…Быстро, стремительно летит вниз ажурный переплет решетки, мелькает за ним унылый степной пейзаж. Скрежет стали, пламени и спертого воздуха сливается в одно и уже становится тяжело дышать ослабевшим легким. Человеку трудно. Мне-нет.
Сдаваться-нельзя.
…Запах спирта и разгоряченного металла дразнит обострившееся обоняние и заставляет действовать быстрее, неуловимее двигаться в застывшем воздухе. Бой похож на танец, красивый, изящный, если бы пол под противниками не покрывался лужами крови. Крови, которая принадлежала только одному из соперников. Ведь второй –не был человеком.
Второй- был создан человеком и хотел умереть. Вопрос –как. Вопрос нечеловека оставался висящим в пустоте.
Странно так...
Я наблюдаю за этим боем со стороны и слегка ухмыляюсь, когда разгоряченный воздух доносит до меня кислый запах химикатов и жаркой стали. Когда кровь алхимика тяжело каплет вниз, обагряя его одежду.
Взмах-удар. Взмах –удар. Скрежет автопротеза и тяжелое хриплое дыхание алхимика. ….
Кажется, он начинает проигрывать, Гордость- гомункул не простой, да и победить ее обычной алхимией нельзя.
Человек-нечеловек. Два совершенно разных тела, совершенно разного состава.
Человек – двести восемьдесят грамм натрия, сахар, жир, соль, белковые вещества, кремний, железо, известь, магний, вода. Желание.
Гомункул – отчаяние, алхимия, философский камень, в составе которых сотни тысяч жизней людей. Боль.
Гомункул ест жизни людей, потому, что люди его сами создали. Гомункул помнит некоторые воспоминания человека, в которого его пытались превратить. Как и люди-гомункулы все разные по характеру. Только у них нет души.
Человек может не уметь делать что-либо, любить-это тоже умение, уважать, ценить, помнить. Это все навыки, которые он приобретает в течении своей жизни.
И…

…Пока я размышлял о принципах различия людей и гомункулов, Гордость уже успела основательно избить мальчишку. Я лениво подошел к нему и слегка пнув носком сандалии, перевернул на спину. Он еле дышал, мстительно поблескивая светло-золотистыми глазами.
— Ну что? Сдаешься? –ухмыльнулся я, небрежным жестом отбросив мешающиеся волосы со лба.
— Никогда... – зло, настолько зло, прошипел этот юнец, что мне даже стало не по себе, — Верните мне настоящий философский камень, что был в доспехах!
Я презрительно спускаю с губ ядовитый смешок и крепче придавливаю горло мальчишки подошвой обуви. Он хрипит.
— Наверное, мне стоит тебя убить…... — издевательским тоном продолжаю я. Гордость неподвижно стоит вдалеке, слабый ветер колышет ее белокурые волосы и от этого мне кажется, что она похожа на привидение.
Мне безумно лень читать малолетнему нахалу нотации.
Поэтому я поднимаю с пола большой ограненный камень светло-розового цвета и ухожу прочь, шаркая развязанными сандалиями.
Алхимик остается в зале и смотрит мне вслед глазами побитой собаки.
— Безумие…может быть, ты... –нерешительно начинает Гордость.
— Замолчи, -резко обрываю ее я. Крепче сжимаю в руке философский камень, секундой спустя раздается жалобный хруст и цена жизни сотни тысяч людей Ишвара раскалывается пополам.
Одна половина летит в алхимика и остается там.
— Тебе этого хватит, Эдвард Элрик.

* «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) — одна из ключевых работ Зигмунда Фрейда, обозначившая поворот в его учении и переход от первой топической модели психического аппарата (сознание / предсознательное / бессознательное) — ко второй (Я / Оно / Сверх-я), впервые поставившая в психоанализе вопрос навязчивости, о влечении к смерти и принципе удовольствия и его статусе в психической жизни субъекта

В последнее время эти странные привычки стали частью его. Даже зная, что они бесполезны, он не мог остановится. Всегда. Везде.
Он протягивал руку к телефону и, безучастно разглядывая залитую раздражающе-ярким светом улицу, наощупь набирал номер. Он никогда не знал его, нигде не видел и не слышал. Он набирал цифры, надеясь на чудо. Наугад.
Иногда он слышал длинные гудки и сердце его замирала от страха и недоверия – неужели?! – но чаще механически-равнодушный голос ровно сообщал ему, что, к сожалению, набранного им номера не существует. И он опускал трубку на рычаг, по прежнему не глядя.
Он знал, что не дозвонится, но…
Иногда на него накатывало и он, схватив ручку, кидался к столу. Ему было больно и, наверное, страшно. Вокруг него звенела тишина, потому что когда-то он сам прогнал нарушителей его покоя, которые называли себя его друзьями. Он вырывал листок. Он так много хотел написать, так много рассказать, так о многом спросить… Но всё, что он был способен вывести на белой бумаге – это одинокое «Люблю».
И не менее одинокое «Вернись».
Его письма всегда больше походили на рапорты – сухие, безэмоциональные, содержащие только пересказ основных событий, без личной оценки; ещё одна дань работе. Военному по большей части некому писать задушевные письма. Особенно тому, кто все свои силы бросал на достижение целей, постаравшись забыть про простое-человеческое. Иногда от этого становилось легче, правда. Но уж если случалось… У пса может быть лишь один хозяин. Собаки – верные существа.
Теперь его письма не доходили, хоть он и научился писать искренне, от всего сердца.
По утрам, или точнее, ещё с ночи, когда ему не спалось – он варил себе кофе. И неизменно ставил ещё одну большую кружку на стол напротив себя – сладкий, с молоком. Это было бы в Его стиле. Как ребёнок.
А ещё он очень жалел, что не умеет рисовать. Совсем как Он. Потому что временами, когда он начинал сомневаться в действительности ли было то, что он помнил, ему становилось по-настоящему страшно. Что это был всего лишь сон. Ему хотелось сохранить черты тонкого, почти детского лица хотя бы на бумаге. Чтобы тогда, когда его память истлеет, у него было доказательство – всё это было. ОН был.
Ему хотелось сохранить в своей памяти запах, преследовавший его повсюду. Запах молодых яблок, тепла и молока. И это тоже была лишь догадка – он никогда не думал о том, как могут пахнуть Его волосы. Но почему-то он был просто уверен, что они пахнут именно так – это было в Его стиле. Действительно, как ребёнок.
Он лишь теперь начал осознавать, что не знает так много важного. Что Он любил? Как Он спал – свернувшись калачиком, словно котёнок; раскинувшись на кровати, стремясь занять как можно больше места; ворочаясь во сне или не меняя положения? Как Он вставал и с какой ноги? Кто заплетал Ему волосы? Что Он ел на завтрак? И ещё много таких абсурдных, но таких ценных знаний.
Иногда он думал, что это сведёт его с ума.
Иногда – что только память об этом помогает ему жить. Теперь, когда так многих уже нет на этом свете.
Но даже если это было больно, он не мог отказаться от этого.
И он писал эти письма, сначала неуверенные, неуклюжие – постепенно учась говорить о чувствах и всё больше отчаиваясь. Он запечатывал их в конверты без адреса, оставляя на белой поверхности только имя получателя, и, почти ни на что не рассчитывая, бросал в почтовый ящик.

/говорили, что если бросить в него письмо и помолиться – Бог доставит твоё послание куда угодно/

Он не верил в Бога. Но каждый день, как своеобразный ритуал, он опускал письма в узкую прорезь металлического ящика, на секунду прикасаясь к его холодному боку, и шептал едва слышно.
— Люблю…
И уходил, не оглядываясь, зная, что ему не ответят. Он уже почти не верил, но…
Люблю…
«Вернись…
… Эд.»

— И не думай, что в следующий раз сможешь извиниться таким способом. — произнесла блондинка холодно.
Эд быстро встал и, застёгивая рубашку, догнал девушку. Прижал к себе близко-близко, поцеловал в уголок губ, и метнулся в сторону. Иногда он бывает таким ребёнком,таким ребёнком, но играет без правил. Улыбнуться и знать, что это не последние объятья за сегодня...