* * *
— И даже если увеличить мощность… — Шоичи тихо что-то бормотал себе под нос, сидя на полу и обложившись чертежами, схемами и листками с цифрами. Конкурсный проект нужно было сдать до выходных, а он никак не мог найти ошибку в расчетах.

— Шо-тян так много работает!~ Может, ему стоит отдохнуть? – ворвался в его размышления протяжный голос.

— Бьякуран-сан! Вы же понимаете!..

— Маа, маа, нет — так нет. Мне нравится смотреть, как Шо-тян работает~, — и очередная зефирка отправилась в рот сидящего на диване Бьякурана.

* * *
— Ничего не получается! – обреченно выдохнул Шоичи, добравшись до дивана и откинувшись на него, не вставая с пола. — Начальные данные верны, формулы тоже, но результат все равно отличается от прогнозируемого! — сняв очки, он аккуратно положил их на стоящий сбоку столик и потер виски.

Сидеть было удобно, но от Бьякурана исходили такие волны тепла, что, не удержавшись, Шоичи еще немного придвинулся и прислонился головой к его бедру. Чужие пальцы тут же запутались в его волосах, и, тихо выдохнув, он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Так…спокойно.

С тех пор, как они стали вместе снимать квартиру (точнее, снимал ее Бьякуран, и одна из причин, по которым Шоичи хотел выиграть в грядущем конкурсе, заключалась в том, что победитель получит большой денежный приз, а значит, ему больше не придется чувствовать себя обязанным), он обнаружил, что всегда шумный и оживленный Джессо может вести себя достаточно тихо, когда того хочет. Например, сегодня он уже два часа мирно сидел на диване, читая книгу и поедая зефир, дав ему возможность сосредоточиться на работе. Шоичи знал, что помимо чтения Бьякуран наблюдал за ним, но это его не беспокоило. Напротив, в последнее время он обнаружил, что в присутствии Бьякурана – когда тот не вешается на него с пустой болтовней — ему лучше работается. Эта мысль заставила Шоичи смущенно покраснеть, и он отвернулся, чтобы Джессо не видел его лица, впрочем, не делая попыток отстранится от прикосновений.

— Может, мне угостить Шо-тяна зефиром? – раздался сверху насмешливый голос.

— Бьякуран-сан! – Шоичи открыл глаза и бросил на Бьякурана возмущенный взгляд. – Вы же знаете, что я не ем эту гадость! И вы не должны есть его в таких количествах! Это вредно—

— Нуу~ Я просто подумал, что сладкое улучшает работу мозга~ Разве не так говорит твой приятель Спаннер?

Спаннер… Возможно, он тоже участвует…

— Только одну, — наигранно недовольно пробурчал Шоичи с видом человека, согласившегося попробовать что-то ужасное.

Над ухом раздался теплый смех, и тут же его губ коснулось что-то мягкое и пахнущее ванилью. Шоичи приоткрыл рот и, чуть дернувшись, залился краской, когда язык скользнул по подушечке чужого пальца. Рука, игравшая с его волосами, переместилась ниже, на шею, слегка заходя за воротник футболки и поглаживая ключицы.

— Б-Бьякуран-сан!.. Я—

— Ммм… Знаю, Шо-тяну нужно работать!~ — Бьякуран напоследок взлохматил его волосы и убрал руку.

Посмотрев вверх и поймав взгляд Джессо, Шоичи благодарно улыбнулся. Все-таки, Бьякуран мог быть внимательным к нуждам других, когда хотел.

— Шо-тян ведь такой умный! У него все получится! А потом он сможет уделить и мне немного времени~, — Джессо мечтательно прищурился.

Кажется, Шоичи поторопился с выводами…

* * *
— Я понял! – раздался радостный крик, и уже через мгновенье на Бьякурана смотрели сияющие восторгом зеленые глаза. – Теперь все сходится!

— Маа~, я и не сомневался в Шо-тяне! – хлопнув в ладоши, Бьякуран отложил в сторону книгу и пачку зефира, и как-то в мгновение ока оказался рядом. – Значит, теперь Шо-тян свободен до выходных.~ — От того, как это было произнесено, от пожирающего взгляда и хищной улыбки сердце Шоичи бешено забилось в груди, а ноги подкосились. Что уж говорить про обжигающий щеки румянец... Бьякуран мог за доли секунды довести его до такого состояния, не приложив для этого никаких усилий.

Шоичи неуверенно сделал шаг назад и остановился. Бьякуран тоже сделал шаг, вновь оказавшись слишком близко.

— Разве Шо-тян не хочет получить награду за проделанную работу? – лукаво протянул Джессо, сокращая дистанцию. Шоичи хотел. Но только не сейчас – не тогда, когда нужно еще раз перепроверить расчеты, а Бьякуран выглядит так, словно собрался его съесть. Нервно сглотнув, он медленно попятился назад, и, запнувшись, оказался сжат в цепких объятьях.

— Поймал!~

Иногда напор Бьякурана действительно пугал, но сейчас, подставляя шею под жадные поцелуи, Шоичи думал, что любит его именно таким.

● End

— … а потом появляется Рёхей и выносит их всех к чертям собачьим! – Ямамото, главный рассказчик и главный слушатель, уже заливался беззвучным смехом. Тсуна в ответ — улыбался, Гокудера – предпочитал гордо молчать.
— Целая партия героина, представляете? Чистейшего, свежайшего, совершенно без примесей… Партия героина, не получившая защиту Семьи.
А вот это — да-а-а… Это уже не шутки, это серьезно. Без поручительства мафии дилеры-одиночки долго не протянут, а Вонгола, к несчастью, опиатами не занимается. Крышует ЛСД, марихуану, амфетамины — все, что угодно – но не героин. Слишком уж прибыльная, но слишком уж опасная то была наркота.
— Рёхею, значит, сообщили: так и так, нужна помощь…
… И бывший спортсмен деловито зачистил базу наркодиллеров. Деловито, но…
— Такой шухер был, ну такой шухер! Реборн нам потом чуть головы не поотрывал!
Логично: воспитывал тихих, смертельно-опасных мафиози – а на первом же серьезном задании получил шумный, бестолковый и очень масштабный скандал.
— Сасагава потом напился с горя вместе с Колонелло…
На деле — Колонелло отмечал наконец-то состоявшуюся помолвку. Ему было радостно, ностальгически грустно, и совершенно без разницы, с кем выпивать.
Гокудера выматерился — и зарычал на бесполезную, намертво заклинившую «Гюрзу». Они в опасности, в сотне метров под землей, в окружении вражеских сил – а Ямамото треплется, как ни в чем не бывало! Вот же ж придурок… Но голос у мечника на удивление спокойный; он разряжает обстановку, подпитывает босса уверенностью в собственных силах, а для Гокудеры главное – чтобы с Десятым все было хорошо.
— Жаль, Рёхея с нами нет, — шепчет Тсуна.
— Был бы он с нами – вляпались бы все вместе, — Хаято сплюнул на пол, пнул мягкий клубок слежавшейся пыли. – Они знали, что мы придем. Знали и ждали. Крыса где-то в наших рядах.
Тсуна промолчал и отвернулся – боссу не хочется верить в то, что кто-то его уже предал. И впрямь ведь – малолетка в сравнении с остальными мафиози. Худенький, щуплый – и непередаваемо красивый. Хотелось зарыться ладонью в его волосы – мягкие и золотисто встопорщенные; огладить худенькие подростковые плечи... И крепко, до судорожного всхлипа, обнять.
— … а потом всходит солнце – и свет танцует на ладонях. Красиво! Ярко так…
Гокудера вздрогнул, отвлекаясь от собственных мыслей. Тсуна засмеялся:
— Ямамото, да ты романтик.
— Люблю красивые рассветы. Я не романтик, я фанат!
Над ними – тысячи кубометров слежавшейся земли и база противника. Пришли за информацией – уйдут с пустыми руками. Если вообще уйдут, что тоже не факт.
… Гокудера ненавидит того, кто сдал врагам ЕГО босса. Из оружия у них при себе – остатки динамита, восемнадцатизарядная «Гюрза» и старенький ТТ. Из боеспособной человеческой силы – только он сам. Израненный Ямамото и замотавшийся Тсуна уже вряд ли на что-то способны; запереть бы Саваду прямо тут, да приказать отсидеться… Но нет, он ведь хочет «сделать что-то для семьи»; потому и на операцию эту пошел. А Ямамото…
Продырявлен, как старое кухонное решето. Перебинтованы руки, пропитана кровью рубашка, перетянуто двумя жгутами бедро – раны поверхностные и малоопасные, но их много. И единственное, что еще может сделать мечник – позубоскалить и отдать немножко своего оптимизма испуганному боссу. Гокудера завидует, но знает, что моральная поддержка для Савады просто ой как важна.
— Душно как-то, — Ямамото оттянул воротник и запачкал кровью светло-серую ткань рубашки. Подушечки пальцев у него стесаны, будто наждаком.
А в помещении и впрямь царит духота. Не от жары, а от того, что на исходе свежий воздух. Пыль забивает легкие, а Тсуна ухитряется еще и мерзнуть; хватает себя за плечи, сопит тихонько, совсем по-детски – будто и не он почти-глава-всей-здешней-мафии – но не жалуется. Знает, что друзьям хреново и без его нытья.
— Босс…
Плечи у него – худенькие, тонкие. Трясутся, но Тсуна давит в себе эту испуганно-холодную дрожь. И Гокудера не выдерживает – поднимается с места и набрасывает собственную куртку на чужое тело. Изодранную, измазанную в пыли и в кирпичной крошке, но все еще плотную.
— Не дергайтесь, босс.
Тсуна, сидевший на корточках, попытался отказаться, но Хаято сгреб его в охапку, усаживаясь рядом. Подтянул босса поближе – спиной к груди, так, чтобы чувствовать изгиб его поясницы, каждый позвонок и каждую мышцу под тонкой рубашкой. Задумался на мгновение — и перехватил взгляд, брошенный в их сторону Ямамото. Быстрый, внимательный и очень колкий взгляд.
… Шум где-то наверху.
— За нами пришли?
Ямамото даже не пытается встать – сейчас он существует на последних резервах. Зато Гокудера подскакивает, будто ужаленный:
— Это Хибари. Только он может сломать такую защиту!
Тсуна проводил его испуганным взглядом:
— Гокудера-кун, а ты-то куда?
— Наша первоначальная цель – этажом выше и налево. Рядом уцелела металлическая лестница – я не стал ее подрывать.
— Гокудера, — глаза у мечника холодные-холодные. – Не дури, там опасно.
— Да плевать! Мы пришли сюда за информацией, — «Гюрза» все еще клинит, и Хаято взвешивает на ладонях ТТ. – Охрана наверняка отвлеклась на внешнюю атаку. Так что либо мы вернемся с пустыми руками, либо я выполню задание прямо сейчас.
Тихий шорох шагов – Хаято бегает бесшумно, ведь даже он, псих-подрывник, умеет быть незаметным. А Кёя тем временем… снимает осаду с нижних этажей.
— Скоро будет тут, — Ямамото прислушался и замолчал. Вспомнил, с каким затравленным взглядом обнял босса Гокудера.
Тсуна погладил воротник чужой куртки и согласился:
— Скоро будет, да-а…

* * *

… На следующее утро духота изливалась дождем.
Очень холодным.
— Почему мы должны ждать Дино снаружи?
— Потому что ему не терпится щегольнуть новой тачкой, — Ямамото высунулся из-под зонта, проверяя «погоду». Он был надежно забинтован, но повязок не видно под серым костюмом и свежей рубашкой; ссадины на лице замаскированы – не без помощи И-Пин, Хару и Бьянки. Готов хоть к докладу перед начальством, хоть к побегу, хоть к штурму. И даже к свадьбе, пожалуй, готов.
К чужой.
— Колонелло планирует масштабную пьянку. – Гокудера поправил галстук и отодвинулся подальше от молоденькой лужи. Лужа вознегодовала, плеснула брызгами, будто кошка, отряхнувшаяся после дождя.
— Он долго этого ждал, — Ямамото едва не упустил зонт и рассмеялся. – Как только аркобалено вернули себе прежнюю форму, он тут же сделал предложение Лал Мирч.
И впрямь. Маммон вложил бешенные бабки в новую строительную фирму, Череп организовал себе турне по Италии, Верде окопался в лабораториях. Реборн навел порядок в младшем составе Вонголы, а Колонелло решил срочно стать женатым человеком. Аркобалено, вернувшиеся в человеческую форму, торопились жить, а не выживать.
— Смотри! Наш гость уже на пороге!
Бежевая «Ланчия Муза» влетела на стоянку, едва не сорвавшись с дороги на крутом повороте. Два тяжелых бронированных хаммера, повисших у нее на хвосте, подсказали, что телохранители Кавалонне не намерены оставлять своего вожака.
— Ямамото! Гокудера! Сколько лет, сколько зим! – Дино звякнул ключами и покинул салон, сверкающий хромом, пластиком и кожей. Гокудера ощетинился:
— Ты нас всего месяц не видел!
— Но соскучился же!
Ямамото поприветствовал не хозяина даже, а, скорее, машину:
— Ты ее себе под цвет волос выбирал?
— Уж очень она мне понравилась, эта красотка.
— Почему не старый добрый феррари? Лошадка на эмблеме перестала доставлять?
— Поверь, моя Муза куда более…
— Эффектна?
— Эффективна. Климатконтроль, тонированная стеклянная крыша, и целый табун лошадей под капотом.
— Ах во-от оно что, — догадался Ямамото. – Ты променял жеребца на эмблеме на целый табун таких жеребцов!..
Дино фыркнул — и с размаху хлопнул мечника по плечу, избегая мест, в которых под пиджаком вспухали бинты. Старался не причинить лишней боли ладонью.
— Я слышал, Гокудера успешно провернул очередную «информационную» облаву?
Надменно изогнутые губы, огонек в бирюзовых зрачках – Хаято все равно был собой недоволен.
— Нас почти угробили. Если бы не Хибари…
— Если бы не ты – мы бы не получили ценнейшие данные с их электронных носителей.
— Если бы я был осторожнее – то даже этого, — быстрый взмах в сторону израненного Ямамото, — не произошло.
Непонятно даже – когда беловолосый тщеславный мальчишка стал гением тактики, стратегии и ближнего боя. Если Гокудера брался за задание – он его выполнял. Если он собирался взорвать объект, окруженный тремя кольцами вооруженной охраны – он взрывал его. Если ставил себе цель – спокойно и уверенно ее достигал.
Лез из кожи, чтобы стать идеальной Правой Рукой, чтобы оказаться незаменимым человеком в окружении босса. Его любили. Его уважали. Его боялись. Хаято получал все, чего ему хотелось – кроме одного.
— В общем, поздравляю с очередным успешно выполненным заданием, — резюмировал Дино. – А теперь хотелось бы увидеть Тсуну. Надо кое-что обсудить — возникли проблемы с новой сетью казино…

* * *

… Обсуждение затянулось до ночи. Ямамото счел, что его присутствие не обязательно, и под шумок украл И-Пин из компании Кьеко, Хару и Бьянки. Его бирюзово-черная бугатти мигнула фарами и умчалась прочь.
Резиденция Вонголы по-настоящему стала резиденцией только тогда, когда в нее переселился «женский клуб». Почему это произошло, как и когда, никто так толком и не понял. Просто в один прекрасный день Бьянки сообщила, что без женской руки Вонгола загнется, и вытащила из такси один за другим три здоровенных чемодана. Когда первый из них с хрустом утонул колесиками в гравии, Тсуна понял, что вскоре обучаться премудростям мафиозного быта станет гораздо веселей. Раза в два.
Чуть позже в резиденцию переселились Кёя, который, видимо, сам от себя не ожидал подобного дружелюбия, Хару, не пожелавшая оставить Тсуну «в одиночестве», и Кьеко, рассудившая, что «если не она позаботится о братике – тогда кто?»
Тсуна, Гокудера, Ямамото и Рёхей огорченно вздохнули, но сопротивляться не стали – им больше не приходилось воевать со сковородками и кастрюлями на кухне, в конце-то концов.
Реборн обустроил в резиденции свой угол, куда, вопреки всем ожиданиям, Бьянки так и не переселилась. Колонелло и Лал Мирч оккупировали две комнаты на втором этаже, и первую неделю после новоселья демонстративно друг друга не замечали. Опять-таки непонятно, когда закончились их обиды и перманентная вражда, но с некоторых пор одна из комнат стабильно пустовала.
Последним (что неудивительно) в резиденцию вселился Рокудо Мукуро. Он долго и упорно отклонял приглашения, однако раненый в недавней стычке Чикуса и болезненно-хрупкая Наги таяли не по дням, а по часам, нуждались в тепле, уходе и стабильном питании, а потому… Мукуро решил, что из уютных руин пора выезжать.

* * *

— У меня братик-отличник, подумать только…
«Братик-отличник» молча показал сестре большой палец, демонстрируя, что да, у него и вправду все о’кей, но с кровати не встал.
Бьянки из его комнаты, впрочем, так и не ушла. Оккупировала просторное белое кресло, забросила ноги на стол, сметая стопку бумажек, и налила себе вина. Бутылку и бокал прихватила с собой – видимо, пришла к брату не просто так.
— Хаято, Хаято… Ну что ж ты вялый такой? Устал?
Медовый голос. И каверзные, хитрые глаза.
— Ты, случаем, ни в кого не влюбился? А, Хаято?
Гокудера заурчал из полумрака, раскинувшегося над кроватью.
— Бьянки, не заставляй меня продемонстрировать другой палец. И без тебя тошно. Лучше бы подобру-поздорову ушла.
Сестра даже с кресла не встала. Куснула ноготь, осмотрела испачканный помадой бокал.
— У тебя в последнее время не карьера, а взлетная полоса какая-то. Реборн хвалит. Девятый все никак не нарадуется. Старикан счастлив, что у его последователя такой помощник. А еще… а еще Хару. Как ты ее вообще соблазнил-то, а?
Гокудера повернулся к сестре спиной и попробовал прикинуться мертвым.
— Бьянки, изыди. Слышать ничего не хочу…
— Она влюблена…
— Она хорошая девушка. Добрая.
— … но не в тебя.
— Она мне нравится. И я ей, наверное, тоже. Немножко.
— … И ты тоже в нее не влюблен.
— Чего ты хочешь, Бьянки?
Девушка сладко зажмурилась и пожалела, что не видит сейчас его глаза. Но ведь стоит ей выбраться из тени, покинуть кресло – и Гокудеру скрутят боли в желудке. Это не дело, так нельзя…
— Я хочу правды.
— Какой?
— Тебя что-то грызет. Выедает изнутри, Гокудера.
Мрачное молчание. Отблеск абажура, тайком просочившийся к Бьянки в бокал.
— Ты получаешь все, к чему стремишься, и даже то, что тебе не очень-то и нужно…
— Это намек на Хару?
— Это констатация факта.
— Нам хорошо вместе.
— Врешь. Напоминаю – она влюблена.
Бутылка звякнула, опустившись на стол, и Бьянки швырнулась в брата опустевшим бокалом:
— Отличное вино. Реборн привез вчера пару бутылок, ну-ка попробуй.
Бокал ударился о колено Гокудеры, соскользнул на простыню, но далеко не укатился. Кроваво-бархатными пятнами растеклись по одежде капли вина.
— Зачем?
Бьянки, уже закрывающая за собой дверь, удивилась:
— Что зачем?
— Зачем угощать меня вином?
— Чтоб ты расслабился, братик. И хорошенько подумал. Уж не знаю, в кого ты там по уши влюбился, но будь умницей и не позволяй никому себя обижать.

* * *

Тишина, кромешный мрак… и дождь по бежево-тонированным стеклам.
— Ямамото…
Ан, нет – тишину еще предстоит завоевать.
Мечник открыл глаза – и тут же спрятался лицом в ладони.
— Гокудера, я даже не буду спрашивать, какого хрена ты делаешь у меня в комнате в полчетвертого ночи… но почему ты куришь?!
— В полчетвертого утра, — Хаято хмыкнул, задумался и стряхнул пепел на чужую подушку. – А где же И-Пин? Ночуете не вместе?
— Мы никогда не ночуем вместе.
— Разбегаетесь, едва потра…
— Гокудера, ты пьян?
— … хавшись?
Ямамото окинул подрывника цепким взглядом, проигнорировал винные пятна на его брюках и смятой рубашке, уставился в бирюзово-яркие, совершенно трезвые глаза.
— Что случилось?
Гокудера затянулся сигаретой.
— Ничего.
Ямамото терпеливо вздохнул и постучал ладонью по чужому колену:
— Коне-е-ечно, совсем ничего не приключилось. Ты просто так решил зайти ко мне в гости.
— Ты против?
— Пока что нет. Ты идиот. – Ямамото сбросил с себя простыню и спрыгнул на пол. – Пошли. Надо…
— … поговорить?
— Надо выпить.
— Вы с Бьянки похожи…
— А уже потом — поговорить. Пошли, я сказал.

* * *

Это было страшно. Страшно и странно. Дождь в стекла. Долгий разговор, саке, привезенное Рёхеем из Японии, мартини из предсвадебных запасов Колонелло, и прихваченный из комнаты Ямамото коньяк. Они сидели в пустой «кают-компании», Гокудера курил и хрипло смеялся, а Ямамото, опьяневший гораздо быстрее, рассказывал о том, как хороша и непорочна его И-пин, как мила Хару, очаровательна Кьоко и роскошна Бьянки. К слову, И-Пин и Ламбо попали в очередную передрягу: злосчастная базука наконец-то сломалась, а техники Вонголы так и не смогли вернуть эту парочку назад. Бычок Бовино и так и не донесшая рамен по назначению И-Пин надежно застряли в своих взрослых телах. Ламбо учился водить машину и стрелять, а И-Пин…
— Н-нет, ну мы правда н-не... не встречаемся. Н-но когда…
— Когда что? – приоткрыл глаза Гокудера.
— Я на ней… женюсь, к-когда мне стукнет двадцать пять.
Хаято расхохотался – и затушил сигарету в опустевшем бокале.
— Тебе пока что двадцать один. Не торопись, придурок.
— Я… люблю. Понима-а-аешь? Люблю ее, – Ямамото улыбнулся, и опустился головой на край стола. – А ты, если любишь – добивайся.
Гокудера не то, чтобы протрезвел, но испугался нехило:
— Кого люблю?
— Его-о… Нашего маленького босса… Д-думаешь, я слепой? – Мечник заглянул в ближайший стакан, но доказательств его зрячести там не оказалось. – Так вот, у тебя по глазам… все заметно. Ведь хочешь…
— Замолчи.
— … Хочешь его. И добиваешься всего-всего, чего только захочется…
— Ямамото, замолчи! – Гокудера опрокинул бутылку, и остатки коньяка влажной кляксой вцепились в рукав.
— Ты идиот, — Такеши закрыл глаза, снова приземлившись щекой на стол. – Потому что ты просто… боишься…
Гокудера медленно встал, намочив коньяком еще и ладони.
— Я не боюсь.
Ямамото не поверил:
— Совсем ничего?
— Совсем ничего.
Дверь за спиной Гокудеры закрылась совершенно беззвучно.
— Я правда… совсем-совсем ничего не боюсь…

* * *

В резиденции были скрипучие паркетные полы и очень, ну прямо ОЧЕНЬ тяжелые двери. В резиденции гуляли сквозняки, а моль облюбовала южное крыло.
Но как минимум одна вещь в резиденции была идеальна: Реборн лично контролировал звукоизоляцию комнат. Он любил, чтобы кабинет, его святая святых, был всегда погребен тишиной.
— Гокудера, отпусти меня!
Острой кромкой ногтей – по хрупким запястьям:
— Больно, босс? А мне… знаешь, как МНЕ было больно?
Тсуна проснулся, когда Хаято запирал в его комнате двери. Удивился ночному визиту, спросил тихонько, в чем проблема… и захлебнулся криком, забыв от боли недосказанный вопрос.
— Гокудера! За что?!
Вытащить его из кровати оказалось несложно; двадцать лет мальчишке — Ямамото вон, его одногодок, высок и по-медвежьи здоров — а Десятый Вонгола все еще худенький и щуплый. Шея – нежная и хрупкая, ключицы – тоньше стекла, а кожа… теплый бархат; его легко оцарапать, выворачивая Тсуне руки.
— Взгляни-ка, босс…
Сперва он не хотел причинять боль – но как-то так само по себе получилось… Узор на кольцах всегда опасен – шею Тсуны оцарапала холодная, игольчато-рваная сталь.
— Смотри, — Гокудера упал на колени, нависая над боссом – любимым, идеальным, лучшим в мире боссом – и беззащитной, слабой жертвой, которая не могла за себя постоять.
– Смотри, — короткий удар в лицо. И тут же губами – по оцарапанной коже. – Смотри мне в глаза!
А в глазах… отчаяние и шебутное веселье. Горячка безумия и дождливый, холодный туман.
— Я так люблю тебя, бо-осс…
И ведь вправду любил – когда заламывал по-мальчишески тонкие руки. Когда стаскивал с тела Тсуны остатки одежды, грубой лаской царапал узкие бедра, раздирал рубашку в помесь лоскутов. Тсуна вскрикнул, но слушать его было некому — звукоизоляция погребла все лишние звуки. Мгновение – и Хаято опрокинул босса на спину, прижимаясь губами к его губам.
Это не было поцелуем. Чуточка боли и сладкой муки, щепотка обожания, доза ненависти, и литр безумия в бирюзовых глазах.
— Хочу, — губами по гибкому, сопротивляющемуся телу. Зубами, руками, влажным теплом языка. – Хочу тебя так, как Бьянки хочет Реборна. Знаешь, как хорошо она, должно быть, меня понимает? Сестренка из-за него — с ума сошла…
Гокудера отшатнулся на мгновение, быстро, без замаха ударил жертву – и слизнул кровавую полоску с чужого лица. У вонгольской крови был привкус – сладковато-бешенный и очень горький. Будто старые бинты, свежая трава, и много-много пропитавшей их жертвенной боли. Тсуна отвернулся, предвидя еще один удар.
Пальцами по коже – будто стачивающая когти белая кошка... Перевернуть Тсуну на живот было не сложно, и Гокудера наступил на узкую спину, чтобы стянуть его локти оставшимся от пижамных брюк лоскутом.
— Подожди-ка немножко…
Теперь – спиной на кровать, чтобы утопить в покрывале, защитить от вывиха хрупкие локти. Чтобы стянуть с себя одежду, развести жертве колени – с хриплым вздохом, с довольным рыком, игнорируя стоны и метя синяками чужое бедро. И не «немножко» Тсуне пришлось терпеть – а до-о-олгие секунды. Чужие пальцы, скользя слюной, проникли в тело, но жалкое подобие смазки предотвратить боль, увы, не смогло.
— Гокудера, — звенящее напряжение в голос Тсуны — не просто слепая истерика, а чистый, неподдельный испуг. – Не надо, прошу!
Но уговаривать психа – это не дело. Всем телом – прочь! Выдираясь, выворачиваясь из рук испуганной кошкой…
— Опомнись, кретин! – Вот он, идеальный босс. Лучший босс. Классный босс, который даже сейчас не мог опуститься до матов. — Прекрати! – И слезы в глазах. Жалкие, рожденные испугом, полные отчаяния слезы. – Прекрати, я же прошу, прошу-у тебя!
Но бесполезно – Гокудера потянул на себя чужие бедра. Толкнулся в гибкое, сведенное судорогой тело, и сжатые мускулы были разодраны в кровь под напором. Белые волосы скользили по груди Десятого, сжимались нервно пальцы, пылали нервы. А Тсуна… молча молился, и надеялся ускользнуть в забытье.
Но ритм возник… и даже босса проклинать Гокудере уже не хотелось. Только двигаться — и упиваться мгновением; наслаждаться – и раздирать в клочья это нежное, никому не принадлежавшее тело. В буквальном смысле раздирать, без преувеличений – ногтями, зубами, каждым грубым движеньем. Чтобы больно было боссу. И отравленно, резко и сладко; чтобы казалось, что это – последние вдохи, будто насилие — это плата. За невнимание к Гокудере, за все старые обиды и неразделенную любовь.

* * *

… Гомосексуальный опыт у Гокудеры имелся.
Заслуга Ямамото – это мечник успел на него повлиять.
Подростки вместе тренировались, вместе отдыхали и вместе росли; вместе цепляли девочек на шумных вечеринках, вместе гоняли по ночному городу – наперегонки… Ямамото любил секс втроем и спортивные машины. Гокудера — янтарное виски и кареглазых шатенок, чьего пыла хватало на них двоих. Опробованы были травка и экстази, покер и рулетка на серьезные деньги; ребята многое успели для своих двадцати.
А потом было изнуряющее задание и ночь, проведенная вместе за барной стойкой. Тогда, после очередной рюмки текилы, Ямамото предположил, что попробовать в этой жизни — и не когда-нибудь, а прямо сейчас — надо все.
… Смазку купили в ближайшей аптеке. Ямамото смеялся, платил за покупку и даже успел подмигнуть продавщице; Гокудера нервничал, определенно стеснялся и не отрывал от пола взгляд.
— Подготовка завершена, — ляпнул Такеши. Сгреб беднягу за шиворот и там же, в дверях аптеки, впервые поцеловал. И так вот… ме-едленно, чувственно и очень сладко, оставляя привкус спиртного на сжатых губах.
До отеля они в ту ночь уже не добрались; трахались на заднем сидении новенькой, свежепригнанной из Палермо машины. Белоснежный «Альфа Ромео», требовательный, породистый и очень красивый, был выдан ребятам на время задания, но в сложившейся ситуации он тоже пригодился. Еще как.
В ту ночь Гокудера – просто прозревал. Если бы он не был уверен, что для Ямамото, как и для него самого, это первый сексуальный контакт с мужчиной, он бы решил, что у мечника имеется опыт. Такеши был нежен, мягок и абсолютно расслаблен. То бесконечное доверие, с которым он отдавал себя в чужие руки, просто пугало; и Гокудера наслаждался каждым мгновением, не трахался даже, но занимался любовью, был нежен ровно настолько же, насколько податлив был Ямамото.
Они переспали только раз. Полученных эмоций все равно было много... Неизвестно, что решил для себя в ту ночь Такеши, но Гокудера в будущем отказался от гомосексуальных похождений. Отказался, вот только… пришло время, и даже самый строгий запрет пришлось снимать.

* * *

Вдох. Выдох.
Подушечкой пальца по нежной, хрупкой шее.
— Я…
Хотел что-то сказать. Забыл, вспомнил, но уже передумал. Намотал на палец собственную выбеленную прядь.
Рассвет давно наступил – и младший состав Вонголы скоро должен был подтянуться на завтрак. А в поле зрения – скомканные простыни, пара кровавых разводов и прокушенная ладонь – Тсуна сопротивлялся. Десятый тоже тут – щекой в простыне, уже не смущаясь своей наготы и светлых разводов на коже. Разметался по кровати, будто и не чувствовал, как больно надорванным мышцам, как ноют растянутые связки на бедрах, как мучает сетка укусов, царапин, мелких ран и синяков. Хотелось сгрести это тело в охапку, уволочь в ванную комнату и запихнуть под воду. Гладить ладонями, беспокоить дыханием; убаюкивать и нянчить Тсуну, словно ребенка. Целовать теплую, изодранную кожу. Смывать кровь.
Хотелось биться головой об стену, каяться и даже плакать. Хотелось бежать за веревкой и вешаться – Правая Рука, Правая Рука… Да никто он, никто и ничто, если посмел такое… сделать с боссом.
Хотелось прощения. Хотелось заглянуть Тсуне в лицо – трезвыми уже, стекленеющими глазами – и не умереть со стыда.
Хотелось – но пришлось собрать одежду и вспрыгнуть на подоконник. Уступы здесь широкие, пафосные, и ближайший путь к себе в комнату – через окно…
Прочь! Чтоб даже взглядом не прикасаться больше к боссу.

* * *

— Уа-ау, кто хочет послушать новые сплетни? – Бьянки жестом фокусника развернула газету и влезла локтем в тарелку с бутербродами.
— Ну уж не-е-ет, лучше налей мне соку, — откликнулся откуда-то из-под стола Ямамото. – Я просто передать не могу, как у меня болит голова…
— Не надо было спаивать И-Пин!
— Что значит…
— Вчера вы были вместе, я все знаю! И-Пин, а ты куда смотрела? Он ведь совершенно не умеет пить!
И-Пин тихонько, очень скромно сообщила, что самым крепким напитком, который при ней пил Такеши, была вода.
На другом конце стола тем временем разыгралась трагедия:
— Не сметь! Мне! Указывать! Я сама знаю, как мне себя вести!
— Лал…
— Твое «надо быть женственнее» осточертело!
— Я…
— Ты постоянно себя переоцениваешь! Мне плевать на твои мелкие прихоти!
— Да вашу ж мать, — огорчился Колонелло, — это же свадьба! Наша свадьба, понимаешь? И хотя бы на ней ты должна быть немножко жен…
— Еще раз это повторишь – и не будет никакой свадьбы!
— Хотя бы на ней ты должна быть в платье, а не в армейских штанах!..
Рехей, переведенный сестрой на временную растительную диету, скучал рядом со стульями для Десятого и Гокудеры:
— Такое экстрема-а-ально прекрасное утро, а собрались не все!..
Колонелло, которого пытались стащить со стула и запинать, воодушевился:
— Так, может, случилось чего? Сходить-узнать?!
Но ходить не пришлось. Ямамото приоткрыл глаза:
— Оп-па!
…Появившийся в столовой Тсуна выглядел неважно. Настолько неважно, что забеспокоились и Хару, и Кьоко.
— Утро доброе, — зато улыбался Десятый по-прежнему. Мягко, отзывчиво и очень по-доброму. Отследил направление взглядов, потер ссадины на щеке и подтянул воротник плотного желтого свитера к подбородку. – Там, на ковре, на верхних ступеньках, образовалась крайне неудобная складка…
Первым подчеркнуто фальшиво «догадался» Реборн:
— Бедня-яга. Упал?
Ямамото «вынырнул» из стакана с соком и ухмыльнулся:
— А Гокудера споткнулся и шею сломал?
— Да нет… — Тсуна зевнул — и прикоснулся к разбитой губе языком. – Я думаю, приходит в себя после вашей вчерашней попойки.
— Но я-то уже выполз из комнаты!
— Дай ему время, — Тело ныло не по-божески, вот только злость на Гокудеру все равно не появлялась. Досада, испуг, удивление… это терпимо. И Тсуна улыбнулся. – На обед он придет… Наверняка.

[Настоящее]

Прошло уже два года с тех пор, как Бьякуран был побежден.

Когда Шоичи покидал Японию, Вонгола была сильнейшей Семьей в мире мафии, сейчас же ему нет до нее никакого дела. Он живет в Америке, имеет стабильный высокий доход, регулярно звонит родителям и, в целом, доволен своей жизнью. Ведь так?

[Прошлое]

* * *
Его приезд сюда был бегством, как бы он ни пытался это отрицать. От мафии, от Вонголы — прочь из Японии, не дававшей забыть обо всех ужасах, что там произошли. Здесь была свобода: свобода действий, свобода от страшных обязательств, даже само общество было более свободным, открытым. [Здесь было их прошлое.]

Найти работу не составило никакого труда — в конце концов, он первоклассный специалист. Зарплата вполне позволяет делать большие денежные отчисления на счета родителей.

Жилье, работа, высокий доход – что еще нужно для нормальной жизни?

Каждое утро, проснувшись, Шоичи идет на кухню и варит себе кофе. Это уже превратилось в своеобразный ритуал.

Позавтракав, он собирается на работу. Серый костюм, белая рубашка. Обязательно белая. Согласно политике компании, сотрудники должны носить только такие. А ведь он так ненавидит этот цвет. [Любимый цвет Бьякурана.] Цвет, на котором так хорошо видна кровь.

Рабочий день проходит как в тумане – все они одинаковы в своем однообразии. Зато ряды цифр и механизмы помогают отвлечься от ненужных тяжелых мыслей.

После он возвращается домой, ужинает, а потом читает или смотрит телевизор. Ему все равно — лишь бы не думать, лишь бы отвлечься.

Неотъемлемой частью жизни стали кошмары. В них Шоичи видит финальную битву, раненых, убитых, землю, залитую кровью. И кажется, эта кровь везде — даже на бледном лице Бьякурана алеют ее пятна…

После таких снов он совершенно измучен. Сложно сосредоточиться, мысли в голове путаются. Нужно время, чтобы прийти в норму.

А однажды ему приснилось, что Бьякурана убил он сам. Выстрелил из пистолета прямо в сердце. В упор. Никогда еще он не видел на своих руках столько крови.

В тот день привычный ритуал с кофе был нарушен. Его руки, на которых, казалось, все еще видны красные разводы, так тряслись, что он уронил чашку. Вздрогнув от звона разбитого стекла, Шоичи тяжело опустился на пол и, обхватив руками колени, просидел так несколько часов. Три кубика сахара так и остались лежать на столе.

* * *
— Нэ, нэ, Шо-тян! Ты должен его попробовать! Здесь готовят изумительный кофе! – Бьякуран оживленно жестикулирует, размахивая чайной ложкой, и Шоичи пытается скрыть улыбку за чашкой чая.

Последнюю лекцию отменили, и они решили зайти в это кафе перекусить. Но, сойдясь на том, что нужно заказать булочки с ванильной начинкой, они совершенно разошлись во взглядах на напиток.

— Бьякуран-сан, я не пью кофе.

— Шо-тян так консервативен!~ – с сожалением выдыхает Бьякуран, бросая в свой три кубика сахара. Шоичи, не удержавшись, морщится.

— Как вы можете это пить?! Да еще и со сладкой выпечкой!

Бьякуран лишь улыбается в ответ и с наслаждением делает глоток.

* * *
Но сны бывали не только страшными. Иногда ему снилось, как они с Бьякураном допоздна засиживаются в библиотеке или гуляют по парку, отчаянно спорят по пустякам или занимаются любовью. Такие сны, полные счастья, тепла и удовольствия, были едва ли не хуже кошмаров.

Бьякуран – монстр, ведь так? И Шоичи ненавидит его за это. За жажду власти, амбиции, жадность. [За то, что оставил его одного.] Если бы только он не был таким чудовищем… Тогда Шоичи не пришлось бы идти на предательство, делать тот ужасный выбор. Но самое страшное то, что сейчас он все чаще думает о том, как все могло сложиться иначе. Был ли его выбор правильным?

Он жалок. Он ненавидит себя. За то, что предал того, кто был дороже жизни, за то, что все еще любит его и не может найти в этой жизни новый смысл. Он пуст. Оболочка без содержимого. Словно жизнь вытекла из него со смертью Бьякурана.

Так больно…

[Настоящее]

В конце концов, время лечит. Он уже не ищет в толпе его улыбку, не видит кошмары с его участием, и давно уже перестал обращать внимание на белый цвет.

Теперь он просто существует. Размеренно, ровно, без каких-либо колебаний. Просыпается, ходит на работу, занимается домашними делами и ложится спать. Чашка кофе по-прежнему согревает его по утрам, а книги скрашивают вечера.

И лишь изредка ему снится веселый смех и тепло руки в руке…

И лишь изредка он спрашивает себя — стоил ли этот мир той солнечной улыбки?

● END

За окном еще только брезжится рассвет, но он уже давно проснулся и сейчас, устроившись на боку, разглядывает спящего рядом человека.

Его переполняют эмоции: ненависть, злость, сожаление, нежность и жалость, — все они сплетаются в клубок, и уже сложно разделить, где кончается одна и начинается другая. Бьякуран ненавидит — ненавидит Шоичи за предательство. Так ненавидит, что готов сомкнуть пальцы на его шее и сжимать, сжимать до тех пор, пока испуганные зеленые глаза не закроются навсегда. Он злится. На него – за то, что привязал к себе; на себя – за то, что привязался; на весь мир – за то, что все сложилось так, а не иначе. Он смотрит на Шоичи: тот привычно бледен, но болезненно хмурится, пальцы нервно сжимаются, словно в поисках опоры, — снова кошмар.

Должно быть, это тяжело – быть двойным агентом: находиться в стане врага и в любой момент ожидать раскрытия, быть полностью собранным 24 часа в сутки в страхе выдать себя. Не удивительно, что Шоичи такой измученный и нервный. Интересно, их отношения – тоже часть плана Вонголы?

Снова взглянув в искаженное кошмаром лицо, Бьякуран наклоняется и целует Шоичи в плечо – кожа горячая, гладкая, и хочется подольше задержаться на ней губами. Но ведь его мальчик сейчас мучается, так? Осторожно убрав с его лба прядь волос, он проводит кончиками пальцев от виска до подбородка. Полные страха влажные зеленые глаза тут же широко распахиваются.

Шоичи тяжело дышит и, кажется, еще не до конца понимает, что все закончилось, что сейчас он не на поле битвы с телом Бьякурана на руках, а в его спальне, укрытый его одеялом, а сам Бьякуран смотрит на него с пониманием и...упреком?

— Б-Бьякуран-сан? – голос хриплый со сна, говорить тяжело, но ведь так необходимо было хоть что-то сказать, убедиться…

— Шо-тяну приснился кошмар~, — Бьякуран улыбается, но эта улыбка не затрагивает глаз.

Шоичи снова опускает веки, разрываясь между двумя противоречивыми желаниями – оказаться отсюда подальше и, обхватив плечи Бьякурана, прижать его к себе настолько сильно, насколько это вообще возможно, позволить теплу и тяжести его тела успокоить себя. Он неуверенно поднимает руки и обнимает его за шею. Тот, будто этого и ждал, прижимается ближе, устраиваясь на нем поудобнее, и трется щекой о его щеку. Руки ласково проходятся по бокам, успокаивая, расслабляя напряженное тело.

— Шо-тян больше не должен бояться! Дурной сон уже закончился!~

Сегодня, сейчас ты не должен бояться. Настоящий кошмар ждет нас в будущем.

... Когда у людей отмирает последний атавизм совести, ухмылка, похожая на оскал с толикой ненависти начинает менять мир вокруг. Краски природы словно бы темнеют, тускнеют и воздух вокруг становится холоднее, мглистее, прозрачнее. Шаги легчают, теперь вместо них крадущиеся мягкие шорохи, блеск слегка грустных глаз в пелене осеннего тумана и улыбка, улыбка –самая настоящая, именно та, что превращает одного человека в другого – хищная, довольная, кончик языка слегка скользит по приоткрытым алым губам –настоящий хищник, поедающий эмоции людей и скрывающийся среди них. Его никогда не застать на месте преступления – миг – и черный плащ уже скрыл виновника, спрятал под своим обличием, его уже не найти, толпа спрятала его, укрыв под своим крылом.
… Он любит своего нежного хищника. У него одна лишь слабость – отдаваться удовольствию до конца, одна маленькая слабость делает его уязвимее и человечнее, сближает с людьми и отдаляет от идеала, созданного им самим. Его хищник любит скрывать блеск своих глаз за длинными ресницами, лукавым довольным взглядом и неисправимой жестокостью, таящейся в самой глубине. Но иллюзиониста нелегко обмануть внешней холодной маской – он просто выучил его наизусть,до самой последней эмоции, самой кривой ухмылки и жалких скупых слез, почти ненастоящих – где-то внутри, его хищник великолепно знает – никуда Мукуро не денется, он бесконечно предан своей любви, просто иллюзионисты любят свободу больше чем-кого либо, так он уж устроен и ничего с этим не поделать.
... Хищник любит сентябрь, с его плачущим ливнем, глухим шорохом листьев по мокрому асфальту, спрятанным за туманом городом живых огней и глотками свежего холодного воздуха, когда легкие благодарно расширяются навстречу прохладе: ближе...ближе...
… А потом все исчезает в цветном ворохе сумасшедших дней, бесконечных поцелуев, ссор и прочей ерунде, что так иногда мешает жить...
...Хищник любит своего иллюзиониста, просто ни один, ни другой не хотят уступать первенство в таком союзе, хищнику мешает его же хищность, а иллюзионисту-принципы и простая обыкновенная гордость.
...Но когда иллюзионист, в очередной раз приходит к оскорбленному любимому хищнику, с целью помириться и начать все сначала, их губы, точно изгиб в изгиб, сливаются в единое целое, Хибари прощает своего иллюзиониста.
...Ведь хищник любит его,верно?
…

…- Знаешь, Тсунаеши-кун, там когда-то был камень. Даже и не камень вовсе. Целый обломок скалы и в теплое время года на нем было приятно сидеть, окунув ступни в прохладную воду реки. Я много раз там бывал в детстве вместе с Чикусой и Кеном. Пойдем, посмотрим?
— М-м... М-мукуро-сан, а почему «был»?
— Ну когда я пришел туда год назад, камня не было. – пояснил Мукуро, с ловкостью пробираясь между нагромождениями скал и колючим кустарником, таща за руку Тсуну, — Он просто вот так исчез. За одну ночь.
— Вот просто так, да?
— Ага. Вот там был этот камень. – Мукуро указал рукой в искрящуюся гладь реки совсем неподалеку от берега. – Чикуса как-то назвал его Змеиным. – он помолчал немного, видимо, вспоминая те дни и нехотя добавил:
— Потому, что пару раз мы находили там ужей, греющихся на солнце. Кен жалел их, притаскивал в резиденцию семьи, а они их безжалостно убивали.
Тсуна молчал, внимательно наблюдая за выражением его лица, изредка переводя взгляд на реку, в самом сердце которой когда-то исчез целый камень. Река была обычная, но от нее не пахло мусором или же заводскими отходами, как у большинства городских задыхающихся в каменных корсетах, рек. Река была самая настоящая и живая, веселая и быстрая. С журчанием она перекатывала маленькие белые камешки на мелководье, и словно сердясь на них за непослушание, катила их дальше. Крохотные брызги воды иногда попадали на одежду и оставляли пятнышки, так похожие на речную гальку.
— Мукуро-сан...а ты помнишь свое детство?
— Плохо помню. – откликнулся тот, с живостью наблюдая за игрой воды среди гальки, — Я даже не помню, где именно родился. Не знаю имен мамы и отца. Наверное, они стирали воспоминания. – под словом «они» с плохо скрываемой злостью в интонациях, Мукуро подразумевал ту семью, — Тебе нравится река, Савада-кун? Раньше она была красивее, ведь тогда был Змеиный камень. – с легкой грустью добавил он.
— Наверное, у тебя с ним связаны хорошие воспоминания. – заметил Тсуна, подбирая с земли камешек и легко бросая его в голубовато-синюю воду.
— Да... – вздохнул Рокудо, — Хочешь, я расскажу тебе?
— Ага.
— … В тот день, когда мы в очередной раз сидели здесь, на нашу семью напали какие-то незнакомые люди. Мы с испугом слушали отсюда громкие крики, выстрелы и стоны убиваемых людей. Тогда их много погибло... Нас, сидящих совсем неподалеку от резиденции, никто не заметил, а если бы заметили, обязательно убили бы. – Мукуро невесело усмехается, — Хотя, чем мы могли представлять для них опасность – трое испуганных детей, на которых ставили опыты. Жалкие и изможденные. Словом, нам повезло. – на этом моменте лицо иллюзиониста слегка посветлело, — А потом за нами пришел Ланчия, весь в крови. Он шел к реке, держась за чахлые деревья, чтобы только не упасть. Один Ланчия знал про Змеиный камень, поэтому он и догадался, что мы здесь. Странно вспоминать, но почему-то мы ему обрадовались. Очень... Кое-как перевязали его раны, промыли вот этой самой речной водой и потащили обратно, пыхтя от натуги. Даже я помогал. – Мукуро улыбается, невидящим взглядом смотря на реку, — Ланчия сказал нам тогда, что они победили и больше нашей семье ничего не грозит. А потом… — запнулся Рокудо, — ...нам дали на десерт самое вкусное мороженое, какое только было. До сих пор помню, у Кена тогда еще палочка отломилась и мороженое чуть было не упало,а Чикуса аккуратно устроил свое мороженое в чашке, и свою палочку отдал ему. Чикуса –он такой, всегда ел медленно, утверждая, что от этого будет меньше болеть живот. – улыбка Рокудо стала еще шире и он довольно зажмурился.
— А какое мороженое было у тебя, Мукуро-сан? –полюбопытствовал Тсуна.
— Малиновое, Савада-кун... А когда этой семьи не стало, — Мукуро по привычке оглаживает старые шрамы от оков Вендиче на запястьях, — Я пришел сюда, чтобы посмотреть на Змеиный камень и вспомнить детство. Но камня не было. Кен сказал мне, что когда я сидел в тюрьме, на этой реке было наводнение. И наш Змеиный камень оказался на дне, сметенный грозной стихией. – короткий вздох и Рокудо продолжает повествование, — Наверное, и по сей день он лежит где-нибудь на дне, облепленный со всех сторон тиной и водорослями. Было бы здорово еще раз посидеть на нем.
— Ага... –тихо соглашается Тсуна, теперь уже внимательнее приглядываясь в речное полотно. Где лежит тот самый камень, которого больше нет.
— Савада-кун...?
— М? – Тсуна отрывается от реки и непривычно внимательно смотрит на Мукуро медно-оранжевыми глазами.
— Пойдем, поедим мороженого?
— Только мне абрикосовое, а тебе малиновое, идет?
— Хорошо, Савада-кун. Малиновое, так малиновое.

…Догорал закат. Бледные тени мягкими штрихами ложились на пустынный берег, небрежно подсвечивая оставшиеся следы на песке, случайные камешки на дне быстрой безымянной реки.
Там был камень.

...Он любил зиму только два раза в сезон. Первый раз –в сочельник, когда картинка за окном немного напоминала рождественскую открытку, второй раз- он любил конец зимы, когда таял снег, звенела капель. Казалось, это была весна, но он был уверен, что это-самая настоящая вьюжная зима. Он стоял за запотевшим стеклом и смотрел на улицу, где суетились в своей обычной жизни мелочные людишки, жалкие и никчемные по своей сути. У них свои крошечные проблемы, а он просто стоит и смотрит. Ладно.
...Сегодня он это позволит себе. Маленькую долю слабости,чтобы отдохнуть. Но только сегодня и кажется,больше никогда.
Холодный воздух медленно вползал в комнату тяжелой ледяной струей, крадясь из неплотно закрытой форточки. На площади внизу зажигались первые оранжевые огоньки, падал крупный снег и все вроде бы способствовало мирному и спокойному благополучию. Ведь скоро Рождество, а это значит опять бурные попойки, вечера в высших слоях общества, или просто же внеочередное задание, величайшей опасности, конечно же.
Мукуро устало вздохнул и по старой детской привычке взъерошил волосы на затылке. Ему совершенно не хотелось ни о чем думать, размышлять тоже. Но делать что-либо не хотелось категорически.
Ничего не хотелось делать вообще.
...Хибари ушел, словно захватив кусочек его души, самого себя и большую часть равнодушного отношения к собственным страданиям и переживаниям. Он ушел и вряд ли больше вернется. Теперь Рокудо остался совершенно один, наедине с собственными мыслями и чувствами. Теперь…все кончено.
Иногда ему хотелось громко, от всей души смеяться над своей глупостью и ненужными страданиями, а потом от всей грязной души хлебнуть теплого коньяка прямо из бутылки и заесть чем-нибудь горьким и острым.
Вкуса одиночества в большом городе.
А иногда –просто хотелось уйти из этой чужой теперь жизни и перестать существовать для целого мира в общем, уйти и просто гордо хлопнуть дверью в тот свет. Мукуро бессильно сжимал кулаки и просто шипел от отчаяния и боли. Ничего не поделаешь – через несколько дней это все закончится и все станет прежним. Осталось лишь перетерпеть этот недолгий кризис.
...Он оторвался от нагретого стекла и повернулся спиной к окну, слегка запрокинув голову, о чем-то напряженно размышляя. Мысли тянулись вяло, тягуче, как кисельная пленка. В голову настойчиво лезли воспоминания о Кёё недельной давности, сам момент расставания и последняя фраза Хибари, брошенная им через плечо, на прощание : «Счастливого пути. До свидания»
Казалось, это было очень и очень давно.

… Мукуро всеми силами попытался отогнать от себя ненужные воспоминания и теперь только вспомнил : он еще не купил подарки и сувениры своим друзьям и коллегам по нелегкой мафиозной работе. С легкой улыбкой он вспомнил, как Кен еще неделю назад просил его о новом игровом диске, Чикусе, вроде, нравилась какая-то научно-популярная фантастика, а совсем недавно, дня три назад, ему пришлось самолично отволакивать Хром от витрины с новой коллекцией модной одежды. Хром слабо сопротивлялась, и словно бы невзначай намекнула о симпатичном болеро на одном из бездушных манекенов . Мукуро искоса глянул на спутницу и вслух пообещал презентовать вещь на Рождество.
«Ну хоть будет чем отвлечься», -облегченно подумал он, быстрым шагом пересек комнату, небрежным изящным жестом сдернул с крючка теплый темный плащ и вышел из квартиры.
…На улице медленно кружился в продрогшем воздухе пушистый снег, неровными пятнами покрывая собой мокрый черный асфальт. Он был так легок и невесом, что Рокудо невольно залюбовался им и почти сразу же поменял свои предпочтения насчет него : все-таки снег можно любить и не только два раза в году.
Он неторопливо шел к рядкам рождественских лавочек, наслаждаясь ощущением почти безмятежной неги и спокойствия. Светлые лики святых на открытках смотрели слегка грустно и в то же время несколько утешающе –мол, что же ты так, братец?, разноцветные мигающие лампочки весело гасли и вновь зажигались в такт негромкой танцевальной песенке, люди вокруг радостно улыбались и шутили, явно предвкушая наступающие праздники. Рокудо случайно заметил среди толчеи несколько парочек, влюбленные держались за руки и с такой нежностью смотрели друг на друга, что у иллюзиониста дрогнуло сердце. Как же он хотел оказаться одним из тех счастливцев!
Но…не удастся. Он и сам это знал. Ему было просто не суждено.
Тряхнув головой, словно отгоняя печальные думы, он поглубже запахнул свой плащ и пошел прочь, подставляя лицо снегу.
Мукуро шел дальше, вниз по узкой, извилистой улочке, нарочито небрежно улыбаясь и вдыхая всей грудью холодный, резкий воздух. Воздух не был обычным как всегда –он пах чем-то пряным, острым, со еле заметным свежим ароматом цитруса, снега, счастья. Оглядывая невидящим взглядом различные побрякушки, он лениво задумывается о том,чем же может пахнуть счастье. Когда большие, ядовито-оранжевые мандарины исчезают в приятно шуршащем пакете, Рокудо однозначно полагает, что то самое happiness пахнет тем, чем ты хочешь, чтобы оно пахло. Для иллюзиониста запахом счастья была примесь из дорогих сигарет, одеколона и личного, совершенного запаха другого человека.
...В то же время, счастье попахивало и фетишизмом тоже. Но когда это смущало Мукуро? Да никогда.
Он идет, извивается меж толпой, иногда оборачивается, словно стараясь поймать за спиной блеск знакомых серебристых глаз, разноцветное скопище людей словно облекает его в свою сферу, несет куда-то вместе и…
…. «Как же часто мы выдаем желаемое за действительное!» -раздраженно думает Рокудо, направляясь к большому универмагу. На его мраморных ступеньках, у самой двери, неподвижно застыл пластиковый Санта с мешком подарков в руках. Из динамика, расположенного под елкой, доносился веселый рождественский гимн. Слегка механизированный голос разухабисто распевал о праздничных днях и теплом глинтвейне, что всегда с тобой, о друзьях и самой ненавистной больной теме –любви.
Хех.
…. Вокруг шумит разноголосая толпа, музыка, шум машин... Вокруг –жизнь, веселье, а он сам словно застыл в одном дне, застыл в одном времени. Почему же ему так тоскливо?

…Мукуро задрал голову и посмотрел в розово-серое пасмурное небо. Небо было как небо, обычное. С него сыпались уже мелкие снежинки, предвещая несильную вьюгу. Оно было ...равнодушным, что ли.
Иллюзионист пожал плечами и шагнув вверх, с силой потянул на себя тугую дверь супермаркета. С каких это пор он стал смотреть на небо? Странно.
В большом зале первого этажа тоже было людно, совсем рядом кучка подростков увлеченно обсуждала преимущества золотых шариковых ручек перед хромированными, а перед стеллажами с книжными полками одиноко стояла девушка, упершись внимательным взглядом в томик Мураками, накручивая прядь волос на палец. Мукуро скользнул по ее фигуре небрежным взглядом и мысленно отметил, что она была очень похожа на Хром, внешностью, а может быть, и характером тоже.
...На высоких полках блестели и переливались обложки тысячи книг. Парочка из них, определенно нужна была Чикусе в качестве подарка, но вот беда – Мукуро всегда плохо запоминал названия, даты и имена, и естесственно, это подвело его в нужный момент. Он слегка растерянно отступил на шаг назад и нахмурившись, попытался вспомнить, что же именно нужно было другу.
— Кажется, там было что-то про механику… — неуверенно произнес он вслух, совершенно забыв, что у стеллажей не один.
Книг про механику, небесную механику, теоретическую, и прочую было очень много. Даже больше, чем просто много. Мукуро водил пальцем по тисненым корешкам и постоянно удивлялся : сколько же книг на эту тему успело сочинить, описать или собрать сведения, человечество! Теории, практика, вождение... Увлекшись поиском, он совершенно не заметил, как дверь в павильон распахнулась и на пороге возникла Хром, уже нагруженная разноцветными пакетами. Она сразу же заметила Мукуро и робко пошла в направлении к нему. Остановившись за спиной иллюзиониста, она тихо произнесла:
— Добрый вечер, Мукуро-сама...
— Здравствуй,здравствуй, — глухо ответил тот, опускаясь на корточки, чтобы увидеть книги на нижних полках, — Какими судьбами…ку-фу-фу...не поможешь мне?
Хром слегка склонила голову набок и с любопытством поглядела сверху вниз на спину знакомого.
— А в чем? – спросила она, устроившись в той же позе рядом с ним.
— Мне нужно найти книгу по научной фантастике и механике для Чикусы, -пояснил Мукуро, наугад выбирая один из томиков и оценивающе смотря на его обложку. – Но я забыл название...
Докуро с сомнением посмотрела на книгу в руках Мукуро и отняв ее у него, глянула на название:
— Мукуро-сама, он просил подарить ему не «Теорию небесной механики», а «Восточные единоборства и их история», -с уверенностью заявила она, ставя книжку на место.
— Вот как... –усмехнулся тот, нетерпеливо шаря глазами по полкам в поисках искомого, — А у тебя хорошая память, Хром-чан.
Хром тут же зарделась смущенным румянцев и выпустив пакеты из рук, встала на ноги и ткнула пальцем в самую высокую полку.
— Вон она, та самая книга.
Мукуро задрал голову и в досаде прищелкнул языком.
— Высоковато...не достать. Как же они расставляют тома?
— Используют лестницы? – предположила девушка.
Он пожал плечами и вновь посмотрел на ту полку. Потом перевел пристальный взгляд разноцветных глаз на Докуро и вновь на стеллаж.
— Вот что, -решил он, — Забирайся мне на плечи и достанешь книгу.
Хром не стала спорить с товарищем и безропотно кое-как вскарабкалась на иллюзиониста. Зажмурившись, чтобы ненароком не посмотреть вниз, она протянула вверх левую руку за книгой.
— Давай же, еще чуть-чуть и достанешь, — подбодрил ее снизу Рокудо, с легкостью удерживая практически невесомую Хром на плечах.
— М-мукуро-сама... – пролепетала девушка, отчаянно краснея от столь пикантного положения, — Вы...не могли бы встать на цыпочки? Мне не хватает каких-то сантиметров...
Рокудо снизу насмешливо улыбнулся и послушно приподнялся на носки, опасно покачнувшись, Хром прищурилась и даже чуть привстав, вновь потянулась за книгой. Медленно-медленно ее дрожащие тонкие пальцы приближались к искомому сокровищу. Девушка, стоявшая поблизости, даже оторвалась от чтения и теперь с неподдельным интересом наблюдала за ситуацией.
Еще чуть-чуть…
...Миг-и бледная худая ладонь уже сжимает блестящий глянец обложки, еще момент –и подошвы зимних сапожек с легким стуком твердо встают на пол, а слегка покрасневший Мукуро облегченно вздыхает, разглядывает обложку с изображением мощного борца в белом кимоно на фоне черного большого знака дракона позади.
— У нас получилось... -смущенно улыбается Докуро, запоздало протягивая ему книгу.
Рокудо в ответ только молчит,благодарно улыбаясь. Проводит рукой по встрепанной голове, одним удачным жестом возвращая все на прежние места, улыбка слегка меняется, прибавляются нотки прежней насмешливости и превосходства над другими людьми. Хром разочарованно вздыхает- уж слишком краток был тот момент другого Мукуро, какого-то домашнего и настоящего. Но ничего не поделаешь- он стал таким по своему и не только своему решению.
Это уже её не касается.

…Пластиковая дверь супермаркета мягко захлопывается, выпуская на улицу немного ванильного тепла и света, он тут же тает в воздухе туманным облачком и испаряется. Мукуро уходит слегка вперед, и тут же оборачивается, терпеливо поджидая ее. Хром не спешит –им некуда спешить, она просто любуется заснеженной площадью, памятником Христофору Колумбу, уже надевшему пушистую белую шапку, черными точками людей и сияющими огоньками, отражающимися в сугробах.
— Ку-фу-фу…красиво, правда? –непринужденно заметил Мукуро, шагнув вверх и мягко взяв Хром за руку.
— Очень, Мукуро-сама…-еле слышно ответила она. В ее лиловых глазах отражался падающий снег и каменный замерзший памятник.
Это было…красиво.
Очень.
Рокудо чуть крепче сжимает ее руку и легко тянет за собой. Хром не сопротивляется, наоборот, послушно идет рядом с ним, задрав голову и смотря на падающие сверху снежинки. Мукуро не мешает ей, склонив голову, он с едва заметной улыбкой смотрит на нее. Желто-красные огоньки лампочек освещают заснеженный бульвар, сбегающую вниз улочку и ее поразительно красивые глаза.
И сердце больше не болит.
Ему хорошо.
Мукуро теперь точно знает, как пахнет его личное счастье. Happiness пахнет фиалками, снегом и тонущим в снегу пустынным бульваром. Пахнет Хром.
Пахнет новыми книгами. Мокрой хвоей.

….Пахнет Рождеством.

…Этот мир ослеп и поблек. Отпечатался на внутренней стороне век и остался за спиной чем-то более важным, чем серая пелена, мечтавшая жить.
И самое противное-гордость. Мукуро злился, что попросить помощи не может, он покажет свою слабость и…. Лучше и не думать об этом вовсе.
Он не помнил точно, в какой именно момент тягучей жизни закончился свет. Казалось, это было вчера, а может быть и раньше и позже. Время застыло. Времени больше не существовало.
Стерто, смыто, обесцвечено.
Звуки стали резче, четче, громче. Человек, теряющий одно из пяти чувств, сосредотачивает свое внимание на оставшихся, дабы выжить в этом непростом мире. И Мукуро тоже, совершенно по-детски распахнув невидящие глаза, теперь ориентировался только на слух и ощущения. Труднее всего распознавалось приближение Хибари-тот мастерски умел подкрасться практически незаметно, легко, скользяще, напоминая серую тень, схватить, и совершенно спокойно разгадать, что соперник слаб и беспомощен без своего главного оружия.
Унизительно. И мерзко признавать уже будущий проигрыш.

...Той душной ночью Мукуро метался в кровати, жадно хватая сухой спертый воздух потрескавшимися от сдавленного дыхания, губами -глаз горел жгучей болью, как яд, медленно растекавшийся по телу. Невыносимо больно, страшно, одиноко...
Одиноко ли?
Он скорчился на скомканных простынях, шипя от обиды и дикой боли, не позволяя себе помочь – ни испуганной Хром, ни еще больше взволнованному Тсуне. Просто ни-ко-му.
Гордость,чтоб её,мешает.
А глаз, алый, когда-то красивый, завораживающий, а теперь уже сузившийся от напряженной боли, с покрасневшими и опухшими веками – болит. Просто болит, не позволяя спокойно забыться сном и жить дальше, как прежде. Его дергающая, пульсирующая боль, похоже, передалась и второму глазу- ярко-синему, полупрозрачному, почти ненастоящему.
А потом что-то ярко вспыхнуло- и последнее воспоминание – мутное стекло с вялыми потоками зимнего холодного дождя-погасло. И резкая молния словно пронзила его тщедушное тело. Рокудо хрипло вскрикнул, вздрогнул и зажмурил глаза.
Б о л ь.
…Мир стал другим. Перед взором плыли разноцветные круги, хрипло пели что-то красные адские черти, оглушительно шумела вода, с ревом срываясь вниз.
...Открыл он их уже слепым. Цвет их изменился, стал грязно-серым, намного темнее, чем у Хибари и намного страшнее, какие-то поблекшие,нечеловеческие, невидящие глаза без всяких признаков и намеков на предыдущие яркие цвета, такие разные и такие пугающие...
…Объснялся он просто –линзы, оптические, цветные. Мол, надоедает, что на странный красный глаз постоянно все смотрят и шарахаются, как от ненормального. Да только вот не все соглашались в это верить. Особенно Хибари –уж он-то знал, как Мукуро любит подчеркивать своё отличие от остальных людей, выделять его, чтобы все, абсолютно все вокруг знали – только он имеет право быть именно таким.
Поэтому Кёя втайне догадывался, что что-то здесь не так. Внешне Рокудо старался ничем не выдавать своего неравновесия – коридоры и закоулки резиденции Тсуны он успел выучить наизусть, все движения и повороты были отточены и точны, только очень внимательный человек заметил бы крохотные изменения в походке иллюзиониста – легкое колебание перед очередным наклоном, слегка запрокинутое лицо и практически никогда не дрогнувшие зрачки теперь уже других глаз.
Он теперь редко покидал пределы своей комнаты, ссылаясь на усталость от постоянных тренировок перед боём и плохое настроение.
Кёя же отлично понимал, что это ложь.

Часть первая. Стёрто.

...Холодный шелк платка нисколько не грел замерзшие на пронизывающем ветру руки и Мукуро, досадливо сморщившись, засунул теперь уже бесполезную вещицу в карман, практически не колеблясь перед тем, что руки окоченеют и трудно будет теперь удержать тяжелый трезубец,ставший уже просто ледяным.
За его манипуляциями с другого конца тренировочной площадки внимательно наблюдал Савада, тоже уже замерзавший – конец декабря не радовал их хорошей, тихой и снежной погодой. Он устало вздохнул и тыльной стороной перчатки отбросил падающую челку назад, чтобы лучше видеть смутную фигуру Мукуро на той стороне.
Иллюзионист же колебался перед очередной атакой – на его руках уже красовались значительные раны и ожоги, последняя схватка была очень трудной и он успел выдохнуться.
…Вспомнив, как Тсуна, чисто машинально нанеся ему ответный удар, тут же мчался к шипящему от боли Мукуро, дико извиняясь на бегу и порываясь поднять того на ноги, Рокудо презрительно усмехнулся и покрепче сжал холодный металл трезубца в руке. Есть глаза или нет их у него –это роли мало играет, главная цель здесь-победа и больше ничего.
Осталось лишь победить Кёю с его вечной полуухмылкой, играющей на тонких сжатых губах.
При этой мысли Мукуро слегка облизнулся и прислушался к вою ветра –нет, Тсуна еще стоит на месте, значит, у него, Рокудо, есть еще в запасе пара секунд, чтобы прорваться сквозь защиту зевавшего Босса.
…Взмах-удар!
Атака сочетается с диким скрежетом металла, отрывистым дыханием обоих противников, свистом ветра в их одежде. Нет времени вспоминать про свои недостатки, Мукуро отлично ориентируется в невидимом мире, его трезубец уже почти не видно-так быстро он вращается в тонкой бледной руке. Невидящие грязно-серые глаза начинают лихорадочно блестеть на слабом свете солнца, еле-еле прорывающемся сквозь тучи, отлично понятно, он втянулся в этот дикий танец, еще пара скользящих движений и…
…и он падает, хрипло дыша, на замерзшую траву крохотной площадки, широко распахнутыми глазами глядя в серое небо:
— Чёрт…!!!!!!!!!
— Мукуро! – над ним нависает темная тень Тсуны и ослабевший иллюзионист чувствует, как теплые мягкие руки подхватывают его и вот уже Савада, то и дело спотыкаясь, несет его в комнаты. Где тепло и нет пронизывающего ветра.
— Тсунаёши-кун… Я хотел продолжить. – по голосу Мукуро можно было догадаться, как ему плохо сейчас, он тихий, с едва заметными нотками проскальзывающей ярости и раздражения на собственную слабость.
— Нет. –необычно твёрдо отвечает ему Тсуна, — До боя день, о чем ты думаешь? Ты будешь лечиться, как и прежде. И не смей спорить –это приказ.
Приказ- это то, что нельзя обойти. Даже если очень хочется.

***
…Мукуро лежит на теплой постели и задумчиво теребит в тонких пальцах кончик длинного хвоста. Бесполезные глаза закрыты, со стороны непосвященному может показаться, что он спит, но это не так. В памяти Мукуро раз за разом переживает тот бой и гадает, почему же все пошло не так, как он предполагал и хотел, как мог бы и все-таки не устоял. Безумно хотелось послать все к чертям собачьим, раскрыть правду и сделать, чтобы все разом засуетились вокруг, захлопотали и мигом окружили заботой. Хотелось чего-то теплого, немного теплее дружбы и холоднее любви.
…Он слишком много времени проводит внутри, изредка появляется на обедах, на задания практически не ходит, в его комнату заходит лишь Хром с порцией каких-то лекарств, да Тсуна, чтобы позвать на очередную тренировку.
А ведь было так все хорошо и почти прекрасно, еще неделю назад...
Вся эта заварушка с Кёёй началась из-за простого недоразумения, гордость мешает Хибари извиниться за недавний конфликт, а Мукуро себя виноватым почти никогда не считает. И не будет считать, это уж точно.
Рокудо крайне неохотно признается себе, что сейчас бы многое отдал за вновь приобретенное зрение и способности. Вернее, за отсутствующую их часть – некоторые из них остались и на основе этого явления мудрый Риборн полагал, что слепота Мукуро исчезнет со временем.
А времени оставалось очень и очень мало.
Даже меньше, чем просто мало. Его не оставалось практически.
Усталые мысли тянутся, словно кисельная пленка, он слишком выбивается из сил, создавая эту непростую иллюзию – убедить всех окружающих вокруг, что он в полном порядке. За окном в полную силу бушует декабрьский ветер, яростно воя и слегка сотрясая толстые стекла окон, в жарко натопленном камине громко потрескивают поленья, по полу ощутимой волной прокатывается тепло и от этой умиротворенной обстановки неумолимо тянет спать...
Но нельзя...
Нельзя…
Мукуро так устает за день, что не обращает внимания на запреты и поворочавшись в кровати, проваливается в глубокий сон. Он уже не слышит, как в комнату прозрачной тенью проскальзывает Хром, наклоняется над ним и настороженно вслушивается в сбивчивое дыхание : она обязательно делает это перед каждым сном, ей просто необходимо знать, что Мукуро-сама жив, почти здоров и сам уже спит. Удостоверившись, что все в порядке, она неслышно уходит, мягко ступая по толстому ковру.
А колючая зимняя ночь продолжает окутывать резиденцию в свои жестокие объятия, яростно колотя в окна ледяными кулаками.

Часть вторая. Смыто.

…Раскисшая за ночь грязь поля уже успела покрыться тонкой корочкой льда. Она весело хрустела и лопалась под ногами, разлетаясь на мелкие кусочки. Пепельно-серое солнце уныло висело над горизонтом, безразлично освещая тусклыми лучами это, возможно, последнее утро.
Холодно, сумрачно, немного печально.
Он подходит к окну, касается мерзлого стекла кончиками изящных пальцев, с огрубевшими мозолями на ладонях и тщетно пытается представить, что же творится снаружи.
Слепые обладают большим талантом придумывать красочные образы и живо представлять их перед собой, другой рукой держась за реальный мир. Повисшие между реальным миром и выдуманным очень часто путаются в собственных иллюзиях.
«А сегодня бой…»- как- то очень некстати подумалось Мукуро. Ему не хотелось думать, что может произойти после боя, выиграет он или нет у этого нахала Кёи, в каком состоянии могут увезти с поля или его, или Хибари и что же будет потом. Отсутствие зрения в этот момент Рокудо почему-то мало волновало. Волновал Кёя.
Этот чертов мрачный ледяной хрыч.
Мукуро с силой зачем-то трет глаза, словно надеетс, что после этого они станут видеть и с досадой вздыхает. Ничего не получилось- перед глазами все та же черная пелена.
Позади скрипнула дверь и незаметно вошедший Тсуна громко произнес :
— Мукуро, пора идти. Все уже собрались на площадке.
— Хорошо. – нарочито небрежно отозвался тот, не поворачиваясь к Боссу. – Я скоро буду готов.
— Жду. –коротко сказал Савада и захлопнул дверь.
… В комнате повисла тяжелая тишина. Казалось, ее можно было ощутить и попробовать на вкус.Мукуро, коротко выдохнув, начал сборы -пара минут, потраченных на совершенно лишнее причесывание и так идеальной прически, натягивание кожаных, приятно пахнущих перчаток и вот уже ладонь плотно обхватывает теплый металл трезубца.
Да, и вправду уже пора идти.
— Ну...я пошел. –зачем-то тихо произнес он в пустоту.
Ответом ему было молчание.

***

…Путь до площадки они с Тсуной проделали молча. Мукуро напряженно размышлял о тактиках и стратегиях боя, Савада же старался ни о чем не думать. Скользя взглядом вдоль светло-бежевой стены, он искоса наблюдал за иллюзионистом.
Со стороны даже не было и заметно, что он слеп, что он ничего не видит. Все движения как и раньше-мягкие, легкие, крадущиеся. Он отлично ориентируется в невидимом пространстве.
Но…но сможет ли он так же победить Кёю?
Тсуна поежился от мысли, что может сделать с Мукуро Хибари. Покалечить-самое малое, убить –маловероятно, никто это ему не позволит. Значит, изобьет до полусмерти.
Мукуро, словно угадав его мысли, тихо усмехнулся:
— Тсунаёши –кун, ты беспокоишься обо мне?
— Немного. – помолчав, ответил Савада. – Ты сейчас не в самом лучшем состоянии, Мукуро. Ты можешь проиграть этот бой Хибари-сану.
— Ку-фу-фу...~ — тихо засмеялся Рокудо- Не стоит, право, не стоит, Савада-кун. Хибари не причинит мне никакого вреда.
Тсуна лишь коротко усмехается, совершенно ясно подчеркивая абсурдность образа милосердного Кёи.

...На поле, в окружении остальных Хранителей их ждет мрачный Хибари. Начищенные до блеска тонфы хищно блестят на слабом свету солнца, взгляд как всегда мрачен и неумолим. Тсуна краем мысли отметил, что уж слишком он постарался, надраивая оружие, точно как палач перед очередной казнью. Так стараются нарочно показать, что исход битвы уже давно ясен и победитель уже определен.
Остальные угрюмо молчали. Мукуро же стоял, немигающим взглядом упершись в глаза Кёи.
— Зря все это. – пискнул с земли Риборн. – Битвы внутри Семьи –не самый лучший показатель статуса, Тсуна.
Савада заколебался. Как босс он с легкостью может запретить этот бой…но...
— Я обязан поставить на место это травоядное. – с стальными нотками в голосе, отчеканил Хибари.
— Ойя-ойя…~ -сладко пропел Мукуро, — Раз хищник желает, то я всегда готов его победить.
— Ты слаб. – презрительно бросил Кёя, — И слеп.
Тонкая звенящая тишина повисла в воздухе.
… Гокудера и Ямамото настороженно переводили взгляды с одного лица на другое, точно это поможет им найти правильный ответ на немые вопросы. Рехей что-то изумленно протягивает, а взгляды остальных как один- прикованы к иллюзионисту. Мукуро вздрогнул и побледнев, нарочито небрежно ухмыльнулся:
— Нет. Я не слаб, но в чем-то ты прав – я действительно слепой.
Хибари скривился, точно звуки голоса Рокудо причиняли ему неприятную боль и гадко усмехнувшись, сообщил:
 — Я не собираюсь драться со слабыми идиотами. – и вместо того, чтобы развернуться и гордо уйти, он схватил Мукуро за шиворот и поволок обратно к дому – Нам есть о чем поговорить, жалкое травоядное.
...Тсуна с легким недоумением посмотрел им вслед.

Часть третья. Обесцвечено.

В темной комнате, куда Хибари притащил активно сопротивляющегося Мукуро, было немного сыро и пахло затхлостью и нежилым помещением. По углам громоздились различные банки, коробки, тюки. По видимому, комната использовалась как склад, и сюда мало кто заходил.
Хибари впихнул Мукуро в комнату и с грохотом захлопнул дверь.
— Слушай, Кёя... –недовольно протянул Мукуро, застыв на месте,слепо оглядываясь вокруг — Зачем ты притащил меня сюда?
— Мы поговорим здесь. –жестко ответил Хибари и шагнул от порога в направлении к нему, крепче сжав в руке тонфа. Короткий взмах руки…
…Первый удар был очень жестоким. Мукуро, сдавленно ахнув, отлетел к стене и сполз вниз, опустив голову. Его плечи мелко подрагивали, а за свесившейся челкой не было видно слепых глаз. Трезубец со звоном покатился по полу.
— … Как...неожиданно... — прохрипел он, вставая на ноги и опираясь о стену одной рукой.
Еще пара ударов, тонущих в звуках скрещивающегося металла и тело иллюзиониста превращается в одну большую ссадину – один порез алым росчерком красовался на левой щеке, когда-то роскошный плащ превратился в пыльную тряпку, а гордость словно бы куда-то улетучилась.
Удар!
…На сей раз Кёя сузившимися глазами напряженно смотрит на темную фигуру иллюзиониста, сверлит ее глазами, точно пытаясь прожечь насквозь. На груди красуется немаленькая рана, рубашка окровавленными лохмотьями падает на пол. Да, он непрост, даже при таком большом недостатке.
— Не прощу, тварь.– Рокудо падает на колени и сильная ладонь хватает его за длинный растрепавшийся хвост волос и заставляет поднять лицо наверх. Мукуро мог бы увидеть перекосившееся от ярости лицо Хибари, злобную ухмылку и хищный блеск тонфа в предзакатных серых лучах солнца.
…Резкая жгучая боль пронзает тело и дышать становится нечем.

***
— Не смей дохнуть просто так. – грубый шлепок по щеке отрезвляет и вытаскивает из забытья. Глаза открывать теперь уже и незачем, Хибари знает его секрет.
— Я не собираюсь умирать. – тихо и злобно отвечает ему Мукуро, кое-как садясь и морщась из-за боли в теле –сильно саднит ушибленная спина,а голова просто раскалывается –видимо, его неплохо приложили об каменный пол склада, от которого до сих пор тянет холодом.
— Открой глаза. — фраза как приказ.

Мукуро неохотно подчиняется – и…
...Он не сразу понимает, что произошло.
Просто стало видно все вокруг – и недовольного Хибари с тонфами в руках, и пыльные коробки совсем рядом и даже слабую стоваттную лампочку, в простом железном абажуре, лениво раскачивавшуюся под потолком. И теперь уже алый закат, полосами ложащийся на грязный пол, и собственные руки, кажущиеся теперь чужими, и алые лохмотья бывшей рубашки Кёи, трезубец, одиноко валявшийся вдалеке от него, и даже собственное отражение глаз, искривленное пузатой банкой.
Рокудо недоверчиво протягивает вперед руку, слегка касаясь каменной стены пальцами, словно не веря в происходящее.
Шероховатый камень мягко лижет пальцы и льнет к кончикам, возвращает в реальность.
Вместе с радостью просыпается осознание того, что он теперь опять у Хибари в долгу и кажется, все сокровища мира, с радостью бы отданные за зрение, останутся у своих хозяев.
— Как...у тебя получилось? –голос какой-то надтреснутый и кажется чужим. Мукуро не верит своим глазам и отказывается им верить, когда поразительно четкая яркая картинка разворачивается перед прежними разноцветными глазами –один-красный, другой- синий.
Хибари слегка ухмыляется, продолжая нежно поглаживать металл тонфа:
— Пусть это останется моим секретом.
— Хорошо. Мм...Кёя?
— Да? –он внимательно смотрит, слегка оценивающе, склонив голову вбок. Мукуро невольно замечает, что Кёя потрясающ в любом обличии – будь ли он ранен или цел.
— ...А что ты делаешь сегодня вечером?

…Как ни странно, Кёя любит тяжелую музыку. Под ритмы хардкора –убивает, а альтернативу и вовсе считает колыбельной. Сердце-и то бьется под ударные ноты Bullet For My Valentine, он шагает под Rammstein, если не тяжелей. Но любимый жанр музыки для остальных –секрет, но об этом знают лишь Тсуна и Риборн. Риборн почти всегда знает все, а Тсуна –босс, к тому же закоренелый любитель нудной попсы. Таким довериться можно, а иначе ведь-камикорос.
… Кёя маньячно улыбается, когда к нему в руки попадают билеты на рок-концерты. Строгий пиджак с фиолетовой рубашкой сменяют потрепанные джинсы и футболка. Довершает наряд массивная цепь на бедре, куча напульсников и любимые тонфа с написями на них «Roсk will never die!»
Хибари очень доволен.
Хиберд, взлетая к люстре, напевает мотив «Du hast mich».

…Вовсе неудивительно, но Савада Тсунаёши часто бубнит под нос новые хиты американских звезд, медленные баллады фолка и кажется, Taking Back Sunday. Во всяком случае, утром, ровно в шесть утра его будит мелодия Paparazzi от Lady GaGa Но это было до того, как Киоко полазила в его мобильнике на первое апреля и поставила на будильник новый трек Спирс. И мужу ничего, конечно, об этом не сказала.
…Ровнехонько в пять утра на весь шикарный особняк в старинном викторианском стиле во всю глотку завопила Бритни, отчаянно оравшая «One-two-three!!!!». Бедный Савада от шока подлетел на ложе и шмякнулся на пол. Набитые после такого ЭКСТРЕМАЛЬНОГО! подъема шишки не прошли до сих пор.
… С тех пор Тсуна прячет мобильник от жены в карман пиджака, а будит его улыбчивый дворецкий.

…Гокудера Хаято обожает интернет только за то, что оттуда безнаказанно можно сливать все, если не больше. Хард-диск ломится от обилия различных направлений, но все-таки что-то общее в композициях выделить можно – Хаято неравнодушен к хип-хопу, рэпу и кажется, у него в плейлисте есть пара альбомов с остами из NFS * ProStreet. У Гокудеры в компьютере можно найти все, что угодно, и этим очень часто пользуются остальные Хранители. Они хамски обходят тройные пароли, зашифрованные архивы и грозные обои на рабочем столе с надписью «Ты! Да-да, ты! Пошел нах!!». Даже Ури не помогает.
И все-таки потом Хаято очень громко ругается, обнаружив неизвестно куда пропавший траффик.

… Подслушивать-нехорошо, но Ямамото что-то определенно напевает в душе. Разгадать загадку предпочтений пытался и Гокудера, и Риборн, даже Тсуна, но все равно Такеши отмалчивается, как еврей на допросе. Или просто безмятежно улыбается, как старый кот, пригревшийся на солнце.
Когда Хаято нагло вломился к солирующему прямо в душевую кабинку, то просто обалдел, услышав из уст Ямамото совсем безобидный хит Boney-M – Rasputin. Немного отойдя от культурного шока, Гокудера осторожненько поинтересовался, знает ли Такеши, кто это такие. В ответ он получил унизительный шлепок по мягкому месту и мгновенно вылетел за дверь душевой.
…Вскоре Ямамото, с легкостью перекрывая шум льющейся воды, заголосил «One way ticket»

… Хром уже просто измучилась ставить пароли на телефонную флешку, чтобы уберечь любимые романсы от рук бессердечного Мукуро-сама. Рокудо просто нахально забирает у нее телефон, идет к компьютеру Гокудеры, отгоняет от лэптопа визжащего Хаято и просто-напросто прививает бедной девочке свой музыкальный вкус. То есть забивает микро-карту всякими Good Charlotte, The Rasmus и даже каким-то бессловесным Sensation!
Докуро робко стоит в углу комнаты, пока Мукуро истязает ее мини-телефончик и нерешительно спрашивает, можно ли ей закачать картинки с вооооон теми милыми котятками? Ну или хотя бы на крайний случай записать одну маааааленькую песенку The Academy is?
— Нет!-рявкает недо-тиран, с упоением заливая на флешку изображения из триллера Silent Hill и яойными оргиями.

… Рехей не слушает музыку за тренировками –она ему только мешает. Но музыку прыг-скок-влево-вправо он различает и кажется что-то напевает. Вскоре тренер медленно сползает по столбику в аристократичный обморок, тараща глаза.
…Оказывается, пока Сасагава упоенно наносил удары груше, напевал особо матерную песню из репертуара русского рэппера Ноггано. Мало того, что пел он ее с жутким акцентом, жутко фальшивя, так он еще умудрялся вместо русской нецензурщины вставлять родную японскую, так что тренер его отлично понял.
….Триста кругов вокруг Намимори Сасагава бежал, бодро напевая гимн своей школы. За ним неспеша шагал Хибари, которому поручили воспитывать юного матершинника.

…Забирать Ламбо из детского садика поручено Тсуне и каждый раз новоиспеченный босс, жалуясь невозмутимому Риборну на артритные колени, радикулит и кажется, ревматизм, тащится по жаре в дурдом...ах, простите, детсад. Идти далековато, Савада бы с удовольствием взял лимузин или хотя бы сел на автобус, но хитрый Риборн, понимая, что ученик обязательно расклеится потом, погнал его пешком за три километра. По жаре.
…Пока юный Джудайме жаловался на тяжесть молодости, Ламбо в детском саду зря времени не терял. Он ловко забрался на высоченный табурет и хриплым прокуренным тонким голосочком спел им песенку про кузнечика в траве. Добавив затем, что никакой крутой в мире не может быть круче Ламбо-сана. И сказав, какой же кузнечик лох и дибил, раз попался лягушке.
Пока родители коллег по совместному воспитанию искали челюсти в пушистом ковре зала, появился запыхавшийся Тсуна, пропыленный и взмокший.
Мамочки, папы и дедушки кинулись на него, приняв за молодого отца. И вместе начали хаять за то, что он воспитал такого некультурного коровенка.
Больше Тсуна в детский сад «Одуванчики» не ходит.

… Громовой хохот вновь сотряс пыльные коридоры галереи и скомканным порывом ветра умчался куда-то вдаль.
Хибари вздрогнул и оглянулся. Взгляд равнодушных зрачков упал на бесцветную дверь позади. Из щели под дверью скудно пробивался желтоватый свет единственной лампы.
Если бы понадобилось, Кёя мог бы наизусть перечислить предметы, находившиеся в той жуткой комнате: Мукуро, кандалы, безумие и лампа, кое-как дававшая спятившему иллюзионисту немного света.
В последнее время узнику становилось лишь хуже, от наркоза, который ему постоянно подливали в еду, иллюзионист надолго впадал в забытие. Кёя лениво предполагал, что Мукуро пропитался ЛСД насквозь, насколько это возможно, но другого выхода просто не было – теперь у Рокудо не существовало адекватного состояния, а насмешливый прежний взгляд сменился на суженные зрачки, в которых мир прыгал вверх-вниз, бесновался крутящимся визгом и прятался в самом темном углу сознания.
Внезапно Кёя отчетливо услышал скрежет ногтей по металлу двери и приглушенный едкий смех.
Безумие. Это состояние ему даровали кольца Ада, использовавшиеся бездумно и расточительно. К тому же, их было два. Ирие тщетно пытался воткнуть нужные знания в головы остальных хранителей по поводу сумасшествия Мукуро, но каждый раз, со вздохом разочарования, опускал руки. Рокудо был еще нужен Вонголе только ради поддержания сил Хром, а больше и незачем. Докуро постоянно отправляли на различные задания, и о спятившем иллюзионисте она ничего не знала – кольца Ада оборвали всякую связь между ними.

И вопреки всем ожиданиям Хром чувствовала себя даже лучше, чем обычно. А еще немногим позже, обнаружилось, что некоторые силы Мукуро стала использовать и она.
После этого Мукуро, изредка приходя в сознание, начал немо просить о смерти.
Он пытался убить себя, но каждый раз его спасали и спасали, сковывали руки наручниками, крепко запаковывали в смирительную рубашку и давали бешеную порцию наркотиков. Однажды нервы Гокудеры не выдержали, и со всей силы он ударил взбешенного иллюзиониста, грязно выругавшись. Мукуро отлетел и ударился о стену головой с коротким стоном.
Во все стороны брызнула алая кровь.
— Поганый псих!! – рявкнул Хаято, мелко трясясь от едва сдерживаемой злости, удерживаемый Ямамото. – Сиди здесь тихо и жди, пока сдохнешь, ведь ты ни на что больше не способен!!!
— Гокудера-кун, не надо так!! – в отчаянии крикнул Тсуна, с жалостью смотря на Мукуро, безжизненно лежавшему на полу. С кончиков темно-синих волос медленно стекали капельки крови.
— Он же беспомощен... — тихо закончил Босс, — И так мучается.
— Да придуривается он, Джудаймэ, — орал доведенный до крайности Хаято, — Меньше надо было ему эти поганые кольца использовать!!!
— Придурок. – холодный металл тонфа легко отмел Гокудеру к стенке и в двух сантиметрах от глаз Хранителя Урагана зло блеснули серо-стальные зрачки. Совершенно равнодушные.
— Между прочим, это травоядное спасало ваши шкуры, пока вы тряслись в убежище, никчемные мафиози хреновы. – отрезал Кёя, кивком головы приказывая Кусакабе подобрать Мукуро с пола.
— Слушай... — угрожающе начал Хаято, вытирая капли крови с рассеченной губы.
— Закрой рот, иначе я убью тебя. – Кёя сощурился, оглядывая грязный темный каземат
— Гокудера, успокойся. – велел Савада, первым покидая темницу, на пути бросив короткий взгляд на лужу крови, расползавшуюся на полу.
Одинокий ветер, влетая сквозь зарешеченное окно наверху, уже делал свое дело.

А серые безликие будни, словно припорошенные пеплом, продолжали свой мерный шаг... Каждый день ничем не отличался от других – проснуться, выпить, убить, написать отчет, принять ванну и лечь спать. Изредка провести общее собрание, посмотреть на равнодушное лицо Кёи, обычно-недовольное лицо Гокудеры, на почему-то грустное выражение лица Ямамото, на обычно тихую Хром. Ламбо не было уже с месяц – в какой-то жуткой драке ему сломали несколько ребер и сейчас он валялся в больнице, доводя до инфарктов докторов и медсестер.
Не было и Мукуро – хоть его и стали содержать в запертой комнате, состояние его не улучшилось. По-прежнему яркие вспышки беспричинной злости, смеха и апатии медленно губили его, сводя все силы на нет. Казалось, это Хром забирает, хоть и неосознанно, все его способности и возможности, выпивая их , как это темно-алое вино в бокале прямо напротив Тсуны.
— Да так и есть, Савада-сан. –грустно подвел итог Ирие Шоичи, в очередной раз навестив Мукуро, тщетно пытающегося построить домик из рваных карт.
— Он умрет? – напряженно спросил Тсуна, наблюдая за потусторонне-унылой улыбкой иллюзиониста.
— Совсем скоро.

А «Совсем скоро» превратилось в томительно-гнетущее ожидание, постоянное наблюдение за состоянием Хром, которую заставляли в день проходить по два медосмотра. Девушка искренне недоумевала, когда в сотый раз Шоичи спрашивал ее о самочувствии и качав головой, записывал показания в тетрадь.
— Зачем это, Шоичи-сама? – в очередной раз спросила Докуро. Любопытство совсем доконало ее, — У нас какая-то эпидемия?
Внезапно Шоичи приоткрыл рот, словно хотел сказать ей что-то важное, но тут же спохватился и быстро захлопнул тетрадь:
— Нет, Хроме-сан. Просто ...просто это нужно.
— Зачем? – с несвойственным ей нажимом спросила Хром, чувствуя, как к горлу медленно подбирается ледяной комок, -Это...как-то связано с исчезновением Мукуро-сама? Где он?
Взгляд Ирие потускнел и он прикусил нижнюю губу:
— Мы еще сами ничего не знаем, Хроме-сан. — бесстыдно солгал он.

…Унылый желтый свет выхватывает кусочками равнодушное лицо Хибари, который этой ночью явно не собирался спать. Кёя устал и расслабленно прикрыв глаза, все же наблюдает за спящим Мукуро. Тот устроился на полу, опершись спиной об стену, совершенно наплевав на присутствие Хранителя Облака в комнате. Рокудо уже не узнает его, зрачки его разноцветных глаз будто потускнели и расфокусировались, потеряв насмешливый блеск. Иллюзионист спит как ребенок –часто вздыхает во сне, ворочается на холодном каменном полу, и уже совсем не улыбается – губы сжаты в ниточку, иногда лишь превращающуюся в дикий оскал. Сумасшедший, он смеется странным ликующим хохотом, неподвижно остановив взгляд поблекших зрачков на каком-нибудь предмете; его движения неуклюжие и судорожные, совершенно раскованные, утратили они свою скользящую грацию и плавность.
Мукуро больше не говорит. Когда к нему обращаются, он вскидывает голову и с глухой болью смотрит на случайного нарушителя его маленького мира. В глазах – непонимание, отчаяние и какой-то проблеск злости. Как голодное животное, избитое и умирающее, он мечется в агонии по ночам, царапая стены, самого себя, отчаянно ненавидя всех тех, кто запер его здесь. Он стискивает зубы, пугливо отступая перед Кёёй, который приходит наблюдать за ним каждый день. Он ненавидит остальных Хранителей, Шоичи, Кусакабе. Лишь когда на пороге появляется Тсуна, Мукуро забивается в дальний угол комнаты и сидит там неподвижно. Мягкий голос босса успокаивает расшатанные нервы и остальной день Рокудо просто сидит на полу, отрешенно любуясь танцем теней на стенах.
Кёя ему совершенно не мешает.
Каким-то оставшимся чувством Мукуро догадывается, что Кёя не причинит ему вред. Он здесь не для этого, на сей раз это не его миссия. Хибари жизнь бесполезного хищника уже не нужна.

... Но каждый день понемного забирает жизнь сошедшего с ума Рокудо и иллюзионист теряет сознание. В бредовом сне ему снится бывшая жизнь, отрывки воспоминаний, прошедшие миры, искаженные свихнувшимся воображением, чья-то безумно скалящаяся морда... Мукуро становится страшно и он, уже не отличая реальный мир от иллюзорного, впадает в панику, громко стонет по ночам, шепчет иссохшими губами слова на неизвестных языках и постепенно превращается в параноика.
Ему уже вряд ли можно чем-нибудь помочь.
Эвтаназия здесь-самый гуманный способ.

И вот наконец Тсуна принимает решение. Он озвучивает его в кругу оставшихся Хранителей – Ламбо по-прежнему нет, а Хром отослали отдыхать.
Все они устали и напряжены, а Савада тем более. Он больше не может выносить этого угнетенного состояния и кажется, это решение поможет ему пережить этот своеобразный кризис и как будто начать жизнь заново.
Он нервно одергивает и бесконечно поправляет галстук –верный признак того, что он принял нежеланное решение и явно под давлением Риборна. Хоть это предложение, возможно, окажется и жестоким, оно спасет хотя бы одного Хранителя Тумана.
А не убьет сразу обоих.
В скудном свете неоновых ламп Тсуна видит, как нахмурившийся Ямамото зло барабанит пальцами по дорогой столешнице – ему явно не по душе эта ситуация. Безучастный Гокудера лениво смотрит в экран мобильника – Хаято наплевать, что решит Савада – решение Джудайме для него закон. Кёя выжидающе смотрит на Тсуну, недовольно сдвинув брови на переносице –вот он самым первым прибьет Мукуро, если понадобится, Рехей – просто ждет, сразу же после собрания у него новый поединок- на прошлой неделе он заключил пари с чемпионом мира по боксу, ему не терпится выйти на ринг и победить этого нахала, что осмелился принять его вызов.

— Мы усыпим его. –без обиняков сообщает Тсуна в тишине и обстановка в маленьком кабинете сразу же менятся –напряжение растет, а злорадная улыбка Гокудеры становится все шире.
— Когда? – уточняет Кёя, взгляд его стальных зрачков сейчас странно обеспокоен и зол.
— После того, как Хром сделают операцию. Сегодня придется рассказать ей все. – каменное выражение Босса становится все тверже, хотя каждое слово дается ему с трудом.
— Она же побежит его спасать. Укроет, украдет, спрячет. – совсем тихо говорит Ямамото.
— А ты предлагаешь ей показать труп? Дескать, извини, Хром-чан, надо было? –резонно замечает Рехей, но не успевает договорить до конца –входная дверь с грохотом распахивается и на пороге появляется сама Хром, заплаканная и взъерошенная.
...Она бросается с кулаками на Тсуну, но Гокудера хватает ее за руки, заводя их за спину и силой сажает в кресло.
— Как вы могли? – практически шепчет она, переводя полные ненависти, лиловые глаза с лица Тсуны на лица Хранителей, — Почему вы не сказали мне?! Почему?! – захлебываясь в рыданиях, кричит Докуро. Плач ее настолько отчаян и искренен, он звонким эхом отдается в ушах застывшего Тсуны : он не верит, что из-за Мукуро Хром осмелилась поднять руку на него. Хотя, другой стороной сознания Савада признает, что он виноват. Следовало рассказать ей раньше, намного раньше, ведь ближе нее у Рокудо никого нет . Кто знает, может, она могла бы спасти его.
— Что он сделал с тобой? –неожиданно спрашивает Ямамото, мягко и успокаивающе он гладит ее по руке, с совершенным пониманием глядя ей в глаза.
— Он... –всхлипывала Хром, — Он...не узнал меня…
— Хром. –рука Тсуны легко касается ее плеча, — Ты хочешь побыть с ним?
Девушка вскидывает на Десятого полные слез глаза и сквозь силу кивает. Когда Гокудера отпускает ее, она, пропуская Тсуну вперед, послушно идет за ним. Остальные Хранители остаются в кабинете – следом идет только Кёя –Хибари можно все, в ситуации, если Мукуро вновь взбесится, один он сможет быстро подавить неожиданный гнев иллюзиониста.
Они молча идут по коридору- их шаги тонут, теряясь в мягком ворсе многочисленных ковров, лежащих на полу. Вот и дверь комнаты, где заперт в одиночестве Мукуро.
Савада открывает ее и пропускает вперед Хром, оглянувшись на Кёю. Тот коротко кивает и в случайном лучике света мельком блеснул холодный металл тонфы. Всего лишь на секунду, на краткую долю мгновения, но этот миг твердо дал знать Десятому, что ситуация под контролем.

...Мукуро сидит на полу рядом с кроватью, его глаза неподвижно направлены в одну точку на гладком паркете. Мертвые зрачки даже не сдвинулись с места, когда до него донесся звук легких шагов и полупрозрачная тень оказалась совсем рядом с ним.
Хром пораженно смотрит на съежившегося иллюзиониста, который задумчиво водит пальцем по полу. Он даже не замечает ее, словно ее здесь и нет.
Но она берет на себя смелость осторожно дотронуться до плеча Мукуро и почти сразу же расплачивается за эту наглость – его рука резко отталкивает ладонь бывшей подруги и сузившиеся зрачки теперь смотрят на нее зло и неукротимо. Она посмела нарушить мирное спокойствие его мира и теперь ответит за это – холодные ладони Рокудо сжимают ее горло, а у Хром даже не хватает воли, чтобы противостоять ему. Она тяжело дышит, отказываясь верить в происходящее и не воспринимая его как настоящее. Она напугана переменами, произошедшими с Мукуро.
Хром начинает задыхаться, но по-прежнему испуганно и пораженно смотрит в мертвые разноцветные глаза.
Кёя молнией бросается вперед,но властный жест Савады останавливает его:
— Посмотри внимательнее, Кёя. –говорит он.
Хибари переводит настороженный взгляд на Хром и понимает, почему Тсуна остановил его – маленькая ладошка Докуро слабо гладит замершего Мукуро по щеке, и его руки сами по себе разжимаются. Она, уже ничего не боясь, обнимает его за шею и заливается громким плачем, ее теплые слезы оставляют мокрые пятнышки на его одежде. Иллюзионист, ничего не понимая, стоит в ее объятиях, пораженный и напуганный. Он не знает, стоит ли ее бояться или нет – внешне она не внушает ему страх, маленькая и беззащитная девушка сама пришла к нему.
Он и не знает ее вовсе. Теперь она ему незнакома.
Прошлого не осталось, будущее умерло, исчезло, испарилось. Как теплое дыхание в морозном воздухе.
Мукуро уже наверняка знает, зачем она пришла. Сегодня же вечером его казнят. Наверное, для того, чтобы она жила.
И вдруг...
— Наги… — шепчет он, сам не веря сказанному. Откуда он помнит?Знает? Неизвестно...
Девушка рывком вскидывает голову и лиловые зрачки пугливо расширяются, крохотное отражение лица Рокудо в нем причудливо исказилось. Она сжимается в комочек, словно боится второй вспышки гнева, оплеухи или удара. Она на миг зажмуривается , ее острые плечи начинают мелко дрожать от плача.
Как же плохо-то – помнить ее имя, и не знать, кто она.
— Не плачь. – севший голос, охрипший от долгого молчания, будто прокуренный в кисельной пленке минувших дней.
Она все еще не верит.
Сознание, построенное умирающим куском души рушится, хороня самого себя. Это крохотная жертва ради краткой минуты самого себя.
Минуту, а может, и того меньше.
На сей раз он обнимает ее сам, чувствуя ее дрожащее тепло, такое живое, невероятно четко осознанное.
— Я так рада... -глухо плачет она, уткнувшись ему в грудь, — Теперь вы не у-умрете, правда?..
Он молчит, машинально перебирая пряди ее шелковистых волос.
« Правду тебе тут никто не скажет, милая моя Наги...»
Он коротко смотрит на Кёю, чье лицо сейчас ничего не выражало, кроме холодной решимости. Хибари знает, Савада знает. Знает и Мукуро.
Даже яростно отрицающая эти мысли Хром , и то-знает.
Это конец.
— Наги... – он мягко берет ее лицо в ладони, — Ты же это чувствуешь, правда? Прошу тебя, не действуй опрометчиво. – Мукуро на миг замолкает, словно ожидая ее реакции. Но Докуро молчит, с мольбой глядя на него и иллюзионист, сделав глубокий вдох, продолжает:
— Ты останешься, Наги. Ты должна остаться, а не поступать, как я.
Она стискивает ладони в кулаки, но молчит, не смея перебивать его. Он неловко обнимает ее одной рукой и протягивает другую уже подошедшему Кёе. Хибари рывком закатывает рукав грязно-белой рубашки и Мукуро морщится от боли – его холодные жесткие пальцы отлично служат заменителем жгута – на короткое мгновение, когда тонкая иголка пронзает неестественно бледную кожу.
Дурман действует не сразу – иллюзионист садится на пол и бережно обнимает Хром, та молчит и лишь прерывисто вздыхает, как ребенок после долгого плача. Он молчит, с глухой тоской смотря за окно, где висела на невидимых ниточках дебелая круглая луна.
Кёя и Тсуна уходят. Они великолепно знают, что сейчас последует за едва захлопнувшейся дверью.
И они правы – отчаянный плач Хром, надрывный, совершенно детский, пронзает ощутимую темноту густого июльского вечера. Голоса Мукуро не слышно- значит, он не смеет утешить ее, обнять еще крепче и пообещать жить дальше.
… Луна гадко ухмылялась,тускло освещая пыльный паркет, где сплелись в тесных объятиях две фигуры. Вот одна из них нелепо заваливается на пол и замирает, подергиваясь в конвульсиях. В мертвенно-белом свете драгоценным опалом блестит алый глаз.
Воздуха для отравленного организма явно уже не хватает.
Шаг. Вдох.
Выдох и закрываются глаза, неудержимо тянет в сон и Мукуро обмякает, как тряпочная кукла. Уже мертвый.

Джульетта спит,
Я рядом просто жду.
Когда подействуют таблетки
И я уйду медленно в темноту.
Я врал и вру,
И это не наша звезда —
Скелет не в нашем шкафу,
Но это все ерунда

Каяться поздно —
Все и так слишком серьезно.
Если сейчас наш не кончится воздух
Нас перебьет твоя Сosa Nostra