Артур очень любил играть на скрипке. Музицируя в одиночестве, англичанин приводил в порядок мысли, находил самого себя, да и просто расслаблялся душой и телом. Он посвящал скрипке по нескольку часов каждый Божий день, и ещё ни разу он не изменял этой своеобразной традиции.
Правда, с появлением Альфреда в его жизни пришлось пересмотреть приоритеты. И если раньше малыша можно было уложить спать, сыграв несложную колыбельную, то теперь Альфред вырос из этого. Он требовал постоянного внимания, что начисто исключало все надежды Артура побыть наедине с инструментом.
Нельзя было сказать, что подобное стечение обстоятельств выводило из себя. Англичанин был вполне доволен и счастлив, глядя, как подрастает его воспитанник. Как мальчик уверенно и в бешеном темпе постигает окружающий мир, осваивает все новое, становится более самостоятельным и сильным. Наблюдая его стремительное взросление и стирая клетчатым платком слезы умиления, Артур чуть не упустил тот момент, когда из мальчишки человек его младший брат уже должен превратиться в джентльмена.
Артур с новыми силами взялся за воспитание Альфреда. Он учил его хорошим манерам, правилам этикета, приобщал к искусству. Джонс поддавался обучению с трудом, с огромной неохотой, он часто делал ошибки и выводил старшего брата из себя. Но сколько бы американец не говорил, что он не породистая борзая, и ему не нужны чертовы правила, англичанин с завидным упорством продолжал впихивать в голову Альфреда все то, что знал сам…

– Ты опять не выучил пьесу?! – В праведном гневе воскликнул Артур. Хотелось выть от безысходности, и лишь хорошее воспитание сдерживало его от столь бесчестного поступка.
– Она слишком скучна и заунывна! – насупившись, отвечает Альфред. – И мне не нравится скрипка. Научи лучше меня играть на гитаре!
– И чем же тебе не угодила скрипка? – Глубоко вдохнув и выдохнув, спросил англичанин. – Давным-давно ты засыпал под скрипку без единого каприза, а что же теперь?
– Ты всегда живешь прошлым, – буркнул Джонс, устроив скрипку на плече. Ему не нравился инструмент, но расстраивать брата не хотелось. В последнее время Альфред видел его все реже и сейчас, когда Артур в открытую злился на него, американца посещали страшные мысли о том, что его брат однажды не придет.
– Начнем с простых упражнений. – Мгновенно успокоившись и осторожно улыбнувшись своей маленькой победе, сказал Артур. – И раз уж тебе не нравится прежняя пьеса, я принес тебе новую. – Англичанин взял со стола ноты и закрепил их на подставке.
– «Боже, храни королеву»*, – вслух прочитал Альфред название и покачал головой: как раз в репертуаре его братца.
– Именно, – серьезно кивнул Артур и взял в руки скрипку. – И я намерен добиться, чтобы ты научился играть её безупречно.
– Неудивительно, – буркнул Джонс, опуская смычок на струны и начиная упражнение.

Артур не заметил, как задремал. Встрепенувшись, англичанин осмотрелся. Он находился в своём кабинете. Хотя нет, если быть точнее, он находился в бардаке. Протерев глаза, Кёркленд тяжело вздохнул и пододвинулся к столу. Откопав под бумагами чашку с уже остывшим чаем, англичанин всерьез задумался над тем, сколько времени он уже провел здесь.
Мимолетно взглянув на часы и отпив чаю, Артур вернулся к работе. Вернее, постарался: из головы не шел недавний сон.
– А ведь он так и не научился играть на скрипке, – мягко улыбнувшись, вслух высказался англичанин. – Бестолочь.
– Ну, не скажи. – Раздалось позади. Артур резко развернулся на стуле, не веря своим ушам. Но нет, он безошибочно узнал этот голос…
Альфред сидел на подоконнике и игриво улыбался своему воспитателю.
– Таки мне удалось выучить это чертово произведение. Хочешь послушать?
Не совсем понимания, Кёркленд кивнул. В руках Джонса, точно по волшебству оказалась скрипка. Спустя секунду смычок мягко коснулся струн, в пустоту улетела первая нота, затем вторая, медленно полилась музыка.
– Это Паганини, да? – Сглотнув ком в горле, спросил англичанин. Альфред чуть улыбнулся, но не прекратил игры. – Боже…
–…храни королеву. – Остановившись буквально на секунду, закончил американец и, прикрыв глаза, продолжил.

* В оригинале звучит как «Бог хранит короля». Интродукция с вариациями на тему «Бог хранит короля», Op.9; композитор – Николло Паганини.

У каждого человека две родины – его собственная и Франция.

Анри де Борнье

С чем у вас ассоциируется Франция? Любой человек сразу же скажет, что Франция – страна любви. Но я бы сказал, что эта страна нисколько не отличается какой-то особой атмосферой от других. Да, возможно, завораживают мерцающие гирлянды на стройных деревьях вдоль аллей. Да, соглашусь, что завораживает вид ночного Парижа, открывающегося с Эйфелевой башни. Но в остальном Франция такая же страна, как и все остальные, в которых есть свои завораживающие прелести и серая повседневность. Спуститесь в метро, и вы увидите нищету и серость вокруг таких же серых людей. Части полу пластиковых стен заштопаны картоном или кусками какой-то обшивки. Кажется, что на строительство парижского метро шло все, что только могли найти. Многие входы в метро совершенно открыты, в которые легко пройти, не заплатив ни евро. Куча бессвязных переходов, не имеющих ни обозначения, ни направления. Вашим единственным навигатором будут лишь полицейские, пытающиеся выловить безбилетников из шумящей толпы.

Франция была безосновно воспета какими-то никчемными романтиками, возможно, имеющими незабываемую ночь в своей жизни. Когда-то Франция была столицей моды, но сейчас все французы ходят в серых мешках, даже не пытаясь выделиться из толпы. Я знал Францию, но никогда не был так близко с ней знаком, наверно, потому что наша история состояла из вечных противоречий между собой. Мы яростно ненавидели друг друга всю нашу обоюдную историю, ведь мы жили, вечно соприкасаясь друг с другом. У нас даже не было времени остановиться, чтобы найти хоть малейшую причину ненависти к друг другу. Или же только я не мог остановиться?

Каждый раз, когда я оставался наедине с бездонными глазами Франциска, меня охватывала какая-то неистовая дрожь, от которой трясло как в лихорадке. Нас связывало столько историй, что мы могли бы провести всю жизнь на берегу лазурного моря, отдаваясь воспоминаниям за чашечкой горячего чая.

Французы не пьют чай: они пьют вино, коньяк или же горячий шоколад, настоящий французский шоколад. Нет, это не тот небольшой кусочек шоколада, который растапливают в горячей кружке молока. Это целый стакан растопленного темного шоколада, который подают с теплой минеральной водой. Горячий шоколад обволакивает горло, не давая даже дышать, обжигая и затягивая толстой пленкой изысканности шоколада. Стакана воды, которым надо это запивать, не хватает, да и это невозможно, потому что такая смесь вкусов абсурдна. Слишком изысканный вкус настоящего шоколада и такая простая вода. Нет, это невозможно.

Во Франции не едят лягушек, их, кажется, выдумали. Зато на улицах действительно пахнет жареными каштанами, которые продают на каждом углу. Во Франции едят косуле: совершенно непонятное блюдо, в котором можно найти огромную утиною ногу, баварскую сардельку, бобы и многие другие не совместимые с собой ингредиенты. Я часто поражался стройности французов, в рацион которых входят такие блюда.

Франция. Как бы ни была сильна моя ненависть к нему, я всегда хотел быть похожим на него. Почему нас разделяла такая необъятная пропасть, не дающая нам сойтись, начать строить что-то нас объединяющие? Нас объединяла только кровь, ненависть и войны. Мы ненавидели друг друга, ненавидели своих врагов, но даже они не могли объединить нас.

Я всегда был отрезан от большого мира на своих одиноких островах, отдав свою душу королеве, положив ее на алтарь верности обычаям и благородства. «Орден» джентльмена, когда-то украшающий мою грудь, стал клеймом, не дающим ощутить себя «в своей тарелке» на мировой арене. А Франция всегда мог приковывать взгляды всех к себе! Его могли ненавидеть, обожать, но никак не замечать. Он никогда не был безразличен никому, даже мне, потому что ненависть – это чувство, к тому же, довольно сильное. Сильнее, чем любовь, которую он так умело воспел.

В ту проклятую ночь мне не спалось из-за тоскливого дождя, вроде бы такому привычному в моей стране. Капли настойчиво стучали в окно, напевая то ли реквием, то ли марш. Печальные следы капель сливались воедино, скатываясь по оконной раме и исчезая где-то за ее границами. Я лежал с открытыми глазами и видел пейзажи, которые я никогда не видел, которых, казалось, и не могло существовать. Я видел бордовый закат, заплывающий за него диск раскаленного солнца, а где-то совсем рядом начинал вырисовываться маленький месяц. Я видел оглушающий свет яркого фонаря, запах свежей выпечки и какой-то смеси спирта с цветочным мылом. Все эти ароматы рождала моя лихорадка, которая была со мной всю мою жизнь. Моя единственная болезнь – одиночество, лекарства от которого я даже и не хотел искать. Я знал только одного человека, который не мог меня оставить. Франциск – единственный человек, которому я мог набрать в ту злополучную ночь.

Тело, казалось, обмякло, а веки налились свинцом, я перестал различать запахи, а время стало тягучим как сгущенное молоко.

- Англия, ты, что, серьезно заболел?

Блеск ненавистных голубых глаз, слишком нежный голос и приторный аромат парфюма – вот компоненты, которые заставили меня одним щелчком провалиться в черную пустоту без сознания.

Когда я пришел в себя, Франциск сидел на полу, положив голову на мою кровать.

- О, неужели вы проснулись, мистер пират?- он наклоняет голову и растягивается в насмешливой улыбке.

Я вскакиваю, как ошпаренный, но сразу же вижу застилающую глаза черную пелену. Обхватив голову руками, я пытаюсь прогнать от себя давящее покрывало удушения.

- Артур?- чувствую, как по моей спине скользит ладонь Бонфуа.

Эти пристальные глаза. Мягкие пряди волос слегка касаются моей щеки. Француз пытается заглянуть в мои темно-зеленые глаза, в которых я пытаюсь спрятать все свои чувства к ненавистной мне стране. Я ненавижу его! И сейчас он просто не имеет право заботиться обо мне, быть рядом со мной, потому что этого не хочу я. Мне плевать, что Франция – единственный человек, которого я могу позвать, когда меня снова будет разрывать на миллионы пыльных осколков. Но это только подпитывает мою ненависть к нему: безвольное существо, моя собачка, которая прибежит сразу же, как только я позову.

Каждый раз будет повторяться одна и та же сцена: я бросаю Франциску его же белый пиджак, захлопываю перед его носом входную дверь и беззвучно сползаю по косяку, чувствуя его усмешку каким-то особым органом, воспринимающим только Францию.

Странное чувство тотального одиночества преследовало меня весь вечер. Мне казалось, что больше никого нет рядом, что весь мир вдруг в одночасье исчез, не оставив никого кроме меня. И вроде бы все как прежде: вот диск одиноко стоящего телефона на мраморном столе, вот номер Франциска, который я уже выучил наизусть, хотя самому себе я этого не хотел признавать. Набери – он приедет. И мы снова, уставившись в камин, будем сидеть и молчать. Только так я чувствовал чье-то присутствие в своей жизни. А потом наутро я снова бы выгнал его, захлопнув перед ним дверь. И точно такие же приступы лихорадочного смеха пополам со слезами загонят меня в ловушку одиночества и ненависти, которую же я сам себе построил. Бездушная пропасть открылась передо мной, прыгнув в которую, никто бы так и не заметил моего исчезновения. Именно оглушающая тишина заставила создать меня свой собственный сказочный мир и верить в то, чего нет и в помине.

В тот вечер я так и не заметил аккуратно сложенный лист на моем прикроватном столике, на котором красовалось приглашение, написанное красивым аккуратным почерком: «Вечером в пятницу премьера оперы, если хочешь, то присоединяйся. Я тоже коротаю вечера в одиночестве. Твой Франциск».

Не важно какие эмоции я тогда испытывал. Скорее всего, я ненавидел эту беззаботность Бонфуа, с которой он посмел меня пригласить. Но почему-то только Франциск умел спасать меня даже будучи на огромном расстоянии. Я же мог отблагодарить его только всепоглощающей ненавистью – моим самым большим чувством, которым я никого не награждал в полной мере. Как интересно могла сложиться судьба несчастной записки: ведь я мог ее сжечь, порвать, а она осталась существовать где-то в секретере, даря спасение мне по сей день.

Я ненавижу Францию во всех ее проявлениях. Освещенные миллионами лампочками улицы, маленькие уютные кафе и разноцветные витрины. Тихие люди в аккуратных черных шляпках с маленькими сумочками кутались в такие же черные меха. Алая помада и низкие туфельки-лодочки, потертые черные костюмы с белыми отглаженными рубашками. Таким был Париж миллионы лет, таким он и останется. Это интеллигенция Франции, создающая атмосферу величия, в которой всегда можно услышать знакомые миру песни Эдит Пиаф и композиции Шопена.

Я чувствовал себя не в своей тарелке во всем этом величии ослепительных вспышек туристов и звонком произношении французского языка. Я был одет в белый костюм, под ним была ослепительно белая рубашка и красный галстук, который я завязал под самый край воротника. Я зачесал челку назад, так, мне казалось, я выгляжу более по-французски. Но даже в белом я ничуть не мог выделиться в изысканном обществе бриллиантов и аромата дорогого табака. И в этой атмосфере мне вдруг стало так одиноко, будто никто даже и не замечает меня. Мне вдруг показалось, что даже если Франция и придет, он ни за то не заметит меня.

Зато его можно было сразу же заметить: он стоял на самой дальней ступени лестницы внутри Парижской Оперы, опустив глаза и улыбаясь только себе, будто даже и не пытаясь кого-то заметить. На нем был одет белоснежный костюм и ярко-фиолетовая рубашка, две верхние пуговицы которой были расстегнуты.

- Тебе не идет зачесанная назад челка,- Франциск расправил мои волосы, опустив челку на глаза.- Так тебе намного лучше.

- Кто бы говорил!- от этого непринужденного касания я почему-то залился краской и отвернулся.

Это место душило меня своими когтистыми лапами, исходящими от яркого света витых люстр, оставляющих яркие блики на позолоченных перилах. Они отражались в стеках очков в золотой оправе, в начищенном хрустале бокалов, в голубых глазах, так пристально на меня смотревших.

Франциск, как никто другой, знал мою болезненную бледность, вызванную моей единственной болезнью ко всему человечеству. Я не помню широких ступень старинной лестницы, открытых дверей, смолкающих голосов, духоты такси, я помню лишь то, что я снова был спасен от невидящих мою пустоту глаз.

- Ты не любишь большое скопление людей?- спросил Франциск, когда мы сидели на открытой веранде небольшого кафе.

- Нет,- я глупо устремил взгляд на гладь зеленого чая, плескающегося в моей чашке,- просто…

- Я понял,- Бонфуа откинулся на спинку стула.- Можешь, не объяснять.

- Да что ты можешь понимать, виносос проклятый?- я резко поставил чашку на столик, что несколько капель чая разлились по маленькому блюдечку.

- Людей ведь что-то должно сближать, не так ли?- Франция провел пальчиком по ножке бокала,- Их могут сближать истории, интересы, один номер дома – в целом, все обстоятельства, в которых они соприкасаются друг с другом. Так получается, что мы испытываем друг к другу какие-то чувства: любовь, безразличие, раздражение, ненависть. Когда нас начинает трясти только от одного вида человека – это раздражение, которое чем-то вызвано: поступком ли, манерой речи или чем-то другим. Антоним к любви – не ненависть, а безразличие, потому что любовь – это что-то высшее, воспетое, пик чувств, а безразличие – это прозрачная вода, в которой нет ровным счетом ничего. Люди говорят: «От ненависти до любви один шаг». Многие неправильно понимают это изречение, считая, что они противоположны. На самом же деле, ненависть – это острая приправа, подаваемая к самым искренним чувствам.

- К чему ты это сейчас говоришь?- я опустил глаза, чувствуя горькую правду в его словах.

- К тому, что ни одна шумная вечеринка не спасет тебя от одиночества, когда не хватает одной точной детали в твоей душе. Всего одна маленькая деталь.

Я сижу, понуро опустив голову, даже не замечая, как Франция встает со своего стула и направляется ко мне. Он обхватывает меня сзади, заставляя меня посмотреть на него. Я поднимаю голову, чувствуя, как его длинные пальцы скользят по моей щеке, спускаясь к шее. Мои глаза невольно закрываются, чувствуя неповторимый аромат парфюма, и мне кажется, что я куда-то проваливаюсь. Нет, не в ту бездну, мою могилу, а туда, где играет французская музыка и пахнет каштанами. Я чувствую, как Франциск едва касается моих губ своими, обдавая теплым дыханием. Я чувствую, как его язык проник в мой рот, прикасаясь к моему языку, кончиком проводя по зубам. Я распахиваю глаза, и Бонфуа отстраняется от меня, оставляя на память только легкий поцелуй в лоб. От неожиданности я начинаю глупо лупить глазами, а потом со всего размаха залепляю Франциску звонкую пощечину:

- Ты что себе позволяешь?

Франция смотрит на меня с легкой усмешкой, прислонив к щеке стакан с прохладной водой:

- Ты слишком милый, когда задумываешься, я не удержался.

«На самом же деле, ненависть – это острая приправа, подаваемая к самым искренним чувствам». Кажется, ты говорил так. Я ненавижу тебя все сильнее с каждым глотком воздуха, с каждым взмахом ресниц. Почему ты можешь делать со мной все, что захочешь, а я не могу остановить тебя? Почему я могу только еще сильнее ненавидеть тебя, когда ты уже сделал это? Почему только ты, Франциск, ближе всех ко мне? Почему я должен это понимать? Почему я должен это чувствовать?

Фонари заливали своим светом маленькие улочки, в которых перемешивалась сонная немота с бьющимися навстречу ночи сердцами молодых людей. Где-то вдалеке я видел печальную высоту Эйфелевой башни, украшенной миллионами лампочек. На ее вершине красовался большой прожектор. Будто маяк, башня пыталась привести к себе, в Париж, во Францию, таких же заблудших овечек, как и я.

Я не понимаю, как оказываюсь в большой комнате, залитой полумраком. В Париже никогда не бывает полной темноты, поэтому никогда не видно звезд. Меня снова начала охватывать лихорадка. Мне показалось, что меня загнали в ловушку, лишая боли, чувств, чести – единственное, что у меня осталось.

- Артур? Арти?- Франциск прижимал меня, гладя по макушке,- Я всегда был рядом, ты помнишь? Я тебя не оставлю, никогда не оставлю. Ты ведь никуда без меня, да?

Я сжимал лацканы пиджака Франции, притягивая его к себе. Я чувствовал его прикосновения, я чувствовал его взгляд из-под полуопущенных ресниц. Почему все время рядом был лишь Франциск? Почему меня оставил Америка, которому я отдал половину своей души? Он отверг ее, потому что он был слишком независим, а я, наоборот, нуждался в чей-то поддержке. И только Франциск Бонфуа невидимой тенью стоит рядом со мной, приезжая по первому же моему зову.

- У меня для тебя только ненависть,- я смело смотрю в ласковые голубые глаза,- мне больше нечем тебе отблагодарить.

В ответ Франциск прижимает меня к стенке, целуя более настойчиво, чем это было в кафе. Я пытаюсь отстраниться от Франции, но тот крепко держит мои руки над головой. Я безвольно ослабляю руки, чувствуя превосходство Франции, и тот постепенно ослабляет хватку. Прижав меня, уже всем телом к стене, он целует меня с большей страстью, лаская кончиками пальцев мою шею.

- Я не…,- судорожно выдыхаю, как только Бонфуа прерывает поцелуй.

Чувствую, как тонкие пальцы развязывают мой галстук, спускаясь к маленьким пуговичкам на моей рубашке. Снова пытаюсь, что сказать, но тону в море охвативших меня ощущений. Я чувствую, как по предательски оголенному телу вспыхивают бутоны поцелуев, прожигая до костей. Франциск слегка притягивает меня к себе, освобождая от рубашки и пиджака, снова накрывает своим поцелуем мои губы, а потом я снова чувствую всей обнаженной спиной холод стены, к которой я прислонен. Пальцы Франциска спускаются к небольшой пряжке на брюках, и я  обхватываю его руками, прижимаясь всем телом. Франция берет меня на руки, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы на несколько минут остаться в сознании.

Шелк простыней обжигает грудь, а в окно светит такая полная луна. Пытаюсь приподняться на локтях, чтобы заглянуть в желтые глаза лунной ночи. Сразу же падаю на простыни, пытаясь свети лопатки, когда губы Франциска целуют между ними. Чувствую, как язык Франции оставляет мокрую дорожку вдоль моей поясницы. Зажмуриваю глаза, чувствуя, как меня пронзает мелкая дрожь. Бонфуа, будто не замечая этого, стягивает с меня брюки вместе с бельем, одновременно покрывая мою поясницу поцелуями.

Наверно, принято что-то говорить в такие моменты, но мне казалось, что ни один из нас ничего не сказал. Может быть, Франция услышал мою тихую просьбу о тишине, потому что мне намного было проще ничего не слышать, а только чувствовать, поддаваясь какой-то минутной слабости, о которой я, конечно, дальше буду жалеть.

Как-то инстинктивно облизываю пальцы Франциска, увлекая его вместе за собой в пучину моей душевной бури. Сразу же встаю на колени, как только Бонфуа убирает пальцы от моего лица, и закрываю глаза. Чувствую, как один палец проникает в меня вместе с моим сорвавшимся криком. Протестующе сжимаюсь, скорее рефлекторно, поскольку на протесты у меня нет ни сил, ни желания. Практически сразу к первому пальцу присоединяется второй, а за ним и третий. Единственное, что мне остается это тихо глотать слезы и ненавидеть, еще сильнее, чем прежде, человека, обладающего моим телом. Проклинаю все на свете: его, себя, слабость и ноющую боль в душе, к которой присоединиться теперь и боль в заднице.

Франциск устраивает свои ладони на моих бедрах и, перевернув на спину, резко входит. Кажется, весь дом, в котором мы находились, слышал мой сдавленный крик, сразу же заглушенный поцелуем.

- Я просто хочу видеть твои глаза.

Будто нарочно отвожу взгляд от голубых омутов Франции, зажмуриваясь, сплетая ноги на его поясницы и пытаясь подавить сдавленные крики пополам с вздохами.

- Не прячь от меня глаза.

Пытаясь хоть как-то сдержать себя, прижимаю к себе Франциска, заставляя его практически лечь на меня. Чувствую его тяжелое дыхание у самого уха и проваливаюсь в какой-то совсем другой мир, в котором меня начинает трясти в каком-то неимоверном экстазе, увлекая за собой человека, которого я так ненавижу. Чувствую, как моя дрожь перекидывается на него, и мы практически одновременно кончаем.

Шторы натягиваются огромными парусами из-за открытого окна, сливаясь с мягким лунным светом. Этот свет ложится на лицо, волосы Франциска, и даря его глазам необычайное свечение. Я уже не в силах прятать свой взгляд от Франции, смотрю как завороженный на такие знакомые мне черты лица, в которых, мне кажется, я нахожу что-то совсем иное. Отвожу непослушную прядь от его лица, еле приподнявшись на локтях, я дарю единственное, что могу дать сейчас – поцелуй, который, кажется, длится намного дольше предыдущих.

-  Ненавижу тебя,- говорю я, чувствуя, как на моих глазах предательски блестят накатывающиеся слезы.

- Это практически взаимно, потому что я люблю тебя,- Франция нежно целует меня в плечо и отворачивается от меня, укрывая нас сбившимся одеялом.

Я тоже отворачиваюсь от него, делая вид, что засыпаю. Как я ни старался уснуть, сон не шел: только мысли, ненужные мысли в моей голове. Странно, почему меня перестало душить жуткое чувство нескончаемого одиночества. Как будто, наконец, нашлась недостающая часть пазла, который я так усердно пытался сложить на протяжении всего времени. Но, возможно, вернувшись в холодность лондонских дождей, я снова вернусь на свою малую родину, Францию, чтобы снова обрести какой-то покой.

Я ушел, когда за окном только начало подниматься солнце, и маленькие булочные открыли свои двери навстречу первым покупателям, даря воздуху неповторимый аромат свежей выпечки. Я выглянул в окно, будто пытаясь улыбнуться какому-нибудь случайному прохожему. Во Франции никогда не бывает полной спячки: всегда можно увидеть на улице какое-нибудь светящееся лицо. Я закрываю окно и смотрю на спящего Бонфуа. Так нужно было уйти, не попрощавшись, потому что я боялся, что смогу его больше, чем ненавидеть, а значит принять поражение в бою, который я давно еще проиграл, утонув в этих небесного света голубых глазах.

- Гилберт, что это?
- Цветочек, ослина слепая.
- Угу, я вижу, что это цветочек. Попробую спросить иначе: какого черта он тут делает?!
- Растет, разумеется.
- В клумбе канцлера?! Рядом с голубыми розами и черными тюльпанами?!
- Ну, а где еще? И вообще, ты просто завидуешь, потому, что твой подсолнух – сдох!
- Не сдох!
- Еще как сдох. Я бы от вида твоей кислой рожи тоже бы сдох.

- Гилберт – Гилберт, что это, а?
- Цветочек. И лучше не подходи к нему, а то попортишь!
- Ух ты! А у меня только помидоры растут…
- Ну, конечно, это потому что ты…Какого черта, чем ты его поливаешь?!
-Вином…Ааааа!! Не бей меня, Франция так делает!
- Серьезно?
- Нет, я что совсем умом тронулся, поливать вином 2531 розу!
- У тебя 2531 роза!
- Дааа, по числу тех, кого я…эм…любил…У меня фото есть, показать?
- Давай!..Ыыы… Минуточку, а почему тут написано «Артур Керкланд»?
- Это на будущее…дай сюда!

- Приве-ет…
- Не подходи ко мне, ты…
- Ой, цветочек…
- Я сказал не подходи!
- Знаешь, я тут тоже цветочек выращиваю….
- Да, какой?
- Картошку…
- А, значит, ты так и не узнал, какой у Людвига любимый цветок?
- Может, стоило посадить кактус?..

- Пруссия-сан, там вас…эээ…это цветочек?
- Угу…
- Как мило…секундочку, это что, хризантема? Это ведь она, да? Пруссия-сан!

Дневник Альфреда.

Запись от 29.09

Черт. Я просто идиот! Как я мог так глупо поступить?!

Это просто ужасно. Англия, прости меня, ты же знаешь, что я идиот..Я ведь не хотел, чтобы все вышло так.

Черт, черт, черт!

Называется, хотел как лучше, а получилось как всегда.

Теперь ты даже внимания на меня не обратишь, причем, это еще в лучшем случаи.

Ненавижу себя.

Дневник Артура.

Запись от 29.09

Я до сих пор не верю. Альфред сегодня признался мне в любви.

Я, наверное, еще никогда себя не чувствовал настолько неловко. Я не знал что ему ответить. Еще бы. Я ведь даже подумать не мог..

А он, идиот такой, как всегда все неправильно понял.

Глупо вышло.

Надо будет перед ним извиниться.

Дневник Альфреда.

Запись от 04.10

Сегодня на собрании все мои догадки подтвердились. Ты даже не посмотрел в мою сторону. А когда я предлагал очередную идею, и кто-то был против, то ты начинал поддерживать его, лишь бы мою идею даже в серьез не восприняли.

А потом ты пошел к себе домой с этим придурком Францией.

Зачем ты так издеваешься над моими чувствами?! Чем этот идиот лучше меня?!Ты же знаешь, что я тебя люблю, черт возьми, так зачем ты так поступаешь?!

Запись от 04.10

По телефону я советовался с Франциском, как мне поступить. Он сказал пока ничего не предпринимать.

На собрании я пытался вести себя как всегда, но только почему-то мне кажется, что у меня это не очень хорошо вышло.

А после собрания мы с Францией пошли ко мне домой. Я рассказал ему, что и как у нас с Альфредом.

Наверное, Франциск — единственный, кто мог бы помочь мне в этом вопросе.

Завтра надо будет зайти к нему, забрать вино (причем это была его идея, я хотел отказаться, но попробуй тут отнекайся).

Дневник Альфреда.

Запись от 05.10

Сегодня просто отвратительная погода.

Прямо под стать настроению. День не задался с самого утра. Пока спускался на первый этаж навернулся с лестницы, чуть не переломал себе все кости.

Разлил кофе не рубашку. Яичница сгорела.

Сейчас 4 вечера. За окном еще светло, темнеет поздно. Правда из-за этой серости хочется спать.

А сегодня мне приснился Артур. Черт. Опять. Почему я не могу просто забыть про него? Плохо.(зачеркнуто)

О, СМСка от кого-то.

От Артура.

«Альфред, ты дома?»

Первые минуты я просто смотрел на экран телефона, пытаясь убедиться в том, что мне это не снится и не мерещится. Прихожу в себя минут через десять. Надо же ему ответить.

Дневник Артура.

Запись от 05.10

Уже пять вечера. Чертовски не успеваю. Сейчас надо заехать к Франции. А потом..Потом к Америке. Надо извиниться. Так..Может сначала написать СМСку Альфреду? Вдруг его дома нет?Да, так и сделаю.

Прошло уже десять минут, а он не отвечает.

Я только было думал начать беспокоиться, как мне пришел ответ. Он дома. Прекрасно.

Дневник Альфреда.

Запись от 06.10

Я до сих пор не могу поверить. Я просто безмозглый болван, который напридумывал себе всякой ерунды. Вчера вечером Англия пришел ко мне с букетом и бутылкой вина, сказал что хочет извиниться передо мною. Я сначала даже не поверил в то, что это происходит на самом деле.

А сегодня я проснулся в объятиях Артура. Меня переполняют эмоции, и хочется кричать о том, как мне хорошо. Это, наверное и называют счастьем?

«Я не понимаю. Я просто не могу понять. Или не хочу?..Да не важно, не в этом суть. Важно то, что все же случилось? Я не могу просто взять и спросить у тебя, потому что знаю, что как только спрошу ты посмотришь на меня как на идиота и скажешь, что все в порядке и я все это себе навыдувымал.
Но я не могу заставить себя прекратить думать об этом. В последнее время наши отношения очень сильно изменились. И вовсе не в лучшую сторону. Такое чувство, что между нами появилась стена. Невидимая, но высокая и безумно прочная. Я не могу сказать, кто именно из нас положил этому начало, да и не важно. Важно то, что мы имеем сейчас. А что мы сейчас имеем? Для всех мы ничуть не поменялись, так и остались идиот-который-возомнил-себя-героем и чертов-аккуратист-всюду-делающий-все-по-правилам.
Мы вроде и не ссорились, но почему-то на душе остался какой-то осадок. Очень горький и неприятный, как..желчь?
Сегодня на собрании ты как всегда даже не посмотрел на меня, когда я предлагал очередной геройский план по спасению всех и вся. Тебе все равно? Тебе противно? Ты меня ненавидишь? Я просто не знаю, что думать, что делать и как делать. Я ничего не знаю. Хотя нет. Одно я знаю точно. Так больше продолжаться не может. Я больше не выдержу.», резко вскочив с кресла Альфред бросился к двери, не удосужившись надеть даже кофту, хотя на дворе был ноябрь. Его мысли далеко его обогнали и были около дома англичанина. Но буквально через двадцать минут Джонс, тяжело дыша, очутился перед таким знакомым домом. Сейчас его рассудок окончательно отказывался подчиняться зову сердца, утверждая что зря он все это затеил, что это все по-детски, но менять что-то было поздно. Незаметно для самого себя Америка подошел к двери и несильно постучался. Первые пол-минуты за дверью не было слышно ничего, кроме абсолютной тишины. Альфред, уже было решив что никого нет дома, отошел на шаг, собираясь развернуться и пойти обратно, но послышалось какое-то недовольное мычание, шебуршание и торопливые шаги. Дверь тихо скрипнула, и из-за нее выглянуло лицо Артура. Альфред прикусил губу, глядя на брата. Ему было как-то неловко. Лицо англичанина показалось ему таким измученным. Америка бы и дальше продолжил мысленное рассуждение о состоянии своего брата, если бы тот не вышел из дома и сейчас бы не пытался установить контакт, тряся его за плечи.
-Альфред, Альфред, все в порядке?
-А?Аа..Прости, я задумался..Да, все в порядке не беспокойся,— американец улыбнулся.
Ну смотри. Так вот. Зачем ты пришел? Что-то важное, я так полагаю?
Да..То есть нет..Хотя нет, да, это важно..Наверное..,— повисла неловкая пауза.
Ладно, тогда заходи,— Артур подтолкнул Америку к порогу. Когда они зашли англичанин тихо вздохнул.
-Только для начала у меня будет к тебе один вопрос. Почему ты не оделся, идиот? На дворе вообще-то уже далеко не лето, чтобы в джинсах и майке разгуливать,— Киркланд даже покраснел от возмущения. Да, он заботился об этом идиоте, которого абсолютно не волновали последствия каких-либо его действий. Правда забота его выражалась в криках, он уже разучился быть добрым и нежным.
Прости,— Альфред виновато опустил глаза, прикусив губу. Но тут до него дошло, что он совсем забыл, зачем пришел,— Артур. Можно с тобой поговорить?
Можно, конечно. Но сначала ты выпьешь чай.
Ладно-ладно.
Десять минут спустя братья сидели на кухне и пили чай. Наверное никто не умеет заваривать чай так, как это делает Артур. Да это вовсе не удивительно даже.
-Так о чем ты хотел со мной поговорить?
-В последнее время ты изменился, Артур.
-Правда что ли?
-Да. Ты слишком много работаешь. Не следишь за cобой. На тебе же вся одежда висит, а под глазами синяки. Да и вообще ты жутко бледный. И еще ты начал по-другому относиться ко мне.
Англия немного непонимающе глянул на Джонса, как бы прося продолжить.
Я..В общем у меня такое чувство что между нами появилась стена. При всех ты меня игнорируешь. Не обращаешь внимания. Я больше не могу так. Я понимаю, что у тебя могут быть какие-то собственные причины чтобы не любить меня. Но ты можешь просто сказать мне? Мне будет проще знать, как ты ко мне относишься на самом деле. Просто скажи..,— Америка тихо выдохнул, прикрыл лицо рукой. «А что если он сейчас просто встанет и рассмеется? Что если он всем об этом расскажет? Что если он не поймет? Так. Стоп. Как я могу думать об этом? Он мой брат, он меня всегда поймет..»
Альфред?,— англичанин удивленно смотрел на Америку.
Прости..Я наверное сказал лишнее. Не стоило вообще приходить к тебе. Я, пожалуй, пойду. Извини за беспокойство,— Альфред встал из-за стола и направился в коридор. Однако дойти до него ему было не суждено. Он почувствовал, как сзади его крепко обнял никто иной, как Артур. Обнял, крепко прижимая в себе.
Ты просто идиот,— англичанин усмехнулся,— Все такой же глупый и наивный идиот. Неужели ты думал что я тебя не люблю?,— Альфред застыл в ступоре.
Так ты..?
Да. Неужели ты до сих пор не понимал?
Прости. Я и правда идиот..И я люблю тебя,— Джонс обернулся, крепко обнял англичанина за талию, будто бы желая никогда не отпускать. И, впервые за последние несколько недель он был готов улыбаться. Улыбаться ярко и искренне. Так, чтобы всем остальным тоже захотелось улыбаться. И кричать каждому прохожему о том, что он самый счастливый человек на планете.

- Апчхи!
Надо сказать, это было весьма неожиданно. Ну, представьте себе – собралась Большая Восьмерка в зале за круглым столом, сидит, изучает бумаги. Ну, как изучает. Каждый в меру своих возможностей. Вот Япония изучает, старательно вникая в смысл каждой буковки. И Америка изучает. Вернее, пытается. А что вы хотели? Тяжело изучать лист бумаги, в который ты пару минут назад по ошибке завернул бургер. И Франция с Англией изучают. Траекторию полета пущенного друг в друга самолетика, сложенного из этих же документов. Видимо то, что их рассадили на разные концы стола, им совершенно не мешает. Россия изучает документы очень старательно. Правда, не те, которые нужно, а с крупным заголовком «План единения с Россией». И только Италия и Канада ничего не изучали, потому что первый спал, а второму тупо не раздали листочка…Ну, и еще Германия не изучает – зачем еще раз писать то, что сам же и написал?
И тут, в почти что тишине (если не считать редких матюков Англии по поводу того, что один из самолетиков залетел ему в глаз), раздалось оно.
- Будь здоров, Людвиг, – без тени сарказма в голосе сказал Ваня, хотя именно это и подразумевал, – Еще шесть раз…
- Шесть раз до че…Апхи!
- Уже пять…- замогильным голосом продолжил Брагинский. Над ним принялась медленно сгущаться зловещая темно-фиолетовая аура.
- Брагинский, сунь свой русский юмор себе в..Апчхи!
- Четыре…
-Пошел в…Апчхи! Апчхи!
Ваня продолжал загибать пальцы. Остальные страны, заинтересовавшись, разом отвлеклись от своих дел и принялись буравить Германию пристальным взглядом.
- До чего осталось? – наконец выдавил из себя Людвиг, и, не удержавшись, прибавил, – Апчхи!
- До оргазма, – с каменным выражением лица ответил ему Россия таким тоном, будто это было само собой разумеющееся.
В зале повисла напряженная тишина. Франция, как самый заинтересованный в этом вопросе, привстал с кресла, чтобы получше разглядеть происходящее. Любознательный Япония принялся что-то строчить в блокнотике.
- Нет, Брагинский, этого ты от меня не…не…Апчхи!
 

Людвиг, в связи со своей природной педантичностью и внимательностью к деталям, втайне вел список под заголовком «Мои самые крупные неудачи», куда входили такие масштабные действия, как эпидемия чумы, приход Гитлера к власти, вступление Италии в Тройственный союз…последние два пункта постоянно боролись за первенство. Впрочем, сегодня у них появился действительно мощный конкурент.
А началось все с того, что в здании, где проводила свое собрание «Большая восьмерка» взяли и вырубили свет. А ровно за пару секунд до этого Людвигу в голову ударило войти в лифт. О последствиях этого догадаться нетрудно. Нельзя сказать, что Германия никогда не застревал в лифтах, его опыт в подобной деятельности был довольно велик. Но когда под потолком замигала тусклым светом лампа аварийного освящения, и Людвиг, что в кабинке он не один…
О, сейчас бы он, даже несмотря на некую склонность к клаустрофобии (последняя развилась после того, как бедного Германию нечаянно заперли на 24 часа в одной комнате с Феличиано), многое отдал, лишь бы оказаться в одиночестве, а не с этим…Да что там говорить, даже Италия в этой ситуации был бы лучше!
Это паники Людвига не разделяло и, как ни в чем не бывало, занималось тем, что адаптировало стены лифта к привычной ему среде обитания, а именно расписывало разнообразными словами, не многие из которых состояли больше, чем из трех букв. При этом оно напевало что-то, отдаленно напоминающее советский гимн. Впрочем, в исполнении России (а это, как ни сложно догадаться, был именно он) абсолютно все звучало, как советский гимн.
Германия, компактно устроившись в уголке, нервно ругнулся себе под нос и достал помятую пачку сигарет. С пять минут он вертел её в руках, будто надеясь, что этот ритуал хоть как-то исправит ситуацию, но, в конце концов, закурил.
- А вот это ты зря, – будничным тоном сказал Ваня, не отрываясь от художественных потуг. Ему, видимо, надоело расписывать стены матерным фольклором, и он перешел на рисунки – с зеркальной поверхности металла на Людвига смотрела фигура, отдаленно напоминающая Америку с киркой в голове.
- Это еще почему?
С ответом Россия не спешил, продолжая пририсовывать к сюрреалистическому (у Вани всегда было туго с рисованием) Америке все новые пошлые подробности. В повисшей тишине Людвигу удалось распознать строчки, которые Брагинский бубнил себе под нос.
И что над нами километры воды,
И над нами бьют хвостами киты,
И кислорода не хватит на двоих…
Вообще, русский Германия знал неплохо, гораздо лучше, чем Россия немецкий, и хотя во всяких поэтических сравнительных оборотах он был не силен, тонкий намек, промелькнувший в последних строчках, был ему понятен.
Людвиг вскочил, как ошпаренный, по дороге затушив сигарету прямехонько о глаз Америки (хотя сложно было сказать, где у него заканчивался глаз, и начиналось прочее тело) и подошел к вентилятору. Он, подтверждая все опасения, не работал.
- Брагинский…мы ж тут подохнем…
- Угу, подохнем,- Ивана, кажется, это ситуация забавляла, – Может, водочки?
Россия, изобразив на лице полнейшее умиление, выудил откуда-то из внутреннего кармана непочатую бутылочку водки. Причем, судя по веселому звяканью, где-то в недрах шинели скрывались и её собратья, причем в немалых количествах.
Когда через час остальные страны хватились, что Большая Восьмерка неожиданно превратилась в Средних Размеров Шестерку и стали судорожно искать двух нехватающих членов, их ждала весьма эпичная картина – Россия и Германия, в самом что ни на есть не дееспособном состоянии, самозабвенно играющих в морской бой на полу лифта, при чем по ими самими только что изобретенным правилам…
С тех пор собрания Восьмерки проходят в зданиях, где нет лифтов.

В последнее время на этих собраниях или, как их ласково кликал Антонио, халявных всемирных фуршетах, обсуждают исключительно два темы – глобальное потепление и финансовый кризис. Другими словами, ничего путного. Особенно учитывая, что так называемое глобальное потепление оказалось самым настоящим глобальным похолоданием. На радость России и на ужас Америки, который тут же заявил, что это, дескать, происки КГБ. Ну а про кризис было сказано столько, что от любого упоминание о нем вызывало тошноту. Словом, для Испании эти встречи были не принудительными рабочими часами, а скорее наоборот возможностью встретиться с друзьями, которая выпадает ему достаточно редко. Что поделаешь, то одно, то другое…
Наверное, по этому он никогда не относился ко всему этому серьезно. Пожалуй, для него это было нечто вроде игры, в которой Антонио, к своему удовольствию, играл далеко не последнюю роль. Если говорить точнее, то он был примиряющим фактором. Именно он растаскивал Францию и Англию, когда те от словесных перепалок переходили к рукоприкладству. Он примерял Америку и все того же Англию, если они снова начинали болезненный для обоих разговор о революции. Он приводил в чувство Россию с Германией, на что, к слову, пойдет не каждый, начни они перемалывать ненавистные воспоминания о войне.
Но поражало в Антонио даже не это. Он всегда улыбался, искренне и так по-детски, как, кажется, сейчас никто не улыбается. Всегда, что бы ни случилось, он упорно продолжал улыбаться, будто это было его щитом, его защитой. Будто если он перестанет, то весь его мир рухнет.
Он всегда улыбался. Всегда.

Костер дотлевал, медленно, искорка за искоркой. Жар от него обжигал кожу, рубаха липла к мокрой от пота спине. Толпа вокруг – неотесанные мужики, женщины, неодобрительно качающие головой, непонимающие ничего детишки – медленно разбредались по домам. Для них представление уже закончилось. Завтра, возможно, кто-то из них будет следующим.
В воздухе невыносимо пахло паленой плотью, к горлу подступил комок, мешающий воздуху пройти внутрь, казалось, что Антонио вот-вот задохнется. В глазах щипало. От дыма, наверное.
Тело выглядело просто омерзительно, как и множество других тел, что были сожжены заживо. Черная обуглившаяся до костей кожа со следами запекшейся крови. Остатки растрепанных огненно-рыжих волос на голове. Выражение ужаса, застывшее на изуродованном лице.
Становится мучительно больно, когда он вот так смотрит на подобные тела. У них нет больше прошлого, настоящего или будущего. Их смерти ужасны, повезло, если умираешь сразу.
Испания развернулся и пошел прочь, подальше, но смрадный гниющий запах будто преследовал его. Со всех сторон слышались стоны, вопли, мольбы о помощи, тихий шепот матерей своим детям. Не верится, но при таком раскладе улицы полны народа. Каждый делает вид, что ничего не случилось, ведь все в порядке, пока это не касается его. Все так же разносятся крики торговцев, привлекающих обывателя к своему товару, стук колес по каменной мостовой, голоса, сливающиеся в единый неразборчивый гул… И протяжные вопли «Ведьма!», доносящиеся то там, то там, со всех сторон. И снова заполыхают костры, улица мгновенно затихнет (горожане пойдут полюбоваться на сцену расправы), и в воздухе повиснет этот жуткий запах.
С каждым разом он все сильнее въедался в кожу и волосы, оседал в легких пепельным налетом, заставлял по всему телу появляться ужасным ожогам, таким же, как у тех, кто уже испытал на себе костер. И в ушах все слышались эти предсмертные крики, особенно ночью.
И молитвы, молитвы, молитвы…
Но огонь – это еще не самое страшное. Они придумали множество способов выбить из человека признание в колдовстве. Жаровня, «Нюрнбергская дева», «Дочь дворника», дыба… и ко всему подходящее название. От одних их по телу пробегают мурашки неподдельного ужаса. Вот только Антонио своими глазами видел, как это происходит, слышал крики, чувствовал все их боль, до последней капли… но не мог остановиться – все смотрел и смотрел.
Ноги сами понесли на площадь, хоть подсознание и твердило – не ходи. Там зрелище было еще более ужасающее. Люди, сотни их, болтающиеся на виселице, гниющие, разлагающиеся… И вороны, угольно-черные, которые, казалось, заполонили все небо, отчего то казалось черным. И солнца не видно. А посреди – огромная куча пепла, с торчащей посередине палкой. Отсюда трупы не снимают, их жгут до тех пор, пока кости не перемещаются с угольками, не осыплется…
Слышаться приближающиеся голоса – озлобленные крики гудящей толпы. Монахи в красном тащат под руки девушку. Красивую, лет двадцати, с великолепной копной длинных густых волос…ярко-рыжего цвета. Теперь ясно, что ведьма. Она не кричит, не вырывается, покорно позволяет монаху привязать её к столбу так, что веревка пропитывается кровью.
Пламя скользит по веткам и углям, извивается на ветру, словно облаченная в красные юбки танцовщица фламенко, постукивает кастаньетами. Когда первые языки пламени начинают касаться тела, ведьма не выдерживает – начинает кричать, молить о пощаде, но крик её закрывает рев толпы. Черный дым поднимается вверх, сливается в небе с воронами, победоносно каркающими со всех сторон. Запах горящего тела заполнил легкие.
По пальцам медленно заструилась кровь. Сняв в ладони пропитанную бардовым перчатку, когда-то бывшую белой, Антонио увидел свежие ожоги угольно-черного цвета. Они расползались по коже, образуя замысловатые бесформенные пятна.
Да, он знал, что огонь очищает душу ведьмы, что она попадет на небеса…Бог простит её, когда она пройдет очищение. И все же слишком невыносимо больно было внутри, будто он совершает ошибку, о которой будет сожалеть ещё долго. Будто каждый раз вместе с новой жертвой он проходит через огонь.
Ветер поднял горящие искры в небо, заставил их кружиться в безумном вальсе сквозь дым, понес далеко-далеко вверх, подальше отсюда. Пламя ускоряло темп, извивалось все быстрее, мелькало перед глазами, трещало так, что поглощало и вопли толпы, и стоны, и карканье воронов и биение его собственного сердца. Но ведьма умрет еще до того, как досмотрит этот танец до конца.
Огонь горит долго, озлобленно, лижет почерневшие кости. Вот зеваки уже расходятся по домам, а Антонио все смотрит и смотрит на пламя, и с каждой секундой становится все невыносимее.
Улетевший в небо пепел привел с собой темно – синюю курчавую тучу, заслонившую собой солнце. Ни грома, ни молний – просто дождь, сначала робко засеменивший по мостовой, но скоро он перерастет в настоящий ливень. Капли падали в огонь, гасили разбушевавшееся пламя.
- Испания…
Оборачиваться не обязательно, чтобы понять, кто стоит за спиной. Они снова пришли предлагать остановится. Будто не знают, что он не может. И он не хочет видеть их лица, сострадание в их глазах. Он знал, что ему сейчас скажут. И он не хотел, не мог больше слушать.
- Испания, хватит, остановись, – голос Франциска чуть дрожит, он тоже знает, что все слова – бесполезны, что они уже были сказаны сотню раз. Но ни он, ни Гилберт не могли ничего сделать.
Антонио не слушал. Дождь смывал с его лица слезы и кровь, и за биением сердца остальные звуки медленно угасали. Испания не был уверен, нужны ли Ему такие жертвы. Он не был уверен, хуже он или лучше тех, кого так старательно сжигал.
- Absolvo te, – прошептал он хриплым, чуть дрожащим голосом. Сквозь разрывающую изнутри всепоглощающую, как это пламя, боль, он вдруг искренне и по-детски улыбнулся.

Прим.: Absolvo te (лат.) – отпускаю грехи твои.

Спи, сестренка, спи.
Пусть медовый дождь из темно-синего акварельного неба разбивается о стекла, пусть смешивается с подернутой желтым цветом листвой, еще не успевшей опасть с деревьев. Пусть по-осеннему яркое солнце скользит лучами по пыльным улицам города, заглядывает в переулки и скверы, шагает по площадям, смешиваясь с толпой прохожих. Пусть ранний утренний воздух, будто дрожащий в ожидании, легкой пеленой осядет во дворах, смешиваясь с детским смехом, мелодией гитарного соло, что играет в переходе уличный музыкант, и еле уловимым запахом чая с медом. Пусть никто не узнает, никто не заметит. Пусть словно в сказочном сне города накроет невидимой дымкой, и никто не найдет нас. Пусть все пройдет мимо. Пусть не начинается.
Спи, сестренка, спи.
Сирена замолчала в выжженном огненными взрывами небе, метроном понемногу замедляет свою песню, и в такт ему разбиваются о землю снаряды. Позади остались горы трупов, впереди нас ждут солдаты под знаком свастики, вырезанным раскаленным железом на людских душах. Свет ярким лучом прожектора ищет в темноте все новые жертвы, все будто горит этой пустотой, и детский плачь совсем уже не слышно за звуками рассеченного самолетами воздуха. И когда все наконец затихает, то слышно лишь, как удары сердца смешиваются с тиканьем мертвого метронома на подоконнике.
Спи, сестренка, спи…

Лихтенштейн… ну, говоря о Лихтенштейн, безусловно, можно было бы перечислить не одно положительное качество. Умная, заботливая, добрая, с девственным, не успевшим еще развратиться разумом, даже, пожалуй, симпатичной её можно было бы назвать…если бы не одна маленькая делать…
«В том-то и дело, – грустно думала Лихтенштейн, внимательно изучая свою фигуру перед зеркалом, – что маленькая!»
Да, надо признать, что не смотря на милое личико, красивые глазки и пышные волосы, она дико комплектовала по поводу внешнего вида. То, что на улице её принимали не за восемнадцатилетнюю девушку, а за четырнадцатилетнего парня, её самооценку не повышало, а с точностью да и наоборот. Да и росточком Лихтен особо не вышла – еле брату до шеи доставала, и не важно, что и сам Швейцария боролся с теми же проблемами. Но рост – это ещё полбеды, самое страшное – это грудь. Вернее, как вы уже догадались, полное её отсутствие. Иногда, при виде Венгрии или Беларуси, Лихтенштейн охватывало желание с размаху врезаться в ближайшую стенку, чтобы никто не видел её позора, а что ж говорить о внезапных встречах с Украиной…тут уж и до самоубийства дойти не далеко…
И вот сейчас Лихтен, придирчиво изучая себя в зеркало в профиль, чтобы удостовериться, а не стала ли маленькая деталь хоть чуточку побольше, разочарованно вздохнула. Мало того, что не стала, так презентованная Австрией футболка, привезенного с какого-то фестиваля пианино, которая была размера на два больше самой Лихтенштейн и которую она носила в целях экономии, так и вовсе все скрывала.
«Нет, – решила она, – Если так пойдет дальше, то братик на меня даже не посмотрит…»
И тут, будто иллюстрируя русскую пословицу про солнце и лучик, в комнату, элегантно скрипнув дверью, вошел Швейцария. Лихтенштейн, которую застали за таким занятиям, тихонечко ойкнула и, резко повернувшись лицом к двери, попыталась заслонить спиной зеркало, будто оно отражало что-то до крайности непристойное. Впрочем, Ваш, как и полагается культурному человеку, лишь сдавленно кашлянул в кулак, и, сделав вид, что ничего не видел, поинтересовался у Лихтенштейн:
- Пойдем, что ли, в парк сходим… ты не подумай, там просто ярмарка…шоколад бесплатно* раздают…
Лихтенштейн улыбнулась своей лучезарной улыбкой и кивнула брату. То, что никакого шоколада не было, и Вашу просто хотелось побыть с ней, она поняла прежде, чем они добрались до совершенно безлюдного парка.

*Автор еле удержался, чтобы не написать «халявно» хDD