в маленький кулечек очищенный лимон и положил его в холодильник, направился в комнату, забрав апельсин с собой.
— Я попрошу Соби, и он что-то приготовит из лимона, не хочу, чтобы он испортился.
Мальчик вышел из кухни, а Кё так и продолжал стоять, не понимая происходящего. Чайник засвистел, сообщая о том, что вода закипела.
— Кё, ты что, заснул там? – раздался голос Рицки.
— Нет-нет, я сейчас.
Кё, как ошпаренный начал мотаться по кухне, доставая чашки, ложки, выставляя все приборы на поднос, чтоб не бегать несколько раз на кухню. Наконец, когда он все выставил на поднос и вышел из кухни, то чуть не уронил поднос с выставленной на ней башней из приборов. На кровати седел Соби, Рицка сидел рядом и кормил его апельсинами. На лице у Соби была улыбка, и казалось что он самый счастливый человек на свете. Кё радовался этому, но его убивало то, что это счастье дарил ему какой-то мальчишка, а не он.
— Осторожней! – Рицка вскочил с кровати, наспех засунув последнюю дольку в рот Соби. – Я помогу.
— Да, спасибо – расстроено поблагодарил Кё.
Когда на стол было накрыто, и все уселись пить чай, комнату поглотила гробовая тишина. Это была тишина покоя и идиллии для Жертвы и Бойца, напряжения и отчаянья для Кё.
— Ладно, – не выдержал Кё. – Я пойду, к тому же масса работы накопилась, а сдача не за горами. — Он тихо собрался, его никто не удерживал и не останавливал, мало того, в глазах собеседников была искра радости — «избавились».
Дверь захлопнулась, и Рицка встал, закрыв ее на замок. Вернулся за стол и хотел присесть, чтобы допить свой уже остывший чай, но рука Соби остановила его. Боец подхватил его на руки и понес к кровати. Мальчишка совсем не сопротивлялся, напротив, он еще больше прижался к стройному телу, которое изучало тепло и защиту. Они улеглись на кровати, раздевшись до нижнего белья, и прижались друг к другу. Ни один из них не проронил не слова, они просто лежали и слушали дыхание друг друга.
«Как, он такой взрослый, сильный, умный… может нуждаться в таком маленьком и слабом как я?» — эта мысль проскользнула в уме Рицки так быстро, что он сам удивился ей.
— Это ты делаешь меня таким, – шепот Соби прозвучал в кошачье ушко.
Рицка привстал на локоток и посмотрел в глаза своего Бойца, в них было спокойствие и умиротворенность. Мальчишка наклонился и скользнул губами по скулам.
Их Связь становится сильнее с каждым днем, и когда-нибудь, наступит момент, когда они будут сильной парой, самой сильной; когда-нибудь наступит момент и Рицка будет сильнее брата, а Соби — обретет свободу, и будет принадлежать ему, только ему!

Ритсу почти всегда заканчивает битвы «звездным дождем». Ему нравится сгущающийся темно-синий сумрак и мириады ярких точек, вращающихся вокруг. Нравится ощущение парения в воздухе.
Нравится.
Теперь уже не очень.
Звезды — вместо того, чтобы поддерживать, учить летать, давать силу, — укоризненно смотрят, разглядывают, осуждают, спрашивают, складываются в знакомое имя.
«Как ты мог, а, Рит-су?»
По звездной дорожке теперь гуляет мальчик с зимними глазами, а Ритсу сидит в пустой квартире, по которой эхом разносится его дыхание, и слушает, как бьется в окна дождь.
А перед глазами шкодливая улыбка мальчишки, стащившего у учителя сигареты и теперь важно делающего первую затяжку. Чтобы тут же раскашляться и прикрывать рот длинным рукавом свитера.
Оскорбленные и униженные, да, Соби?
Ритсу знает, что такое мудрость, поэтому не спешит ничего предпринимать. Мелкий Аояги пригодился бы Школе Семи Лун, но он и так в ней окажется.
Как только Соби наиграется в праведную ненависть.
А потом…
Ты хочешь прогуляться под звездным дождем, Соби?

Сеймей заканчивал своё последнее дело перед «смертью». Человекообразный монстр с копытами вместо ног и рогами на голове упал, принеся сразившему его паладину необходимое количество опыта, сотый уровень был взят. «Что ж... ну вот и всё», — вскользь подумал Аояги, оборачиваясь к сидевшему на кровати привычно неподвижно, а может быть и вовсе не дыша, Бойцу.
— Я взял сотый уровень. Как тебе? — на губах Жертвы расцвела улыбка, а в полночно-синих глазах застыло выражение необыкновенного удовлетворения. Он смог всё рассчитать с точностью до минуты.
— Скучно. Дальше расти уже некуда, — скрестивший руки на груди светловолосый юноша ответил Сеймею безразличным взглядом, и сияющая улыбка подростка потухла на глазах.
— Хм... Предлагаешь мне удалить персонажа и начать заново? — недовольно дёрнув ушком, спросил Сеймей и отвернулся, переключая своё внимание на монстров, кровожадно оскалившихся на него с экрана монитора.
— Да.
— Но тебе он понадобится... однажды, — задумчиво начав теребить пальцами нижнюю губу, прошептал Аояги в ответ и вышел в главное меню.
— Я не играю в подобные игры, — прозвучало с кровати.
— Я Жертва, и я приказываю тебе играть в эту каждый день, — парировал Сеймей, не оборачиваясь. Закрыв игру и выключив компьютер, Аояги встал, собираясь уходить. Соби продолжал безучастно сидеть на кровати, никак не реагируя на происходящее. «Идеальный боец — это оружие. Даже не полунамёка на возмущение. Нисей бы уже давно взвился с места и, размахивая руками, что-то горячо и упорно доказывал бы, но Соби — не Нисей», — мрачно подумал Сеймей, пытаясь хоть что-нибудь прочитать по невозмутимому лицу Агацумы.
— Ты встретишься с Рицкой и полюбишь его, Соби, — разрывая возникшую между ними тишину, сказал Аояги и, засунув руки в карманы, таким же ровным голосом продолжил. — Я же буду убит Семью Лунами, но... когда ты встретишь Рицку, ты не скажешь ему ничего об этом... никогда! Как ничего не расскажешь и про Семь Лун...
Дождавшись от Бойца молчаливого кивка, Сеймей вышел в коридор, обулся, накинул на плечи лёгкое пальто, обмотал вокруг шеи шарф и уже в дверях добавил, не рассчитывая на ответ:
— Прощай, Соби...

Прислонившись спиной к двери, Сеймей подставил своё лицо по-весеннему холодному ветру и, тяжело вздохнув, закрыл глаза. «Его таким и делали. Вещь не должна испытывать эмоций. Я умру, и кто-то другой вырежет на нём своё имя. Чистый Боец. Абсолютное оружие», — чувствуя, как на дрожащих ресницах проступает солёная влага, Аояги прижал руку к лицу, закрываясь. — «Почему же на душе так паршиво?.. Почему мне хочется, чтобы...»
Дверь распахнулась, и Сеймей упал бы спиной назад, если бы пара сильных рук уверенно не обхватила его поперёк груди и не втащила в полутьму тёплого коридора. «Что за?..» — только и успел подумать Аояги, но его уже лихорадочно освобождали от пальто, нетерпеливо сдёргивали с шеи шарф.
— Соби, что ты твори... — рванулся из захвата Сеймей, но тут же оказался безжалостно прижат спиной к двери.
— Шшшшш... — зашипел ему на ухо Боец, запуская свои руки под толстый шерстяной свитер, скользя холодными пальцами по животу. — Пожалуйста, молчи, Сеймей... Не говори ничего, прошу...
«Что он задумал?!» — судорожно пытался сообразить Аояги, почти не сопротивляясь Соби, стаскивающему с него свитер. — «Неужели... возьмёт прямо здесь и сейчас... Не сможет! Я Жертва, он Боец!»

Пожалуйста, молчи, Сеймей... Не говори ничего, прошу...

Обжигающе горячие сухие губы коснулись мочки его уха, хриплое дыхание Бойца неистовым штормом пронеслось по коже, заставив вспыхнуть щёки, пальцы Соби уже скользили по рёбрам, подбираясь к соску. Запрокинув голову, Сеймей подставил для трепещущих, словно крылья бабочки, поцелуев шею и лихорадочно улыбнулся, не скрывая влажного блеска в глазах.
«Интересно... если я остановлю Соби в последний момент одним своим словом, каким будет его лицо? Удивлённым? Расстроенным? Разочарованным? Или... как при нашей первой встрече, потерянным?» — скользя отрешённым взглядом по потолку, думал Сеймей, запуская тонкие пальцы в пшеничные волосы, мягко поглаживая их, поощряя.
Горячий влажный язык спустился к соску, скользнул по нему, поднимая головку, обвёл её несколько раз по кругу и уступил место губам, плотно сомкнувшимся на ней, посасывающим, дразнящим. В ответ Сеймей чуть приоткрыл губы, выпуская наружу тихий стон, и жадно облизал их. Действия Бойца не оставили его равнодушным.
«Неужели ты, наконец-то, проснулся...» — шальная мысль вспышкой в глазах пронеслась по телу, вызывая лёгкую дрожь, заставляя прогнуться в пояснице, подставить всего себя под бесконечный дождь из трепетных поцелуев. — «Поздно, Соби... Ты сделал это слишком поздно...»
Ласкающие руки переместились на его ягодицы, властно сжали их в своих ладонях, притянули ближе, лишая их тела последнего воздушного промежутка. Сеймей вцепился Соби в плечи, отчаянно пытаясь сохранить хоть какое-то подобие равновесия, и глухо рассмеялся ему в шею, вдыхая ванильный запах волос и постепенно всё больше пьянея от теснящейся в штанах близости.
Вздрогнув от смеха, Агацума чуть отстранился, с трогательным выражением недоумения заглядывая ему в лицо, и, натолкнувшись на прожигающий безумием взгляд бездонных синих глаз, смял поцелуем пылающие губы, заставляя их раскрыться, выпустить наружу огонь, сжигающий тело изнутри.
Отстранившись, Сеймей несколько раз всхлипнул, тяжело дыша и повисая у Соби на груди, зарываясь лицом в струящееся великолепие светлых волос. Расстегнув ремень, Боец стаскивал с него вместе с бельём брюки. В воздух ворвался жаркий аромат его собственного тела, гормонов.
«Безнадёжно... всё зря», — с тоской подумал Сеймей, чуть прикусывая нижнюю губу. — «Выйдя за эту дверь, я к тебе уже не вернусь...»
Между тем, Соби осторожно прислонил его к двери и опустился перед ним на колени, прижимаясь лицом к паху. В синих глазах мгновенно потемнело, а его пальцы безжалостно впились в широкие плечи Бойца, словно этим могли сдержать гортанный вскрик, пронзивший пульсирующую в такт их общему дыханию тишину.
Ласковые губы мягко забирали в свой плен его восставшую плоть. Скользнул язык. Соби целиком отдался своему занятию, а Сеймей скулил в его руках, как волчонок, отчаянно пытаясь поймать губами ускользающий из лёгких воздух и не растерять при этом остатки рассудка.
«Так горячо... Так остро... Почему только сейчас?!» — невидящим взглядом скользя по размывающимся в полутьме очертаниям коридора, думал Сеймей, выгибаясь в такт требовательным движениям, пылая от нарастающего с каждой минутой удовольствия.
«Глупая игрушка Рицу, глупый Соби, тебе так будет лишь больнее...» — обхватив ладонями лицо Бойца и, войдя во вкус, уже настойчиво вжимая его в себя, думал Сеймей, чувствуя, как мир плавится, утекая из глаз. Его тело судорогой изогнулось в последний раз, руки непроизвольно сжались, не отпуская, и в нёбо Соби ударила вязкая волна спермы, медленно начиная стекать с уголков губ вниз по подбородку. Осторожно отстранившись, Боец вытер рукавом клетчатой рубашки лицо и, чуть улыбнувшись, встал, тут же становясь выше, нависая.
— Я люблю тебя, Сеймей, — раздался горячий шёпот над самым ухом. — Я буду любить только тебя... всегда! Даже после того, как ты умрёшь...
«Так вот в чём дело, всё же проняло... Не такой уж ты, оказывается, идеальный, Соби», — закрывая глаза и прижимаясь к Агацуме, подумал Аояги. Драгоценные минуты неожиданного счастья утекали, мысленно возвращая его к тому, что ещё только предстояло сделать: к ждущему в кафе Нисею, к пойманному им Бойцу Loveless с уже определённой для него участью трупа, к необходимости этой ночью уехать из дома.
— Не говори глупостей! Ты — просто оружие, негодное ни для чего больше, и ты... ты выполнишь мой приказ, потому что... мои приказы абсолютны, Соби, — своими руками разрушая перекинувшийся над пропастью взаимного молчания мост, произнёс Сеймей, отстранившись. «Если я сейчас признаюсь, что люблю тебя, потом... это тебя убьёт, но... я верну тебя, Соби. Обещаю! Потом... после всего... я верну тебя, и ты... и мы будем по-настоящему счастливы... вместе».

Dori me interimo adapare dori me
Ameno ameno lantire lantiremo dori me
Ameno omenare imperavi ameno
Dimere dimere mantiro mantiremo ameno
Из песни ERA — Ameno

Нисей беспокойно крутился на стуле, раздражённо тряся под столом тапочком. Ему было до отупения скучно! Уходя разбираться с Накахирой, Семей мрачно положил Бойцу на стол целую стопку листов с новыми заклинаниями, приказав к его приходу выучить всё. Нет, конечно, Нисей сам напросился на наказание, доведя вчера ушастого блондинчика до бешенства, но... на хрен было лезть к нему со своими манерами?!
Нисей тяжело вздохнул, с обречённостью пробегая глазами по строчкам в размере хайку, и зло прыснул, наткнувшись на заклинание исцеления.
Забыты раны,
когда ладони скользят
по рёбрам моим.
— Семей точно издевается! — угрюмо произнёс Акаме вслух, с тоской отводя глаза и прикусывая нижнюю губу. — Хотя... если помирать буду, может быть, и дотронется...
Следом шли заклинания ограничения, но легче Нисею не становилось. «И зачем только Семею понадобилось так изощрённо надо мной издеваться?! И, ведь, не подкопаешься, всё по делу!» — надув щёки, Акаме тёр пальцем набежавшие от досады морщинки на лбу, сверля глазами иероглифы на бумаге.
Губами прильни,
разбей оковы моего
одиночества.
— Ага, щазззз... так он меня и поцелует, чтобы оковы снять, — буркнул Нисей, чувствуя, как от разрастающейся в груди обиды на глаза набегает влажная поволока. — Догонит, мать его, и потом ещё раз поцелует...
Тяжёл ошейник.
В его объятьях
я задохнулся.
Акаме достал ручку и молча переправил «я» на «враг». Ещё не хватало убить свою Жертву собственным заклинанием! Впрочем, это натолкнуло Нисея на правильную, но порядком запоздавшую мысль. «Откуда у Семея заклинания для Бойцов? Не сам же он сидел-парился, сочиняя их вечерком...» — от этих мыслей рука Акаме сама потянулась, выводя на бумаге злое о наболевшем.
Две любви сразу
в сердце юноши живут.
Страдают избранники.
«А ничего получилось», — мрачно улыбнулся Нисей и, неожиданно увлёкшись, продолжил марать бумагу, выплёскивая на неё накопившееся...
* * *
Вернувшись, Семей застал Бойца за прелюбопытнейшим занятием — с присущей только ему увлечённостью тот что-то упорно пытался написать на бумаге, ругаясь сквозь зубы и до красноты кусая тонкие губы.
— Ну и чем ты сейчас занимаешься, вместо того, чтобы учить заклинания? — холодно поинтересовался Аояги, не сводя глаз с мгновенно напрягшейся узкой спины.
— В хайку упражняюсь, — судорожно пряча исписанный каракулями листок в ящик стола, ответил Нисей и обернулся к Жертве, ища на её лице результат встречи с Накахирой. — С заклинаниями no problems, я всё уже давно выучил.
— Покажи, — приказал Семей, упираясь бедром в столешницу и скрещивая руки на груди. — Хочу на это посмотреть. Вдруг окажется, что прямо у меня под носом настоящий талант пропадает.
Нисей обиженно поджал губы, остро отреагировав на иронию, прозвучавшую в голосе Жертвы, и с излишним шумом отодвинул ящик стола, вынимая на свет помявшийся листок бумаги.
— Смотри! — яростно прошептал Акаме себе под нос, протягивая Семею желаемое.
Аояги с любопытством заглянул в листок и, едва-едва пробежав глазами по кривоватым строчкам, побледнел, невольно задерживая дыхание. Всё это время Нисей думал о нём...

Переведя красноречивый взгляд на Акаме, Семей ткнул пальцем в верхнее стихотворение и требовательно произнёс:
— Читай! Это приказ, — листок из рук Жертвы перекочевал к Бойцу.
— Пока тебя обнимаю... — краснея и запинаясь, начал Нисей, нервно ёжась под прицелом полночно-синих глаз. — Пряди волос смешались, прямые с кудрявыми.
— Что ты там про себя бубнишь, Нисей, — издевательски хмыкнул Семей, чуть улыбнувшись краешками губ. — А где же чувство? Где ритм? Повтори!
Следующие пятнадцать минут прошли в яростном словесном поединке — Боец пытался прочитать стихотворение, а Жертва неизменно оставалась им недовольна и требовала повторить.
— Пока тебя обни...
— С чувством!
— Пока тебя обнимаю, пряди волос...
— Не верю! Повтори!
— Пока тебя обнимаю... Что ты от меня хочешь, Семей!?
— Не отвлекайся. Ещё раз!
— Пока тебя обнимаю, пряди волос... Прекрати издеваться, я больше не могу!
— Будь серьёзней, Нисей. Ты же Боец и должен понимать, что чем больше чувства будет заключаться в твоих заклинаниях, тем выше окажется их эффект.
— Да чтоб тебя! Пока тебя обнимаю, пряди волос смешались, прямые с кудрявыми...
— Уже лучше, Нисей. Повтори!
— АААААААаааааа...

— Скажи, чем ты всё время остаёшься недоволен?! — возмущённо воскликнул Акаме, когда его терпение окончательно лопнуло.
— Тем, что твоё заклинание не работает, — слегка улыбнувшись, ответил Семей, предчувствуя, какую бурю в душе Бойца вызовут его слова.
— Да ты... Знаешь, кто!? — Нисей в запале взвился с места, крепко сжимая ладони в кулаки, и ядовито выплюнул. — Ну и сволочь же ты, Семей!
— Прекрати беситься, Нисей, — твёрдо ответила Жертва, раздражённо дёрнув ушком. — И... для разнообразия, включи голову!
— Голову?! — скрежеща зубами, выдохнул Акаме. — Мы не в системе, чтобы заклинание сработало! Или мне стать для тебя Господом Богом?!
Аояги обречённо покачал головой, останавливаясь взглядом на дрожащих от ярости губах Акаме.
— Ты ведёшь себя, как ребёнок, — с грустью произнёс Сеймей и не без сарказма добавил. — Вот скажи, у тебя что, рук нет? Или они находятся там же, где и голова, в отпуске?
— В отпуске... — резко успокоившись, ошарашенно повторил за Жертвой Нисей и, подняв на него недоуменный взгляд, густо покраснел. В происходящее верилось с трудом, но не спросить он просто не мог. — То есть... мне тебя обнять?
— Давно пора было догадаться, — с нотками презрения в голосе ответил Семей, но потом смягчился. — И всё-таки услышать от тебя сорок три раза подряд неплохое хайку оказалось забавно.
— У тебя чёрный юмор, Семей, — сделав шаг вперёд и крепко прижавшись к груди Аояги, прошептал Нисей. Так было гораздо уютнее и... от Жертвы пахло чем-то очень приятным, но он бы никогда не смог сказать, чем именно.
Мягко улыбнувшись Акаме в макушку, Семей прошелестел пальцам по его волосам, остановив руки на лопатках, и ласково прижал мальчишку к себе, шепча:
— Они не смешиваются, потому что ты на голову меня ниже, — в голосе Жертвы прозвучала легкая насмешка, но, прежде чем Нисей успел возмутиться, Аояги добавил. — Надо было сочинить что-то вроде этого...
В кольце твоих рук
нежным соловьём сердце
пело бы всю жизнь.
«Значит, все те заклинания он написал сам», — улыбнувшись Семею в грудь, подумал Нисей, полностью растворяясь в родном тепле, в ровном стуке его сердца и шуме дыхания у себя над ухом.
— Скажи, чем закончился разговор с Накахирой, раз ты сейчас такой... — нарушая установившуюся тишину, спросил, запнувшись на полуслове, Акаме, так и не сумев подобрать определение к свалившемуся ему, как снег на голову, счастью.
— Накахира здесь ни при чём, — едва прикусив губу, ответил Семей, и тёмно-синие глаза заметно просветлели. — Ты думал обо мне, пока меня не было. Это важно, Нисей. Думай обо мне всегда!
— Угу, — Акаме кивнул.
— Завтра ночью у нас дело в Гоуре, ты должен быть готов, — мягко отстраняясь, сказал Семей и, раздражённо ударив воздух хвостом, отошёл к дивану, показывая, что на сегодня с нежностями покончено. — Так что... садись и учи заклинания.
— Да, конечно, я выучу, — ответил Нисей и по-детски открыто улыбнулся. «Я для тебя всё, что угодно сделаю...»