Я лежал на чугунной кровати и смотрел на причудливые узоры паутины, разместившейся на потолке. В камере было холодно и сыро. Я пытался закутаться в серое подобие одеяла, больше похожего на простынь. Вода в умывальнике безутешно капала, угнетая, давя на психику, убивая. Каждое утро я смотрел в окно, в которое редко, когда пробивался солнечный лучик. Я подтягивался, пытаясь получить хоть маленькую долю тепла. Ночью я часто видел отсвечивающие языки пламени на стене соседнего корпуса тюрьмы. Я улыбался, видя их. Я так отвык от огня, казалось, что он даже потух в моей душе.

В ту ночь неумолимо лил дождь.  Тогда я еще крутил в голове план побега, представляя, как смогу хоть что-нибудь сделать. Тюремщик Алекс Андерло тихонько отворил дверь и вошел с кувшином воды в руках.

- Мне приказали привести вас в порядок,- мальчишка немного смущался, видя перед собой меня.- Завтра суд.

Конечно, он знал, кто я и за что оказался здесь. Он видел меня, когда меня только привезли сюда, в центральную городскую тюрьму. Мундир был весь в засохшей крови (в том числе и моей), лицо разбито, я гордо закусил губу, пытаясь не сорваться. Таким испуганному мальчишке явился его полковник: с оторванными погонами и втоптанной в грязь честью.

- Может, они вас оправдают,- растерянно добавил Алекс.

Я усмехнулся. Этот маленький тюремщик напоминал мне забитого котенка, которой только что разбил любимую вазу его хозяйки. Неужели бывший полковник, который предстоит перед ним полным ничтожеством, может что-то сказать по поводу его дезертирства? Все спасали тогда свою шкуру. Я болезненно закрыл глаза.

Я прекрасно понимал, что нам не выжить. Почти половина всех моих солдат дезертировала, другая половина до самого последнего патрона билась. Когда закончились и те, они просто отдавали свои жизни. И за что? Раньше я не думал об этом. Я четко знал свои принципы и следовал своим желаниям, а они лишь пешки в моих руках. Тогда мне казалось, что я поступал так только из-за своего самолюбия. Да, я хотел быть фюрером, я был честен в своем желанием перед своими подчиненными. Тогда я считал, что они просто послушно исполняют мой приказ, идут на смерть только потому, что приказал я. Нет, никто не пошел бы за мной, если бы я не был верен в своем решении. Они верили мне до самого конца. Возможно, они и сейчас верят. Только теперь я уже точно ничего не могу сделать. Что я могу сделать сейчас, если я ничего не смог сделать раньше?

Тогда нас осталось всего четверо: я, Лиза Хоукай, Ватто Фарман и Джим Хавок. Мы слышали, как умер последний солдат. Лиза говорила про какой-то дополнительный шанс. Какой шанс? Я знал, что его не было у меня никогда. Не было ни шанса на ошибку, ни шанса на победу, ни шанса на свободу.

- Идите!- это последнее, что я мог им сказать.

Они не уходили.  Они долго стояли, говорили, что просто не могут меня бросить. Хавок говорил, что теперь он не в праве оставлять меня, что он со мной до конца. Я не слушал, мотал головой. Я ненавидел заставлять что-то делать приказом. Я всегда, до самой последней возможности просил. Я ненавидел приказов, потому что сам ненавидел им подчиняться. Но я отдал, скорее всего, последний приказ в своей жизни. Джим и Ватто ушли. Они знали, как я страдал от собственного бессилия. Они поняли, что бессмысленно оставаться. Поняли, поэтому и ушли. Я не просто не смог бы простить себе еще две ненужных смерти дорогих мне людей. Лиза не ушла. Я знал, что, скорее всего, она не доживет до трибунала: ее изнасилуют, убьют. Нет, смерть Лизы была бы последней каплей в моей много страдальческой душе.

- Ты же знаешь, что погибнешь здесь,- я болезненно поднял на нее глаза.

- И что вы мне прикажете делать?- мягко улыбнувшись, она ответила мне.

- Жить, Лиза, намного лучше,- отвернувшись, сказал я.

- Без вас, полковник, жизнь не имеет смыла,- Лиза опустила глаза.- Разве можно жить бессмысленно? Я никому не смогу прикрывать спину, я не смогу жить в тишине. Вся моя жизнь заключалась вокруг вас и тех, кто нас уже покинул. Не заставляйте меня, я не уйду.

Я просто застрелил ее, еле сдержавшись, чтобы не застрелить себя. Тогда мне показалось, что так я не могу умереть, что не для этого я все еще оставался жить. Но чувство полного одиночества затопило все островки моей израненной души. Мне казалось, что я потерял всех, кого так боялся отпускать даже на секунду. Тогда я понял, что такое смерть. Она посмотрела на меня, подмигнув глазом, оставляя умирать в крови лейтенанта Хоукай.

Понимание моего ужасного положения озарило меня здесь, в тюрьме, когда в глазах тюремщиков я видел боль, как они болезненно поджимали губы. Нет, я просто не имею права осуждать их. Я не хотел, чтобы именно эти лица судили меня, поэтому я и не хотел приглашать их к своему маленькому суду. Я не хотел даже думать, что вот они, мои присяжные. Я проиграл эту биту за справедливость, но это не значило, что я проиграл лицемерию, которое окружало меня, пытаясь убить мою душу.

- Оставь,- голос прозвучал до невозможности глухо. Алекс развернулся, выглянул за дверь, убедившись, что его никто не видит, он отдал мне честь.

Лица моих судей я даже и не пытался разглядеть. Я не пытался бороться, я не пытался защитить себя. Больше не имело смысла оправдываться, больше не имело смысла идти к своим целям. Моя мечта, цель оборвалась, когда я узнал правду о фюрере. Мне никто не верил, но я стал бороться. А сейчас я стою перед лицами, недостойными даже себя. Кому бы я позволил себя осудить? Никому, никто не может меня судить. Я поступал правильно, я поступаю, как считал всегда верным. Может быть, Бог и знает истину, но я давно перестал в него верить. Я всегда верил только в себя и людей, которые рядом со мной. Я не могу верить в мистификацию. Хотя, вся моя жизнь до ужаса не верна.

- Вместе с вами идет дело об Эдварде Элрике,- далекий голос прокурора звенел в ушах.- Причастен ли он был к вашему мятежу против фюрера?

Эдвард Элрик? И ты? Ты-то как попался? Все мои подчиненные попали? В глазах неумолимо тускнело. Ты не должен быть здесь, ты обещал брату, обещал себе. К тому же, ты же не можешь умереть. Ты никогда не умирал. Ты всегда возвращался из всех передряг. Еще писал отчет мне. Я кричал на тебя, но только потому, что волновался за тебя. А ты как кот. Мне часто казалось, что у тебя девять жизней, а может даже больше. В конце концов, ты просто не имел права попасться. И кому? Ты просто не можешь. Слишком рано. А я ведь так никого и не смог спасти, я  повел всех на смерть. Моя душа расплачивается за их грехи, которые уже полностью перешли на меня. И отчасти я даже рад, что они умрут чистыми. Ведь в эту грязь втоптал их я.

- Он не причастен,- глухо ответил я.- Он никогда не слушал моих приказов. Я был его начальником только по бумагам. Он следовал своей цели, которую он должен завершить. Он не был ни с кем, он был только за себя.

Тогда я почувствовал какой-то сгусток у себя под ребрами. Вся кровь, которая осталась на моих руках, не смоется, она прольется кровавыми слезами, если я, конечно, заплачу. Но спасти этого маленького ребенка, его брата я был обязан. Я не мог лишать их обоих жизни. Я просто не смел. Их смерти мне не простит никто. К тому же, кто в силах исповедовать меня?

Приговор мне вывели шепотом. Прокурор и адвокат вышли сразу. Судья еще что-то говорил. Я слышал только обрывки фраз «согласно постановлению…», «…привести в исполнение…». Единственное, что на редкость я понял четко, оказался сам приговор: «смертная казнь». Тогда я понял, куда уходят почти каждый вечер тени по стене, вид на которую выходит из моего тюремного окна. Приглушенные, отдаленные стуки оказались выстрелами. Я думал, что меня мучают воспоминания: выстрелы, война, крики умирающих. Оказалось все намного проще, я слышал саму смерть, которая теперь шла ко мне.

Нет ничего хуже ожидания смерти. Когда я слышал шаги по тюремному коридору, мне казалось, что сейчас дверь откроется, и меня уведут. Я столько раз представлял, как за мной придут, уведут, расстреляют. Я даже видел, как мое постепенно охлаждающее тело будут закапывать, как могильные черви будут разъедать меня. Я даже смирился с мыслью, что от меня ничего не останется кроме воспоминаний. Я понял, чего я боюсь на самом деле. Я боялся быть забытым, кануть в лету. Помню, как однажды спросил у Хьюза:

- Зачем ты все время фотографируешь свою дочь?

- Воспоминания стираются,- ответил мне Маэс,- а фотографии остаются. Я пытался вспомнить выражения твоего лица, когда впервые с тобой встретился. И я понял, что время уничтожает даже самые яркие воспоминания. Фотопленка потускнеет, пожелтеет, но сама картинка останется. Она и останется в твоей памяти. Нет ничего хуже забвения. Ведь так сложно вспомнить всех дорогих тебе людей со временем, не правда ли?

Интересно, а остался ли я на чей-нибудь фотографии? Остался ли тот, у кого есть моя фотография? Но потом я вспомнил, когда меня только привезли в тюрьму, меня сфотографировали для дела в анфас и профиль. Значит, я буду до скончания вселенной пылиться на какой-нибудь полке, пока мое дело не уничтожат из-за ненужности или его не поглотит языки пламени.

Ветер за окном неумолимо гудел, разметая желтые листья по едко-коричневой земле. За холодные ночи она замерзала, а днем растаивала под лучами совсем не теплого солнца и армейскими сапогами. На деревьях не осталось почти листвы, и они одинокими часовыми охраняли здание центральной тюрьмы, пугая своими когтистыми тенями мрачные стены. Приближался октябрь, а вместе с ним и моя смертная казнь. Со дня суда прошло около полумесяца, а за мной так и не пришли. Каждую ночь меня стали мучить кошмары. Я боялся не успеть что-то сделать. В голове я все еще чертил план по свержению фюрера, строил какие-то алгоритмы. Каждую минуту я готовил себя к смерти, но на самом деле я утолял жажду жизни. Я начал читать, много читать. Каждый день мне приносили по две-три книги из библиотеки. И только теперь я понял, что просто мне на самом деле хочется жить, а не ждать смерти. Но все равно я с надеждой смотрел на дверь. Я надеялся, что меня избавят меня от этого ничтожного существования. Но смерть играла со мной, как будто с ней договорилась жизнь, готовя мне последний сюрприз.

Но ожидание смерти было невыносимо! Оно обжигало раны, заново заставляло испытывать страх и беспомощность. Тогда мне показалось, что еще немного, и я сойду с ума. Лампочка на потолке грустно моргала, еле освещая полутемное пространство. Даже моя камера была олицетворением одиночества: одна кровать, один стул, одна лампочка, одна раковина. Мне стали мерещиться тени, меня стали мучить ведения. Я раньше не верил, что заключенные сходят с ума. Я не мог понять, как невозможно смириться со своей участью, как невозможно принять свое заключение. Теперь я понял, что сильнее жажды свободы в человеке нет ничего. Интересно, а что происходит с человеком после смерти? Эдвард Элрик говорил про врата. Да и какая разница, что там? Хотя, я хотел бы увидеть всех тех, кого потерял. Или просто стать ветром и, наконец, обрести свободу.

Когда за мной пришли, я сидел одетым в свой мундир, прислонившись к ледяной стене. Они почти бесшумно отворили мою дверь и вошли. На их лицах можно было прочесть все. Я непроизвольно улыбнулся.

- Мы…

- Знаю.

Я ждал эту ночь давно. К тому же, я так не любил глупые слова. Иногда тишина намного точнее передает это давящее на уши пространство, весь трагизм положения, эту угнетающую пустоту. Да, наверно, я всегда мечтал о такой смерти. Я мечтал быть расстрелянным. Меня всегда привлекала смерть мученика. Да, я бы тогда не вызвал жалость. Может быть гордость? Не знаю. Пошел обратный отсчет моей жизни.

Свет уличного фонаря ослепил меня, привыкшего к вечному полумраку. Я вдохнул морозного воздуха. Температура стремительно опускалась к нулю, мелкий дождь стал превращаться в мелкий град, а вместе с ним и в снег. Мой конвой неуверенно переминался с ноги на ногу. Да, дайте мне чуточку времени. Где-то вдалеке слышались звуки выстрелов, взрывов. Для кого-то гражданская война еще длилась. Для меня же она уже закончилась.

- Лицом к стене.

Послышались приближающиеся шаги. Со мной расстреляют еще кого-то? Кого?  Хавок? Фарман?

Маленькое тельце, золотое волосы, убранные в небрежный хвост. Я точно знал, что его могу узнать хоть со спины, хоть в полумраке. Сейчас же я отчаянно надеялся, что мои глаза меня обманывают.

- Эдвард?

Золотые глаза с болезненным блеском поднялись на меня. Встретившись со мной взглядом, Элрик едва улыбнулся:

- Мне и умирать придется с вами, полковник?

- Эдвард, как же так?- я пропустил колкость стального мальчишки.

Непроизвольно опустился взгляд на его руки. Дрожащими кончиками пальцев он теребил край от красного шарфа. Я улыбнулся. У него все-таки получилось. Он все-таки достиг своей цели. Он вернул себе руку и ногу, и тело Альфонсу. Альфонсу?

- Что с Альфонсом?

- Они с Уинри уехали,- он болезненно сжал ладони.- С ними все будет в порядке. Я позаботился.

Сколько времени я не видел Эдварда? Месяц? Полгода? Год? Он изменился. Вечно смеющийся взгляд полный самоотверженности сменился на отдаленно серьезный. Конечно, смерть меняет всех. Как же так? Нет, Эдвард бы ни за что не подверг брата и Уинри опасности. Он всегда играл со смертью, но смерть не любит быть игрушкой в руках обычного человека.

Он шел впереди меня. Нет, он все-таки не изменился. Всегда он летел сломя голову вперед. У него была цель, мечта. А сейчас, может, ему нечего терять? Он смирился со своим положением? Судьбой? Разве таким я знал стального алхимика? Но сейчас он уверено идет по скользкой тускло освещенной дорожке вдоль серой стены. Я вздохнул.

- Не вините себя, полковник,- совершенно спокойно сказал он.- Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вы же пытались спасти не людей, а весь Аместрис. Мы с Алом тоже шли к невозможному. Если одно не удалось вам, не значит, что не удастся никому.

- К стене!

Ночной мрак не давал нам разглядеть лиц, спрятанных под фуражками. Я улыбнулся своим палачам. Да, я тоже убивал, но намного проще. Не заряжал ружья, не вставлял болезненно патроны. Щелчок пальцами и все. Как будто и не было этого человека, этих людей, целых улиц, городов.

- Прости, стальной.

- Прости, полковник.

За что мы извинялись? Наверно, так было принято. Странно, что судьба преподнесла нам такой сюрприз. Если бы мне сказали в самом начале, когда я только познакомился с этим неспокойным подростком, у которого комплексов было больше чем амбиций, сказали, что мне придется с ним умирать, я бы не поверил. Но сейчас это была вовсе не «цельнометаллическая фасолина», это был совсем другой Эдвард Элрик, который перед лицом смерти убирает волосы в хвост, будто ничего не происходит. В глазах все также горит огонь авантюриста. Господи, разве ты не видишь, что этот мальчик не может просто так умереть?

- Говоришь, там истина?- усмехнулся я.

- Истина у каждого своя,- улыбнувшись, ответил мне Эдвард.

Морось превратилась в пушистые хлопья снега. Он валил крупными ватными клоками, как будто кто-то вытряхивал пушистую подушку. За снегом почти не было видно фонарного света, а вместе с ним винтовок, холодных стен моего последнего пристанища. Я видел только Эдварда Элрика, который из последних сил пытался согреть замерзшие пальцы. Я даже не мог понять, действительно ему было зябко, или он просто нервничал.

- Глаза завязать?- спросил юноша невысокого роста в форме стального алхимика.

- Нет,- сухо ответил он. Только я заметил, как он еле слышно вздохнул, как небольшая струйка белого пара вырвалась из его тесно сжатых губ. Эдвард, как же ты изменился.

- А вам?- на этот раз спросили меня.

Я покачал головой. Я просто уже не смог ответить. Я боялся, что мой голос дрогнет, или я также болезненно вздохну. Я держался из последних сил. Перед глазами всплывали лица, силуэты знакомых мне людей. Я знал, что скоро все кончится, но как будто кто-то специально растягивал время.

- Как бы принято последнее желание,- не уверено лепетал все тот же юноша.- Есть?

Последнее желание? Если бы я мог просить отпустить мне мои грехи, если бы я мог просить вернуть время, если бы я мог просить их отпустить тебя Ты был моим самым большим промахом. Ты не должен был попасть в это положение. Это я вляпал тебя в эту историю. Тебя, Лизу, Хавока, Бреду, Фьюри, Фармана.  Но они хотя бы были моими верными псами. Как же ты попался?

- Передайте моему брату и Уинри Роккбел,- Эдвард запнулся,- передайте им. Скажите им, что я жив, но не смогу вернуться теперь.

Ты до последнего думаешь о брате, о Уинри. Да, они тоже всегда думали о тебе. Я всегда немного удивлялся вами. Вы были одной большой семьей. Да что я вру? Вы ей и остались. А мне? А мне даже и некому что-то сказать, поэтому я просто мотаю головой. Нет, у меня нет никаких желаний, по крайней мере, тех, которые я мог бы сказать так.

- Прощай, Эд,- осмеливаюсь посмотреть тебе в глаза.

- Прощай,- киваешь головой. В твоих глазах все еще играет этот солнечный лучик, который я видел только однажды. Такое солнце сияет только в вашем Ризенбурге. В столице такого солнца никогда не было. А у тебя глаза цвета ризенбургского солнца. Точно такие же, как и всегда. Нет, Эдвард Элрик может вырасти, успокоиться, стать сдержаннее, но он никогда не изменится. Никогда.

Я слышу, как взводят курки на ружьях, какие-то последние слова, фразы наших палачей. Я чувствую, как мои пальцы соприкасаются с твоими ледяными и такими маленькими. Невольно вздрагиваю. Я только сейчас заметил, что мы стояли настолько близко.

- Приготовились!

Мы как-то одновременно сжимаем пальцы. Мы бы никогда не позволили друг другу такое. А сейчас можно. Все равно никто не узнает. Пусть это будет наше последнее рукопожатие.

- Пли!

***

Густой снег оседал на дно только вырытой могилы. Две фигуры мужчин средних лет пытались быстрее закончить работу.

- Армия Армстронга уже на подходе,- заметил один.- Начальство как узнало, сразу поспешило расстрелять Мустанга и Элрика.

- Я сразу знал, что фюрер свое отжил,- махнул рукой второй.- Жалко их, конечно, молодые были. Наше дело небольшое – вырыл яму да закопал.

- Замерзли,- первый недовольно пытался опустить тело Эдварда в могилу.- За руки держались. Все-таки, что не говорят, Мустанг заботился о братьях Элриках.

- Эх, давай так положим. Уже не разъединишь пальцы. Да и снег какой валит! Давай быстрее, выстрелы совсем близко.

- А ничего, миленько у тебя тут. Я бы даже сказал – живописно.
Честное слово, только этого ещё не хватало. Когда Лин на это соглашался – хотя конечно он ожидал несколько иного – он понятия не имел, что с этим хамом каждую ночь придется делить не только тело, но и, с позволения сказать, психологическую жилплощадь. Ну, так уж вышло, что, засыпая, Грид умудрялся попадать обратно в свой внутренний мир или как там оно называется, при этом – что самое обидное – сохраняя контроль над телом. Над этой загадкой Лин бился уже долгое время, но ничего путного надумать так и не сумел. Особенно его раздражал тот факт, что каждое свое фееричное появление в красном пространстве с бегающими на заднем плане по вертикали красными сферами Жадность сопровождал внеочередным ехидным комментарием. Этот раз тоже не был исключением, к великому огорчению принца Сины, который уже порядком от этого дела устал.
- Катился бы ты, Грид, знаешь куда? – вяло буркнул Лин, облокачиваясь на весьма импровизированную стенку – о её местонахождении тут можно было только догадываться, потому что и пол и потолок и, собственно, стены здесь были весьма условными границами. И вообще, это состояние, похожее на невесомость, было еще одним пунктом в списке того, что доканывало Лина последние…эээ…очень много часов. Или дней. Или, может даже, недель. И вообще – неопределенность со временем тоже была в черном списке.
- А, понял, мы не в настроении, – и этот факт, похоже, только добавил Жадности азарта. У него буквально на лбу читалось «Хочу достать Лина», а уж в том, что касалось хотения чего бы то ни было, гомункул всегда оправдывал свое имя и добивался желаемого всеми способами. Собственно поэтому он, демонстративно присел напротив Лина, скрестив ноги, и принялся буравить того наиехиднейшим взглядом, придумывая попутно еще пару-тройку фразочек, направленных на дальнейшее изнасилование мозгов несчастному принцу. Впрочем, последний весьма успешно прилагал все силы и остатки терпения на то, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица. Хотя, в конце концов, спустя около десяти минут игры в гляделки, у Лина все-таки не выдержали нервы и он, еле удержавшись, чтобы не врезать Гриду по наглой морде, раздраженно спросил:
- Ну какого черта тебе надо? – и тут же пожалел, испугавшись, что Жадность сейчас и впрямь начнет перечислять все то, что ему надо. С такими темпами их разговор растянулся бы до утра. Но Грид, видимо, сейчас был не в настроении для многочасовых речей о высоком, и ограничился лишь молчаливым упоением чувством собственного превосходства, расплывшись в нахальной улыбке. Сразу захотелось, почему-то, количество зубов в этой улыбке уменьшить вдвое, а то и втрое. А потом с ноги в живот. Или в печень.
- Может, все-таки оставишь меня в покое? – все так же раздраженно спросил Лин, – Я спать хочу.
Он, конечно же, врал. Ни спать, ни есть – это огорчало больше всего – ни вообще делать что-либо, положенное человеку, он не мог, очевидно, потому, что являлся душой. И, судя по ухмылке жадности, ставшей вдруг еще более нахальной, хотя, казалось бы, куда нахальнее, аргументом это не стало.
- Ну, может, мне тебя жалко стало? Сидишь тут совсем один… – Лин вопросительно поднял бровь в ответ на такую реплику, – Ну ладно, меня просто задрало, как ты достаешь меня днем, и я решил действовать тебе на нервы ночью, – признался Грид, пожимая плечами.
- А другого занятия ты себе найти не можешь?
- Могу, – согласно кивнул жадность, но, судя по тому, что фраза не была продолжена, это значило что-то вроде «но не собираюсь».
- Ублюдок.
- Спасибо.
- Это не комплимент!
Вообще, Грид обладал уникальной способностью выводить Лина из себя парой фраз. Нет, когда тот был снаружи, то это еще куда не шло, но при виде этого налгейшего выражения на своем же собственном лице, принц просто еле удерживал себя от рукоприкладства. И – что самое обидное – Жадность это знал и внаглую пользовался.
 

- Мы сейчас уже заканчиваем всю работу, заезжаем в магазин и к вам!- Хайман Бреда в предвкушении праздника разговаривал с Роем Мустангом, который впервые за столько лет решил устроить вечеринку по случаю своего дня рождения.

- Я рад,- именинник расплылся в счастливой улыбке по ту сторону телефонного аппарата.- Тогда я попрошу еще вас о кое-чем.

- Слушаю вас, полковник!- почесал в затылке лейтенант.

- Найди каких-нибудь неплохих девочек, я намерен хорошо отдохнуть,- сейчас суровый полковник напоминал кота, объевшегося сметаной.

- Но…,- начал Хайман.

- Жду вас!

- Что такое?- спросил Джим Хавок.

- Поехали уже!- отмахнулся Бреда,- У нас поручение поважнее появилось.

- Рой!- Маэс Хьюз влетел в дом своего друга, чуть не лишив дом входной двери,- Как я рад тебя видеть!

- Маэс, слезь с меня!- недовольный Мустанг пытался оторвать от себя лучшего друга.

- А кто такой сердитый в свой день рождения?- Хьюз сделал вид, что обиделся,- Но я знаю, что тебя развеселит! Я так долго готовил тебе подарок!

- И что же это?- лукаво улыбнулся Рой.

- Новые фотографии моей малышки Элисии!- Маэс достал огромный пакет с фотографиями,- Смотри, тут она в купальнике, а тут танцует! А это она на пляже! Ты рад, Рой?

- Несомненно!- полковник Мустанг с новой силой стал стягивать с себя друга.

- Полковник!- голос Эдварда заставил друзей прекратить перепалку.

- Смотри, кого я привез с собой!- Хьюз радостно стал «душить» Роя,- Эдвард, Альфонс и Уинри! Ты рад их видеть?

- Особенно первого!- отвернулся Мустанг,- Ты зачем их привез? Я вообще-то не собираюсь спаивать маленьких детей!

- Кто тут ребенок?- закипел стальной алхимик.

- Ты вообще молчи, креветка!-  отмахнулся полковник.

- Ты кого тут креветкой назвал?- Эд пытался вырваться из рук брата, который надежно держал его.

- Вы ждали меня?- после появления Алекса Луиса Армстронга входная дверь была окончательно уничтожена.

- Вроде да,- огненный алхимик судорожно пересматривал список гостей,- проходите, проходите.

- А вот и мы!- подчиненные Мустанга, тащащие с собой по ящику пива, появились в дверном проеме.

- А вот это уже интереснее,- улыбнулся Мустанг.- А вторая моя просьба исполнена?

- А как же!- улыбнулся Джим,- Ческа, Мария, заходите!

- Вы придурки?- челюсть Роя уезжала вниз,- Вы бы еще Лизу притащили!

- Ну, вообще-то я уже здесь!- перед полковником Мустангом стояла Лиза Хоукай в блузке с большим вырезом и узкой юбке.

- Забираю свои слова обратно!- глаза Роя загорелись,- Лиза, а говорила, что юбки не носишь!

- Полковник Мустанг!- унтер офицер Дэни Блош окликнул именниника.

- Ну что?!- огненный алхимик недовольно оторвался от важного дела – соблазнения Лизы Хоукай.

- Можно съездить купить шампанского дамам?

- Поезжай!- Рой вернулся к своему занятию.

- А можно я возьму кого-нибудь с собой?

Рой Мустанг был уже готов испепелить парня:

- Возьми с собой…Альфонса!

- Меня?- Элрик-младший подскочил на диване.

- Да!- Рой попытался изобразить улыбку,- И купи что-нибудь брату и юной мисс Рокбелл.

- Ага!- ухватив с собой Блоша, Альфонс вылетел на улицу.

- Так, на чем я остановился?- выдохнул Рой Мустанг,- А! Лиза, а как…

- Правда, она чудо?- Маэс уже успел перехватить лейтенанта, чтобы показать фотографии дочери.

- Конечно, конечно,- улыбалась Хоукай.

- Что полковник, лейтенант Хоукай не поддается вашим чарам?- подколол начальника Эдвард.

- Да ты вообще молчи, фасоленка!- усмехнулся огненный алхимик,- Ты вообще мисс Уинри даже до плеча не достаешь!

- Кто тут супер-гипер маленький?!- вскипел Эд.

- Ой, даже не вижу!

- Эдвард,- Хьюз сгреб в охапку Элрика-старшего,- а ты уже видел новые фотографии моей дочери?

- Полковник Мустанг,- младший лейтенант Росс подошла к замученному имениннику,- может, стоит поставить музыку?

- Поставьте, что хотите,- Рой соблазнительно улыбнулся девушке.

- Я специально принес свои любимые пластинки!- Армстронг схватил своего подчиненного и понес к проигрывателю.

«Какой-нибудь шансон сейчас поставит»- подумал Мустанг.

- Это что?

У Джима Хавока вылетела изо рта сигарета, Каин Фьюри поскользнулся на паркете, Ватто Фарман упал с дивана, остальных же посетил не меньший шок.

- Рок – музыка истинных мужчин!- вокруг Алекса появились звездочки.

- Вот тебе и шансон,- Рой пытался вернуть свою челюсть в первоначальное состояние.

- Полковник, мы вернулись!-  пьяный Дэни Блош, упираясь в холодный доспех Альфонса, открывал очередную бутылку шампанского,- Дамы, угощаю!

- Эдвард, ты знаешь, что такое шашлык?- нагло усмехнулся полковник Мустанг.

- Обижаете,- съязвил стальной алхимик,- я вообще Бог шашлыков!

- Тогда пойдем,- усмехнулся Рой,- поможешь!

- Нет, я не отдам книгу!- Ческа и Эд тянули из одной стороны в другую энциклопедию,- Книгами мангал не разжигают!

- А мне все равно!- Эдвард не сдавался,- Мне нужно чем-то разжечь угли!

Рой Мустанг устало открывал уже двадцатую бутылку пива и всячески жалел, что попросил помочь эту «мелкую креветку».

Из легкого транса полковника вывел оглушающий грохот.

- Алекс Луис Армстронг, а мы и не знали, что вы такой крутой!- радовался Каин Фьюри, держа дверцу старинного фамильного шкафа Мустанга, на который были натянуты четыре лески.

- Да, я когда-то играл в рок-группе!- рассказывал майор, ставя в ряд кастрюли и сковородки, изъятые также у именинника.

- Портьеры хоть не трогайте!- взмолился Мустанг, когда Бреда стал натягивать их на кастрюлю, чтобы сделать прототип барабана.

- А ну разошлись!- Уинри и лейтенант Хоукай, юбка которой была отрезана до неприличных размеров, взобрались на стол.

- Лиза! Уинри! Это же дорогущий сервиз!- полковник безуспешно пытался спасти тарелки и чашки, безжалостно убиваемыми высокими каблуками девушек.

- А ну давай с нами!- Лиза схватила Роя за ворот рубашки, таща того на стол,- Давай нашу походную!

- В день, когда исполнилось мне шестнадцать  лет….,- начала Уинри.- Полковник, а сколько вам лет исполнилось?

- Мне?- опешил Мустанг, который надеялся, что шансона не будет,- К тому же, Лиза, почему это наша походная? Я вообще ее впервые слышу!

- В день, когда Мустангу исполнилось тридцать лет…,- перефразировали песню девушки.

- Подарили ему фотографии моей дочери Элисии!- влез на стол Хьюз.

- У меня шашлыки убегают!- оторвавшись от крепких рук своего телохранителя, Рой поспешил ретироваться с места гибели сервиза.

- Полковник, тут такие дела,- оправдывался Эдвард,- короче, без вас мангал не развести.

- Ну хорошо!- натягивая перчатки, согласился огненный алхимик.

- Это что было?- обугленные Эдвард и Рой глупо смотрели на остатки крыши, пострадавшей после взрыва, вызванного разжиганием мангала.

- Я забыл сказать,- пятился от полковника стальной алхимик,- я туда бензина чуть-чуть капнул!

- Чуть-чуть говоришь?-  Мустанг уже представлял, как сделает из своего подчиненного шашлык.

- Чуть-чуть,- кивнул Эд,- всего-то три литра! Капельку совсем!

- Ну держись, алхимик!- подняв отломанный карниз, полковник Мустанг стал носиться по его когда-то  образцовому дому.

- Братик!- Альфонс пытался спасти брата от злобного начальника, который со зверской улыбкой тащил стального алхимика в ванну топить.

Но неподготовленные к такому количеству спиртного Ватто Фарман и Дэни Блош заняли ванную комнату, пугая унитаз выпитым пивом и съеденным серпантином.

Также коварный план именинника остановил клубок в виде запутавшейся в простыне Чески.

Воспользовшись  замешательством Мустанга, Эдвард сиганул из окна второго этажа во двор. Приземлившись на кусты шиповника, Эдвард продолжал убегать от своего начальника, который миновав придавленные кусты, также совершил прыжок из окна. Во дворе алхимики застали Хаймана Бреда и Марию Росс, оставляющие «наилучшие пожелания» полковнику в виде граффити на фасаде его дома.

- А я смотрю у вас тут весело,- из подъехавшего автомобиля виднелась голова фюрера.

- Здравствуйте, господин фюрер,- огненный алхимик пытался загородить спиной ложную надпись о его ориентации и вытащить из зада стального алхимика колючки.

Этот жест сказочной гуманности был расценен Эдвардом неправильно и, назвав начальника словом, которое тот прятал от фюрера, скрылся в полуразрушенном доме.

- Эй, Рой, хочешь текилу?- Маэс весело помахал рукой уставшему другу.

- Откуда вы ее взяли?- спросил Мустанг, но, увидев пустые горшки из-под его любимых кактусов, понял сам.

- А давайте в карты на раздевание?- предложила Уинри, на которой кроме нижнего белья ничего и не было.

- Не надо!- отмахнулся именинник,- Может лучше в твистер?

- А у тебя есть?- удивился Маэс.

Благодаря художественным талантам Марии Росс  на паркете появились разноцветные круги.

Придавленный с одной стороны Армстронгом, а с другой Альфонсом, огненный алхимик пожалел о своей идее.

«А Хоукай я так и не соблазнил!»- пронеслась в голове мысль горе-казановы.

- Полковник Мустанг, прошу зажечь свечи!- Ческа, стоящая с гитарой, аккуратно выстраивала в ряд маленькие свечки.

- Надеюсь, туда ты бензина не налил?- Рой, грозно сверкнув глазами на Эда, щелкнул пальцами.

Признаваясь, что ей нравится, что вы больны не ей, Ческа пела, заставляя гостей Роя вытирать нахлынувшие слезы.

Под песни Чески спиртное стало как-то незаметно кончаться, а гости стали погружаться в отключку. Под рассуждения Чески, не спеть ли ей песню о любви, Рой Мустанг в обнимку с Лизой и Эдвардом отключился последним.

***

Чудом открыв один глаз, более или менее протрезвевший Рой Мустанг, пытался вспомнить, что произошло.

- Полковник, будете чай?- Лиза Хоукай уже в полковничьем халате вместе с Уинри и Маэсом хозяйничали на кухне.

- Я лучше пива,- прикладывая холодную бутылку к голове, еле ответил полковник.

- Эдвард, просыпайся!- поливая из чайника, Уинри пыталась привести друга в чувства.

- Тепленькая пошла,- блаженно улыбнувшись, стальной алхимик перевернулся на другой бок и продолжал посапывать.

- Эдварда я не подняла,- разочарованно сообщила мисс Рокбелл.

- Ческа!- забирая гитару у девушки, Маэс пытался разбудить ту,- Ческа! Книги горят!

- Где книги?- вскочила девушка, поправляя очки.

- Ческа реанимирована!- улыбнулся Хьюз.

- Росс и Блош обнаружены на крыльце,- сообщил Рой.

- Альфонс и Армстронг в ванной!- засмеялась Лиза.

- Вот почему он не спустился,- вздохнул полковник.

- Хавок и Фарман в данный момент обнимаются с унитазом,- спустившись с верхнего этажа, сообщила Уинри.- Кстати, Эд проснулся.

- Бреда и Фьюри обнаружены в погребе!- сообщил Хьюз.

- Но у меня нет погреба!- замотал головой Рой.

- У тебя раньше не было и дырки в крыше и пожеланий на фасаде!- усмехнулся Маэс.

- Так!- вспомнил об этом «счастливый» именинник,- Стальной, ты идешь со мной оттирать надписи! Это что за?

Прямо поверх художеств Росс и Бреды было жирно написано красным цветом: «Мустанг, я люблю тебя! Эд.»

- Это не я!- густо покраснев, отнекивался стальной алхимик.

- Полковник, полковник!- озабоченная Лиза Хоукай пыталась привести в чувства упавшего в обморок Мустанга.

- Хорошая была вечеринка!- протрезвевшие гости прощались с огненным алхимиком,- Было весело!

- До завтра!- проглатывая сотую таблетку от головы, Рой помахал рукой друзьям.

Обходя свой дом  с блокнотом, на котором Мустанг подсчитывал убытки, алхимик заметил новую подпись на стене: «Пить надо в меру!» Внизу почерком Хьюза было подписано: « Но надо». Глубоко вздохнув, Мустанг продолжал делать свои подсчеты.

…Быстро, стремительно летит вниз ажурный переплет решетки, мелькает за ним унылый степной пейзаж. Скрежет стали, пламени и спертого воздуха сливается в одно и уже становится тяжело дышать ослабевшим легким. Человеку трудно. Мне-нет.
Сдаваться-нельзя.
…Запах спирта и разгоряченного металла дразнит обострившееся обоняние и заставляет действовать быстрее, неуловимее двигаться в застывшем воздухе. Бой похож на танец, красивый, изящный, если бы пол под противниками не покрывался лужами крови. Крови, которая принадлежала только одному из соперников. Ведь второй –не был человеком.
Второй- был создан человеком и хотел умереть. Вопрос –как. Вопрос нечеловека оставался висящим в пустоте.
Странно так..
Я наблюдаю за этим боем со стороны и слегка ухмыляюсь, когда разгоряченный воздух доносит до меня кислый запах химикатов и жаркой стали. Когда кровь алхимика тяжело каплет вниз, обагряя его одежду.
Взмах-удар. Взмах –удар. Скрежет автопротеза и тяжелое хриплое дыхание алхимика. ….
Кажется, он начинает проигрывать, Гордость- гомункул не простой, да и победить ее обычной алхимией нельзя.
Человек-нечеловек. Два совершенно разных тела, совершенно разного состава.
Человек – двести восемьдесят грамм натрия, сахар, жир, соль, белковые вещества, кремний, железо, известь, магний, вода. Желание.
Гомункул – отчаяние, алхимия, философский камень, в составе которых сотни тысяч жизней людей. Боль.
Гомункул ест жизни людей, потому, что люди его сами создали. Гомункул помнит некоторые воспоминания человека, в которого его пытались превратить. Как и люди-гомункулы все разные по характеру. Только у них нет души.
Человек может не уметь делать что-либо, любить-это тоже умение, уважать, ценить, помнить. Это все навыки, которые он приобретает в течении своей жизни.
И…

…Пока я размышлял о принципах различия людей и гомункулов, Гордость уже успела основательно избить мальчишку. Я лениво подошел к нему и слегка пнув носком сандалии, перевернул на спину. Он еле дышал, мстительно поблескивая светло-золотистыми глазами.
- Ну что? Сдаешься? –ухмыльнулся я, небрежным жестом отбросив мешающиеся волосы со лба.
- Никогда.. – зло, настолько зло, прошипел этот юнец, что мне даже стало не по себе, – Верните мне настоящий философский камень, что был в доспехах!
Я презрительно спускаю с губ ядовитый смешок и крепче придавливаю горло мальчишки подошвой обуви. Он хрипит.
- Наверное, мне стоит тебя убить…..- издевательским тоном продолжаю я. Гордость неподвижно стоит вдалеке, слабый ветер колышет ее белокурые волосы и от этого мне кажется, что она похожа на привидение.
Мне безумно лень читать малолетнему нахалу нотации.
Поэтому я поднимаю с пола большой ограненный камень светло-розового цвета и ухожу прочь, шаркая развязанными сандалиями.
Алхимик остается в зале и смотрит мне вслед глазами побитой собаки.
- Безумие…может быть, ты.. –нерешительно начинает Гордость.
- Замолчи, -резко обрываю ее я. Крепче сжимаю в руке философский камень, секундой спустя раздается жалобный хруст и цена жизни сотни тысяч людей Ишвара раскалывается пополам.
Одна половина летит в алхимика и остается там.
-Тебе этого хватит, Эдвард Элрик.

* «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) — одна из ключевых работ Зигмунда Фрейда, обозначившая поворот в его учении и переход от первой топической модели психического аппарата (сознание / предсознательное / бессознательное) — ко второй (Я / Оно / Сверх-я), впервые поставившая в психоанализе вопрос навязчивости, о влечении к смерти и принципе удовольствия и его статусе в психической жизни субъекта

В последнее время эти странные привычки стали частью его. Даже зная, что они бесполезны, он не мог остановится. Всегда. Везде.
Он протягивал руку к телефону и, безучастно разглядывая залитую раздражающе-ярким светом улицу, наощупь набирал номер. Он никогда не знал его, нигде не видел и не слышал. Он набирал цифры, надеясь на чудо. Наугад.
Иногда он слышал длинные гудки и сердце его замирала от страха и недоверия – неужели?! – но чаще механически-равнодушный голос ровно сообщал ему, что, к сожалению, набранного им номера не существует. И он опускал трубку на рычаг, по прежнему не глядя.
Он знал, что не дозвонится, но…
Иногда на него накатывало и он, схватив ручку, кидался к столу. Ему было больно и, наверное, страшно. Вокруг него звенела тишина, потому что когда-то он сам прогнал нарушителей его покоя, которые называли себя его друзьями. Он вырывал листок. Он так много хотел написать, так много рассказать, так о многом спросить… Но всё, что он был способен вывести на белой бумаге – это одинокое «Люблю».
И не менее одинокое «Вернись».
Его письма всегда больше походили на рапорты – сухие, безэмоциональные, содержащие только пересказ основных событий, без личной оценки; ещё одна дань работе. Военному по большей части некому писать задушевные письма. Особенно тому, кто все свои силы бросал на достижение целей, постаравшись забыть про простое-человеческое. Иногда от этого становилось легче, правда. Но уж если случалось… У пса может быть лишь один хозяин. Собаки – верные существа.
Теперь его письма не доходили, хоть он и научился писать искренне, от всего сердца.
По утрам, или точнее, ещё с ночи, когда ему не спалось – он варил себе кофе. И неизменно ставил ещё одну большую кружку на стол напротив себя – сладкий, с молоком. Это было бы в Его стиле. Как ребёнок.
А ещё он очень жалел, что не умеет рисовать. Совсем как Он. Потому что временами, когда он начинал сомневаться в действительности ли было то, что он помнил, ему становилось по-настоящему страшно. Что это был всего лишь сон. Ему хотелось сохранить черты тонкого, почти детского лица хотя бы на бумаге. Чтобы тогда, когда его память истлеет, у него было доказательство – всё это было. ОН был.
Ему хотелось сохранить в своей памяти запах, преследовавший его повсюду. Запах молодых яблок, тепла и молока. И это тоже была лишь догадка – он никогда не думал о том, как могут пахнуть Его волосы. Но почему-то он был просто уверен, что они пахнут именно так – это было в Его стиле. Действительно, как ребёнок.
Он лишь теперь начал осознавать, что не знает так много важного. Что Он любил? Как Он спал – свернувшись калачиком, словно котёнок; раскинувшись на кровати, стремясь занять как можно больше места; ворочаясь во сне или не меняя положения? Как Он вставал и с какой ноги? Кто заплетал Ему волосы? Что Он ел на завтрак? И ещё много таких абсурдных, но таких ценных знаний.
Иногда он думал, что это сведёт его с ума.
Иногда – что только память об этом помогает ему жить. Теперь, когда так многих уже нет на этом свете.
Но даже если это было больно, он не мог отказаться от этого.
И он писал эти письма, сначала неуверенные, неуклюжие – постепенно учась говорить о чувствах и всё больше отчаиваясь. Он запечатывал их в конверты без адреса, оставляя на белой поверхности только имя получателя, и, почти ни на что не рассчитывая, бросал в почтовый ящик.

/говорили, что если бросить в него письмо и помолиться – Бог доставит твоё послание куда угодно/

Он не верил в Бога. Но каждый день, как своеобразный ритуал, он опускал письма в узкую прорезь металлического ящика, на секунду прикасаясь к его холодному боку, и шептал едва слышно.
-Люблю…
И уходил, не оглядываясь, зная, что ему не ответят. Он уже почти не верил, но…
Люблю…
«Вернись…
… Эд.»

- И не думай, что в следующий раз сможешь извиниться таким способом. – произнесла блондинка холодно.
Эд быстро встал и, застёгивая рубашку, догнал девушку. Прижал к себе близко-близко, поцеловал в уголок губ, и метнулся в сторону. Иногда он бывает таким ребёнком,таким ребёнком, но играет без правил. Улыбнуться и знать, что это не последние объятья за сегодня…