- Иду ли я вперед, или вперед иду я? Танцуя на крыльях пингвина ответишь на этот вопрос. Танцуя на крыльях пингвина поймешь, что все это всерьез. Вот это курьез.
Жара. Монотонное бормотание. Солнце.
- Что с ним?
Куросаки Ичиго неуверенно пожимает плечами.
- Эй. Э-эй?
Ренджи осторожно подталкивает лежащего на полу Урахару носком ботинка.
- Может, он перегрелся?
- Он лежит в тени.
- Перегрелся, а потом уполз в тень.
Ичиго снова пожимает плечами.
- Ладно, плевать. Я вниз, тренироваться.
- Приду позже.
Ичиго присаживается на теплые доски. Наблюдает. Вслушивается в слова. Всматривается.
- Открывая дверцу плавильной печи, припаси кирпичи.
Куросаки переворачивает Урахару на спину. Его глаза широко раскрыты, губы едва шевелятся.
«Тут дело не только в солнце» – думает Ичиго, оглядываясь в поисках чего-либо, подтверждающего эту мысль. Однако, ничего напоминающего наркотики рядом нет.
«В таком случае, это что-то не напоминающее наркотики».
- Рисунок из жаб на себя не похож, пока не нанизал его ты на нож.
Куросаки зажмуривается и трясет головой. Нет, в это лучше не вслушиваться.
- Веселый цветник головою поник. Какой неудачный сегодня пикник.
Ичиго протягивает руку к лицу Урахары. Прикасается ко лбу. Помедлив, проводит пальцами по щеке. Колко.
- Что ты делаешь, Куросаки? – Неожиданно, четко и громко.
Ичиго вздрагивает. Но глаза Урахары по-прежнему ничего не выражают. И он неподвижен.
«Может ли быть так, что я ему… снюсь?»
Ичиго наклоняется ниже над лицом Урахары.
«Может ли быть так, что он видит меня в бреду?»
- Не надо бежать, Куросаки. Не надо. Тюльпаны, нарциссы, анемоны, фиалки.
Ичиго улыбается. Он прав. Судя по всему, он прав.
- Тебе подарю. Для тебя их не жалко.
«Подарю?»
- И узкие стопы зарою в окопы.
«Нет, просто набор слов». Ичиго усмехается. Это все почти забавно.
Жарко.

- Ложе из роз, ложе из роз.
Урахара удивлен – откуда у него это? Раньше ничего подобного не было. А теперь – Вы только взгляните! Цветущие простыни и одеяло, а сверху балдахин из лилий. И запах, запах-то какой.
- Это, получается, мне сюда нужно лечь? – Спрашивает Урахара.
- Лечь! – Повторяют розы.
Но ему не хочется мять цветы, и, к тому же – а вдруг им будет больно? А если они начнут пищать?
В руках Урахары лейка, и он поливает розы, а они крутятся под водой, вертятся. Подставляют то один бок, то другой. Смеются. И так это все здорово и весело, что Урахара даже не замечает, когда вместо роз начинает поливать младшего Куросаки. А тот тоже смеется, весь такой гладкий, свежий и в каплях воды. А руки у него сухие и теплые.
- Цветущий Ичиго, – говорит Урахара.
- Ичиго. – Повторяет Куросаки.
- Цветущий, – настаивает Урахара.
- Цветущий, – соглашается Ичиго, и целует его. Или не целует, Урахара не может понять, потому что он – шар. И Ичиго тоже шар. И они летят, летят, летят. Мимо проплывают медленно птицы, альбатросы и чайки.
- Кажется, это море, – гудит Урахара-шар.
- Море, – отвечает Куросаки, потираясь о него своим гладким резиновым боком.
Тогда Урахара прижимается ближе и начинает вибрировать. Низкий довольный гул зарождается в самом центре, где-то в середине его газового нутра. Мягкий и бархатистый, он все нарастает, нарастает, нарастает по мере того, как Куросаки прижимается ближе, потирается своим покатым боком. И Урахаре кажется, что он сейчас взорвется, разлетится на кучу резиновых клочков, выпустит из себя неспокойное гелиевое облако. И воздух такой плотный, он выталкивает их все выше и выше. А сверху солнце.
Они поднимаются к нему, все ближе, касаясь друг друга с резиновым скрипом.
- Может, стоит остановиться? – Гудит Урахара.
А Ичиго только вибрирует, и от этого хочется лопнуть немедленно, разорваться, раскрыться, открыться, и выпустить, наконец, этот болезненный гелий наружу.
А потом они врезаются в солнце. В брызги. Мгновенно.
В клочки.
Одновременно.
Жарко.

Ичиго прижимается к горячей груди Урахары. Ухом. Уху плохо. Уху потно. Уху твердо. Неудобно.
Но уху придется ждать, пока они не проснутся. Потом оденутся. Потом соберутся.
Друг на друга не глядя они разойдутся.
Но встретятся позже. В такое же солнце.
Еще.
И еще.

Жарко.

У меня есть лишний глаз. А у вас?
У меня есть лишний рот. Вот.

Сейрейтей во всем мире известен отсутствием совести в отношении кого угодно, кроме самого себя. Каждый Пустой это знает. Каждый арранкар это знает. Эспаде – известно лучше всех.
Но если бы они признавали это! Шинигами – мастера прятать свою мелочность, свой эгоизм и тщеславие за благородными словами и красивыми лозунгами. Они делали это веками, они привыкли к этому, они вросли в эту маску и носят ее со всей серьезностью, со всей убедительностью. Более того, теперь они и сами в нее верят. Дышать собственным лицемерием – этому учится каждый шинигами, даже раньше, чем контролю силы.

Почему же именно они, не способные к искренности даже перед собой, сейчас главенствуют в мире? Да потому, что до сих пор им не встречался действительно сильный противник. Даже Пустые – те, кто больше всего страдает от шинигами, долгое время не могли ничего противопоставить этой жесточайшей диктатуре. Разрозненные, беспомощные, неразумные, они скитались по миру, преследуемые профессиональными убийцами Сейретея. До тех пор, пока не появился тот, кто смог объединить слабых, встать во главе угнетенных и дать им силы и веру изменить свою жизнь.

Когда Тесла только открыл глаза после Хогиоку, он еще помнил, зачем стал арранкаром. Приобрести силы шинигами, чтобы победить Сейретей его же собственным оружием. Но не просто – а значительно усовершенствованным. Превосходящим. Он помнил глаза Айзена, голос Айзена, слова Айзена. Он был готов слушать приказы Айзена, повиноваться его воле. Такими тогда были они все – молодые и решительные, полные сил и стремления изменить мир.

Потом начались ссоры. Выяснилось, что у каждого из Эспады есть маленькая власть – привилегии, дополнительные возможности. Выяснилось, что члены Эспады не равноправны. Единица это отнюдь не восьмерка, а восьмерка далеко не единица. Время шло, Айзен выжидал, арранкары бродили по Лас Ночес и сперва от скуки и безделья лезли на стены. Потом полезли друг на друга. Ощущение единства оказалось на удивление скоротечным – вспомнились старые амбиции и далеко не самые положительные черты характера.

А Тесла вновь встретил Ноитору.
Если бы не это, ему бы удалось остаться в стороне от безумия, охватившего Эспаду и, как следствие, весь Лас Ночес. Продолжать выполнять поручения Айзена, которые вынуждали подолгу отсутствовать во дворце, держаться подальше от сильных и не приставать к слабым. Другими словами – вести нормальную, пусть и не слишком спокойную жизнь, в которой все ясно, приказы предельно понятны и отношения бесконечно просты.
Но.

Тесла столкнулся с ним у Айзена. Только вернувшись с грунта, он мечтал скорее отчитаться и лечь спать. Но, поймав на себе пристальный взгляд прищуренных глаз Ноиторы, потерялся в воспоминаниях. Неизвестно, что такого углядел Джируга на его лице, но, выходя из зала, Тесла увидел нетерпеливую фигуру, отбрасывающую замысловатую тень на пол и стены. Ноитора ждал его.

Всего три слова.
Он сказал тогда всего три слова, но этого оказалось достаточно, чтобы раз и навсегда разрушить прежнюю упорядоченную жизнь Теслы.
- Будешь моим фраксьоном?
Да, тогда еще Ноитора интересовался чужим мнением, или, по крайней мере, считал необходимым делать вид, что интересуется. Очищенный от навязчивого голода разум сопротивлялся своей первоначальной природе Пустого. В те дни все они еще были слишком, словно удивленно человечны – пробуя этот давно забытый вкус рамок приличия и правил поведения. Впрочем, длилось это недолго.

Ошеломленный предложением Квинты, Тесла мог только молча смотреть на него. Но после нетерпеливого жеста Ноиторы он сумел, наконец, кивнуть, не особенно задумываясь над тем, на что собственно соглашается.
Еще раз внимательно взглянув на него, Джируга скрылся за дверью Айзена.

Неизвестно, о чем они говорили, тогда Тесла был слишком потрясен, чтобы спрашивать, а потом. Потом задавать пустые вопросы он разучился. Ноитора терпеть не мог глупой болтовни – а практически любые попытки Теслы завязать диалог воспринимались им именно так.

Вернувшись от Айзена, Ноитора жестом – только жестом, тогда это даже задело Теслу – велел следовать в свои комнаты. «Теперь ты живешь здесь» – были последние слова, которые Тесла услышал от него в тот день.

Наверное, стоило как следует выспаться, да Тесла и пытался это сделать – однако вместо снов перед глазами стоял Ноитора, прислонившийся к стене. Ноитора, предлагающий стать его фраксьоном.
Но утром, продремавший всего полчаса Тесла, все равно чувствовал себя невозможно бодрым. Он знал, что это все адреналин и старательно успокаивал внутреннюю взволнованную дрожь, поднимавшуюся в сердце газированными пузырьками радости. Излишняя расслабленность, впрочем, тоже была не к месту – все-таки Тесле предстояло продержаться на ногах еще целый день, невзирая на бессонную ночь и утомительное задание на грунте.

Обязанности фраксьона Тесле были известны и формулировались предельно просто: «исполнять приказания». С этим все было ясно, однако его мучило то, что с чего-то все же следовало… начать? Самому сделать первый шаг или дождаться инициативы Ноиторы? Может быть, его помощь требуется уже сейчас? А может быть, он нужен Квинте только для сражений? С другой стороны, он уже когда-то участвовал в бою вместе с Ноиторой, и успел как следует запомнить, что тот терпеть не может чужого вмешательства. В конце концов, после всех размышлений, Тесла пришел к выводу, что не имеет ни малейшего понятия, зачем Ноиторе вообще мог понадобиться фраксьон. Конечно, было бы довольно приятно думать, что тот нуждается именно в нем, в Тесле, и поэтому только сделал это предложение. Однако что-то – возможно здравый смысл – подсказывало ему, что заранее на что-то подобное лучше не настраиваться.

Наконец, Тесла решил рискнуть и первым пойти к Ноиторе.
Подойдя к двери, он глубоко вдохнул и приготовился стучать. Сперва он думал сделать это коротко, четко и внятно, однако потом спохватился, вспомнив, что Ноитора еще может спать, и резко стучать будет не слишком вежливо. Из-за этого первый удар вышел раздражающе громким, а остальные два чересчур робкими и неуверенными. Тесла поморщился от досады – его служба у Квинты начиналась довольно скверно и слишком уж нервно.
- Чего? – раздалось из-за двери.
- Господин Ноитора, я пришел спросить, не будет ли у Вас каких-нибудь распоряжений.
- Будут.
Тесла подобрался и мысленно похвалил себя за удачную мысль придти первым.
- Слушаю Вас, Господин Ноитора.
- Катись к херам, Тесла.

Тесла растерянно моргнул. За время работы над специальными заданиями от Айзена, он не то что отвык от грубости. Он просто не успел к ней привыкнуть в этой новой, не-пустой жизни.
Однако, решение следовало принимать немедленно.
- Слушаюсь, Господин Ноитора.
Квинта за дверью довольно хмыкнул.
Так Тесла выучил первое правило общения со своим новым хозяином.

В первый же день Ноитора взял его на охоту в пустыню. Вообще, само понятие «охота» казалось тогда Тесле некой дикостью, чем-то почти неприличным, что следовало бы оставить в той, прежней жизни, еще до нового рождения с помощью Хогиоку. Однако Ноитора четко сказал «идем на охоту», так что Тесле оставалось только понятливо отозваться: «Слушаюсь, Господин Ноитора».

На деле это «охотиться» оказалось еще хуже, чем звучало. Тесла стоял на месте и наблюдал, как Ноитора гоняет по кругу какого-то слабого Пустого, намеренно и жестоко доводя его до изнеможения легкими ранениями. Он, может быть, и хотел бы возмутиться, высказать Джируге все, что думает о подобных «развлечениях», хотел бы кричать и размахивать руками. Но не мог. Это было настолько не в характере Теслы, что даже попытайся он сделать что-то подобное, это выглядело бы не только неубедительно, но скорее просто жалко и смешно.
Тесла молчал.

В итоге, после непродолжительного мыслительного ступора, вызванного поведением Квинты, Тесла принялся искать оправдания. Он попытался понять. Ведь должно же подобное поведение быть чем-то вызвано? Или – должно же оно вести к какой-то цели? Не может же оно быть… прихотью?

Ноитора, наконец, устал от погони и Тесле на секунду показалось, что Пустой сейчас умрет. Он видел это в блеске глаз Ноиторы, он видел это в блеске лезвия Санта-Терезы.
А тот просто отвернулся от противника и, снова выглядя привычно-равнодушным, направился в сторону Теслы.
- Так они становятся сильнее.
Это было именно то, что требовалось Тесле. Оправдание.

После они еще несколько раз ходили «делать Пустых сильнее», иногда Ноитора уходил на эти, как их мысленно называл Тесла, «тренировки» один. Иногда он возвращался в крови, а Тесла. А Тесла уже привык не замечать то, что не укладывалось в его собственный образ Ноиторы.

Когда они впервые встретились, тот показался Тесле слишком шумным. Размахивал руками, лез доказывать свою силу. Куда, зачем, для чего? Тесла не понимал поступки Ноиторы, но они странным образом его очаровывали. Несмотря на редкие встречи, однажды Тесла поймал себя на том, что любуется непредсказуемостью Ноиторы, его порывистостью и искренней несдержанностью. Все это удивляло Теслу, заставляло его спокойный выдержанный мир бурлить и переворачиваться. Это завораживало. Позже Тесла не раз думал, что если бы тогда это была любовь – ее можно было бы назвать любовью с первого взгляда.

В первые дни своей жизни в качестве фраксьона, Тесла почти не видел Ноитору. Тот давал ему какие-нибудь незначительные указания и исчезал почти на целый день. Словно давая привыкнуть. Тогда Тесле было непонятно – зачем. Он достаточно быстро приспособился – не только действовать, как фраксьон, но и думать. В те дни он впервые завел много знакомых. У него было немало времени, а Ноитора только начинал становиться центром его мира.

Но постепенно все менялось. Квинта стал дольше задерживаться вечерами, перед тем как уйти в свою комнату. Иногда они разговаривали – если так можно назвать обмен парой реплик, ненадолго прерывавший плотную тишину. Обычно Ноитора сидел в кресле, прикрыв глаза и ощутимо – так, что чувствовал даже Тесла, читающий в углу книгу – отдыхал. Расслаблялся. Восстанавливал силы.

А однажды он небрежно, как и всегда в разговорах с Теслой (да и вообще с кем угодно), поинтересовался, «что за хрень он там читает». Тесла немного задумался, пытаясь сформулировать, а потом, неожиданно даже для себя самого, начал читать вслух. Ноитора уснул почти мгновенно.

С тех пор у них появились эти вечера чтения. Тесла негромко читал вслух, Ноитора недолго пытался слушать, но чаще дремал в своем кресле, и оба они – во всяком случае, как казалось Тесле, – чувствовали ни с чем не сравнимое спокойствие и умиротворенность. Таких уютных и домашних вечеров, как тогда, Тесла не знал ни до ни после.

Потом Тесла стал сопровождать Ноитору. Сперва к Айзену, где он молча стоял позади крела Квинты и слушал спокойный увлекающий голос Владыки. В те дни тот еще много говорил с Эспадой, убеждал, советовал, наставлял. Собрания почти всегда проходили тихо, лишь изредка Гриммджоу встревал со своими нахальными вопросами. Ноитора же всегда сидел с безразличным, скучающим видом – ему действительно не было дела до рассуждений Айзена, только иногда, уже вернувшись в свои комнаты, ворчал, что «этот шинигами заебал своей лапшой мои уши». Но даже эти слова казались Тесле добродушными – на особый, ноиторовский лад. Он не сомневался, что Квинта на самом деле уважает Айзена. Потому что – а как его можно не уважать?

Владыка рассказывал про шинигами, про судьбу Пустых, про особую, значительную миссию арранкаров.
«Сейрейтей загнивает,» – говорил он, – «миру нужен новый лидер, миру нужен новый порядок». И центр этих преобразований, сердце бури, которая очистит застарелое лицемерие и «благородную» грязь, должно быть именно здесь – в Уэко Мундо. В Лас Ночес. В этой комнате.
От этих слов у Теслы перехватывало горло, Ноитора ухмылялся, Улькиорра невозмутимо, но уверенно кивал, Ями тяжело опускал свой огромный кулак на стол и веско подтверждал: «да!». Все выглядели довольными, все смотрели в будущее, все видели его таким, как обещал Айзен. И только Ичимару в такие моменты опускал свое ядовитое лицо, чтобы меньше было видно его привычную едкую улыбку. Она не соответствовала торжественности момента.
Тесла старался не смотреть в его сторону.

Если и был тогда в Уэко Мундо кто-то, в отношении кого Тесла действительно испытывал неизменно негативные эмоции, то им был именно Ичимару Гин. Его улыбка, даже в самом невинном и нейтральном своем варианте, нагоняла на Теслу жуть. Нельзя сказать, что были какие-то причины, но Ичимару он не доверял. Почти боялся – на каком-то полуосознанном, еще даже инстинктивном уровне. Однако, никаких оснований для этого не было, так что Тесла называл свои ощущения «простой антипатией» и старался не придавать им значения.
И не демонстрировать.

Не демонстрировать – это был единственный возможный способ общения с Ичимару. Что бы ты ни думал, что бы ты ни чувствовал – не показывай это. Скрывай, прячь, маскируй. Когда мимо проходил Ичимару, Тесла опускал глаза. Со всей возможной почтительностью. Но того это только раззадоривало, пробуждало его липкое любопытство, заставляя Теслу вновь и вновь ощущать взгляд его прищуренных глаз.
Если бы не Ноитора, избегать навязчивого интереса было бы еще сложнее. Но Квинту излишнее внимание, направленное заодно и на него, раздражало или, как выражался Тесла «заставляло звереть». Тесле такое поведение казалось неоправданным, и тем больше было его удивление, когда оно оказалось неожиданно результативным – Ичимару практически отстал, во всяком случае, перестал уделять им больше внимания, чем всем остальным.
Может быть, он просто нашел новую жертву.

Постепенно Тесла все больше врастал в Ноитору. Он сопровождал его даже к Заэлю, с которым у Квинты неожиданно оказались почти теплые отношения, строившиеся на взаимопомощи – как сказал бы Тесла раньше. Теперь он вполне принимал термин «взаимные услуги». Он так до конца и не вник, да и кто бы дал ему вникать, в то, что же это были за услуги, но, по всей вероятности, они были исключительно приятны для обеих сторон. Ведь Ноитора терпел невероятную разговорчивость («болтливость» – думал теперь Тесла) Заэля. А это было как минимум странно.

Впервые очутившись в лаборатории Заэля, Тесла почувствовал себя своеобразно. Монотонная беззаботность уже начала охватывать его, укутывать в равнодушие, но вид Пустых, заключенных в крепкие клетки, все же произвел на него впечатление.
Ноитора, взглянув в сторону недоумевающего Теслы, коротко бросил:
- Так они становятся сильнее.
Заэль посмотрел на них почти весело и мечтательно протянул:
- Даа, все сильнее и сильнее. И… интереснее.
Тесла не совсем понял последнее предложение, но Заэль никогда и не казался ему абсолютно вменяемым, так что многое можно было списать на его экстравагантность ученого. Кроме того, немалую роль имело и бесконечное доверие к Ноиторе, которое успел взрастить в себе Тесла, да и привычное оправдание, объяснявшее к тому времени уже почти все поступки Квинты. Других аргументов уже не требовалось. Больше не требовалось.
Он раньше слышал о тех, кто отказывается от величайшего дара суверенности, независимости, полностью отдавая себя в волю другого человека. Тесла теперь стал одним из них.
Пустые в клетках меньше всего походили на добровольцев. Кто-то спал (прямо на полу – лениво, почти без эмоций отметил Тесла), кто-то бродил из стороны в сторону. Оскаленные пасти, рычание, зловоние. После этого зверинца запах химикатов в тогда еще небольшой комнате для опытов Заэля показался почти освежающим.

- Новый препарат, – вдохновенно вещал Заэль. – Я потратил на него кучу времени.
А потом, без всякого перехода:
- Ноитора, что ты скажешь мне об Ичимару?
- Говно, – лениво отозвался Ноитора.
- Верно. То, что нужно.
Как Тесла увидел позже, это действительно было то, что нужно – а у Заэля появилось больше места под лабораторию, больше возможностей и еще больше наглости.

С течением времени Ноитора становился все более и более нервным, раздражительным, импульсивным. Это чувствовалось во всем – в его походке, голосе, манере разговора. Даже в том, как он сидел в кресле и, беспокойно морщась, слушал чтение Теслы. Их совместные вечера больше не помогали ему расслабиться.
А вскоре он прекратил их – одним резким и почти истеричным движением.

В тот день Тесла готовился заранее. Его беспокоило состояние Ноиторы и он думал сделать все от него зависящее, чтобы помочь Квинте успокоиться и отдохнуть. Тесла долго выбирал книгу для чтения – так, чтобы если не заинтересовать Ноитору, то хотя бы помочь ему расслабиться.
Читая, он старался добавить побольше жизни, побольше выразительности в свой голос. Одной из довольно расстраивающих Теслу в самом себе черт была склонность к монотонному чтению. Однако, если не забывать контролировать себя – с этим можно было справиться. Тесла.
Тесла старался.
Он как раз трудился над одним диалогом – довольно остроумным, на его взгляд, когда Ноитора резко вскочил с места и вырвал книгу у него из рук.
- Надоело!
Тесла отшатнулся, глядя как книга летит в стену, ударяется мягкими страницами, раскрывает переплет, прижимаясь ближе, и падает, падает, падает вниз.
Ноитора посмотрел на него, заставляя еще больше сжаться, и ушел в свою комнату, раздраженно хлопнув дверью.

Утром следующего дня Ноитора проснулся первым. Тесла вздрогнул, когда тот вошел, с такой силой распахнув дверь, что она ударилась о стену. До сих пор он считал этот жест – хлопанье дверью – достаточно жалким и бесполезным. Но в исполнении Ноиторы это… пугало. Действительно пугало.
- На охоту, – неожиданно тихо произнес Квинта, и, дождавшись кивка Теслы, ушел обратно в свою комнату.
Тесле понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться и окончательно успокоиться.
По дороге из Лас Ночес, Тесла думал о вечернем инциденте. Вчера он был настолько шокирован, что лег спать, практически не размышляя, удерживая себя от мыслей. Но теперь, в непосредственно близости от Ноиторы, они взялись за него с удвоенной силой.

Глубоко в пустыне Уэко-Мундо, где вокруг не видно ничего, кроме бесконечных песков, Тесла, наконец, начал догадываться о том, что происходит с Ноиторой. Наблюдая за его охотой, за дикими, яростными движениями, за Санта-Терезой, каждый раз проскальзывающей в миллиметре от грубой, но беззащитной шкуры Пустого. Тесла почувствовал мучительную борьбу, происходящую в самом Ноиторе. Дикая жажда охоты Пустого терзала его изнутри, прогрызала ходы в его спокойствии, заглатывала его постепенно, но неумолимо. Вероятно, все это время он держался, хоть Тесла потом так и не смог понять – зачем.

От визга Пустого закладывало уши. От его эмоций – этого концентрированного страха смерти – стучало сердце. Погоня – все быстрее и быстрее. Тесла фиксировал происходящее по частям. Песок, вылетавший из-под ног, и бессильно осыпавшийся в неподвижном воздухе. Безумный, отчаянный ужас в глазах Пустого. Довольная улыбка Квинты.
Довольная. Умиротворенная улыбка. Она о чем-то напомнила Тесле, навела его на какую-то мысль, но забылась из-за все приближавшейся погони.

Теперь Тесла мог разглядеть еще больше подробностей. В первую очередь, отсутствие ран на теле Пустого. Ноитора пока не пролил ни капли крови. Еще – слюну на клыках. Еще – полосы на маске. Чем больше они приближались, тем меньше Пустой оставался «абстрактным Пустым». Теперь Тесла не мог сказать, что видел «какого-то Пустого». Теперь он помнил его искривленные когти и тусклую шкуру. Впитывал детали, приближался, приближался, приближался. До тех пор, пока тело Пустого не развалилось на две ровные половины. Прямо у ног Теслы.
Но тот не смотрел вниз. Он смотрел в глаза Ноиторы.
Квинта ничего не объяснял. Тесла ничего не спрашивал.
Он не думал.
Не думал.

С тех пор Тесла чувствовал только непрекращающееся падение вниз. Или не падение, нет – соскальзывание. Тесла чувствовал, как они с Ноиторой, со всей Эспадой, со всем Лас Ночес – скатываются все ниже и ниже. Они даже забыли об оправданиях, которые так любили раньше. Все эти бесконечные «так будет лучше». Айзен прекратил пропаганду – о, теперь Тесла называл это именно так, и наконец-то начал отдавать приказы.

Уже устав шарахаться от тяжелых взглядов Ноиторы, Тесла мог только стараться меньше попадаться ему на глаза, выполняя всю работу как можно более незаметно. Квинта все чаще возвращался домой окровавленный, иногда даже дожевывающий чье-нибудь мясо. Кровь с пола и одежды следовало убирать немедленно. Тесла не успевал. У него даже не оставалось времени на привычную мысль «больше не могу». Он не мог. Но делал.

Однако этого было недостаточно, чтобы унять все растущую раздражительность Ноиторы. Тесла старался всеми доступными ему способами – за книги, впрочем, он больше не брался. Но лучше не становилось.

- Ты! Тренироваться!
Тесла сперва и не понял, что означали эти слова. А когда понял, едва смог вдохнуть. Ноиторе надоело убивать Пустых, и он решил его…
- Слушаюсь, Господин Ноитора.

На этот раз они даже не успели далеко уйти от Лас Ночес, как Квинта, не выдержав, схватился за Санта-Терезу. Защищаться Тесле было как-то странно и даже неловко. Спустя минуту он уже лежал на песке и, зажмурившись, ждал смерти. Он знал, что это будет быстро – Ноитора, если у него была такая возможность, никогда не мучил жертву напрасно. Догнать и убить – это все что ему требовалось.

Но Ноитора его не убил.
- Бесполезный!
Ноитора в первый раз его ударил.
И впервые с тех пор, как Тесла стал фраксьоном Квинты, ему пришлось возвращаться в Лас Ночес в одиночестве. И ему было почти интересно, сколько Пустых уничтожил в этот день его хозяин.

«Бесполезный»? Тесла не был с этим согласен. В конце концов, мало кто мог бы быть полезен Ноиторе так же, как он. И столько же, сколько он.
Но потребности Квинты росли. А способности Теслы… пока нет.

Со дня неудавшейся тренировки Ноитора перестал замечать Теслу. Перестал смотреть на Теслу. Перестал говорить с Теслой.
Это казалось странным. Неправильным. Почти страшным. Лишним. Страшным. Долгим. Слишком страшным.
Это вызывало мысли.
«Бесполезный» – думал Тесла.
«Пустое место» – говорил себе Тесла.
«Ненужный» – повторял Тесла.
«Больше не могу».

А потом Ноитора снова – в который раз – взял его на охоту. Но теперь ночью.
Быстрым шагом они углублялись в темную пустоту Уэко Мундо. Холодный плотный воздух давил, сжимал со всех сторон, изнутри и снаружи. С трудом проникал в легкие, заставляя Теслу коротко вдыхать маленькие ледяные порции. От этого кружилась голова и болела грудь.

Тесла старался не отставать от Ноиторы. В этот раз идти по песку было сложнее обычного. Он выскальзывал из-под ног, заставляя оступаться и падать. Тесле казалось, что он идет по спинам спящих монстров. Они вздыхали, а он спотыкался. И боялся, что кто-нибудь вздумает во сне перевернуться. Тогда Тесле точно не успеть за Ноиторой.

На этот раз он дожидался Квинту не стоя, а сидя на песке. Тесле было сложно стоять в темноте. Она укачивала. Она сбивала с ног.

Почуяв Пустого, Ноитора рванулся вперед, догоняя, настигая, хватая. Убивая.
Тесла сидел на песке, глядя на две сливающиеся в темноте фигуры. Они казались ненастоящими, плоскими, картонными. Далекими.
До тех пор, пока Ноитора не подошел, волоча по земле тело Пустого. Настоящее. Еще почти живое. Близкое. Пахнущее теплом и кровью.
Из распоротого живота испуганными червями расползались кишки.
- Ешь, – велел Ноитора.
Тесла закрыл глаза.

Сперва он ощущал почти тошноту, жуя сырое мясо. Потом не ощущал ничего.
Огромное – какое бывает только в пустыне – ночное небо раскинулось над Теслой бездонной жадной пастью. Голодное. Падающее.
Запрокинув голову, Тесла ел Пустого, а небо пожирало Теслу.

Как они вернулись, Тесла не помнил. С той ночи он стал забывать события. Ему было все равно.
Ноитора кричал на Теслу. Ноитора бил Теслу. Тому было больно. Но безразлично.
Тесла чувствовал себя утонувшим в огромной прозрачной капле спокойствия. Он безмятежно смотрел на Квинту равнодушными глазами.
Он реагировал только на приказы.

Однажды Тесла очнулся не в комнатах Ноиторы, а у Заэля. Первым делом он попытался сесть. В глазах потемнело.
- Лежать!
Голос Заэля казался почти незнакомым. И странно-тихим.
- Твой дорогой хозяин почти сделал из тебя фарш, и заботливо отволок ко мне, велев «вернуть как было».
Тесла моргнул. Голос становился все четче. И громче.
- Лежать, я кому сказал! Я не для того собирал тебя по клочкам, чтобы ты развалился обратно на следующий же день.
Наконец, Тесла увидел Заэля. Его сосредоточенное лицо и осторожные руки, немедленно уложившие Теслу обратно. От перчаток Заэля пахло реактивами. Неожиданно успокаивающий запах.

Тесла поерзал, удобнее устроившись на жесткой кушетке.
- Не дергайся, – предупредил Заэль. – В конце концов, тебя можно и привязать.
Тесла послушно замер.
- Я собираюсь провести один эксперимент. Но ты можешь попытаться поспать.
Заэль улыбался. Недобро.

Прямо напротив Теслы стояла клетка с крысами. Белыми беспокойными комочками – с аккуратной дырой Пустого у каждого.
Они лениво шевелились, переползали с места на место, висели на прутьях, высовывали мягкие розовые носы наружу. Некоторые спали.
Тесла думал о Ноиторе.

Заэль достал одну крысу из клетки, почти брезгливо удерживая поперек тельца. Тесла смотрел, как она извивается, дергается, вырывается. Запрокидывает голову – так что в приоткрытом ротике видны длинные клыки.
Один маленький укол – и крыса уже в отдельной клетке.
- Ну-ка, – довольно сказал Заэль.

Около минуты ничего не происходило. А потом Тесла вздрогнул – он и не ожидал, что крысы могут издавать такие громкие звуки.
Заэль довольно улыбался, наблюдая за тем, как животное метается из стороны в сторону, кидается на прутья, грызет их.
Тесла думал о Ноиторе.
Крысы в соседней клетке беспокойно шевелились.
Тесла думал о Ноиторе.
Маленькая подопытная крыска забиралась под потолок клетки и падала. Забиралась и падала. Подпрыгивала и падала.
Почему Ноитора его не убил?
А потом, наконец, замерла.

Заэль вытряхнул ее из клетки прямо контейнер для отходов. И достал следующую.
Тесла проследил за смертью еще четырех крыс. На этот раз одновременной. Почти.
- Одна прожила почти на полминуты дольше остальных! – Заэль казался счастливым. Может быть, даже слишком счастливым.
- Отлично. Еще две партии крыс и можно начинать испытания на Пустых.
Тесла думал о Ноиторе.

Спустя несколько дней Заэль отпустил его домой, велев Квинте «не ломать его больше, или, по крайней мере, не тащить сюда».
Тесле снова было спокойно.

А тем временем Айзен опять заговорил лозунгами. И вновь о Сейрейтее.
Они уверены, что своему положению в мире обязаны богам, говорил он. Они убеждены, что это – естественный порядок вещей. Те, кто пытались сопротивляться, были безжалостно подавлены, даже с помощью подлых ударов, когда это было необходимо. Шинигами не устают заявлять о собственном благородстве и честности, однако ничего из этого не демонстрируют, когда выпадают подходящие обстоятельства.

Теперь же, когда в самом Сейрейтее нашлись те, кто не выдержал этого лицемерия, когда они, недовольные притеснением слабых, отправились на помощь Пустым. Теперь они спохватились и признали это крупнейшей мировой опасностью. Мировой? Предсказуемые слова для тех, кто привык отождествлять себя с целым миром.

А весь этот мир, послушный навязанному Сейрейтеем образу мыслей, готов накинуться на тех, кто всего лишь защищает себя. Откуда эти мифы о стремлении Пустых к хаосу и разрушению? Из Сейрейтея. Откуда рассказы о кровавых массовых бойнях? Из Сейрейтея. Дети с отрубленными ручками и женщины с разорванными ртами? Сейрейтей, Сейрейтей, Сейрейтей.
Пустые никогда не брали больше необходимого для выживания. И даже это у них стремились отнять. Питаться тайком, не попадаться никому на глаза, сидеть в ловушке, в которую загнал Сейрейтей – вот какую жизнь вы вели раньше.
Но всему однажды приходит конец.

Однако Тесле не было дела до слов Айзена. Он стоял позади кресла Квинты и терпеливо ожидал окончания собрания. Ноитора тоже ожидал, но значительно менее терпеливо. Приближалось время охоты.

Своим безразличием, отстраненностью, спокойствием, Тесла безумно раздражал Ноитору. Его хотелось безостановочно бить, сминать, кромсать, трясти – чтобы, наконец, дождаться хоть какой-то реакции. Ноитора и бил.
А Тесла терпел. Но терпел так, что казалось будто бы и не чувствовал вовсе.
Его поведение доводило и без того беспокойного Ноитору почти до безумия. Ему уже не хватало охоты, он не мог оторваться от своего фраксьона. Постоянные тычки, подзатыльники, подножки. Приказания, капризы, наказания. Целыми днями Тесла сбивался с ног – а сбившись, падал и лежал. И никакие пинки и удары не могли заставить его встать. Казалось, у него оставалось сил даже на боль.

Но Ноитора не сдавался. С каждым днем он заходил все дальше, и вот, однажды, ему удалось то, к чему он стремился.
В тот день Тесла лишился глаза.

Это случилось как-то неожиданно, Ноитора и сам до конца не понял, как так получилось, что Тесла наконец-то закричал. Дико, испуганно и… так живо. По-настоящему. Ноитора наконец-то его почувствовал. Тесла сам себя почувствовал.
Так, потеряв глаз он, наконец, действительно стал видеть.

С некоторым удивлением он осознал, разглядел, что происходит. Война с Сейрейтеем, полный Лас Ночес сходящих с ума арранкаров, и над всем этим – невозмутимый Айзен.
Мудрый Айзен? Справедливый Айзен?

И, что гораздо важнее, Тесла понял, что все это произошло вовсе не за то время, что он отсутствовал, наслаждаясь своим заключением в капле спокойствия и отстраненности. Все началось раньше, гораздо раньше. Может быть, еще когда первый арранкар был создан с помощью Хогиоку.

Эксперимент Айзена был провален и жесток. Пустых можно изменить, дав им силы шинигами, но истинная природа всегда будет звать их за собой, заставляя страдать.

Ноитора ходил вокруг нового, изменившегося Теслы, как неуклюжее любопытное насекомое. Смотрел, прикасался и не очень-то понимал, заставляя Теслу то смеяться, то хмуриться, но никогда – бояться. Больше никогда. Ноитора был тем, кто его вернул, и тем, что нашел для него способ выжить. Если тебя тянет вниз – такова твоя природа. Тесла бы мог с этим поспорить, и у него даже были примеры, живые примеры, опровергающие этот тезис. Однако начинать с Квинтой разговоры от Неллиел – не самая хорошая идея, и это Тесла запомнил еще очень и очень давно.

Внешне почти ничего не изменилось, едва ли кто-то из Эспады вообще обратил внимание на произошедшее с Теслой – разумеется, кроме Заэля. Тот заметил все и даже какое-то время испытывал научный интерес, но Ноитора этот интерес с готовностью умерил.
Квинта по-прежнему кричал, Тесла по-прежнему терпел. Но теперь это было не безразличное, а заботливое, понимающее терпение. Тесле значительно проще было держать себя в руках, а покорность уже была образом его мыслей. Но не безразличная покорность, а покорность как усилие, основывающаяся на воле. Покорность как действие, а не как его отсутствие.

Между тем, начиналась война.
В ожидании нападения шинигами арранкары накидывались друг на друга. Ничего серьезного они себе не позволяли, но Тесле и несерьезного было вполне достаточно.
Больше всех отличился, разумеется Джаггерджек. Ноитора то и дело брался за Санта-Терезу в его присутствии, а Тесле приходилось отвлекать его фраксьонов, если они, конечно, оказывались поблизости, и одновременно следить за безопасностью Квинты. Он не сомневался в силе хозяина – никогда – но все же. Охранять его было обязанностью Теслы. И когда тот дрался с Пустыми. И во время схваток с Эспадой. И особенно тогда, когда наконец-то пришли шинигами.
До самого конца.

Тесла засыпал. Нагретый песок и слишком яркое небо усыпляли. Тесла дышал спокойствием. Дышал радостью. Дышал счастьем. Такого умиротворения он не чувствовал давно. Может быть – никогда.
Тесла почти не слышал голосов вокруг. Тесла не видел ничего, кроме неба, такого яркого неба. Тесла не чувствовал ничего, кроме холодных пальцев Ноиторы на своей щеке.
Тесла не хотел ничего.
Раны болели, они разбивали его пополам, из них растекалась теплая кровь, покидая Теслу. Он мерз и грелся о холодные ладони Квинты.
Запрокинув голову, Тесла пил тепло Ноиторы. А небо выпивало Теслу.
Раз за разом.
Выпивало.
До самого конца.

Рассказ 1. Жди меня и я вернусь…
Пролог.
Ичиго выходил из дома на улицу.
Легкий ветерок потрепал прическу рыжеволосого, пытаясь, навести на его голове хоть какое-то подобие порядка. Ичиго посмотрел на небо: светило солнце и только пара облаков плыла себе спокойно.
Ичиго Куросаки перестал чувствовать и видеть души. Единственное реацу, которое он сейчас мог слабо разобрать, было реацу Рукии, да и только потому, что она стояла довольно близко.
Парень повернулся налево и увидел перед собой Рукию Кучики. Они, просто молча, кивнули головами в знак приветствия. Разговор начала девушка:
- Пришла посмотреть, как у тебя дела идут…
Снова молчание.
Ичиго взглянул на Рукию, и тут же его глаза стали большими. Ветер подул в западном направлении. Шинигами начала исчезать. Казалось, будто ветер разрывал девушку на кусочки и уносит с собой вдаль. Ичиго, с того момента, как только стал шинигами, знал, что рано или поздно это случиться. Что рано или поздно он решиться силы, к тому же, и не его. Эта сила – чужая, ее дала Рукия. Значит, рано или поздно это должно было случиться. И Ичиго всегда боялся этого момента, хотя никогда этого не показывал.
Сейчас в душе парня было смятение. Его как-будто разрывало на кусочки. С одной стороны он хочет сказать: «Стой, Рукия! Подожди!» А с другой стороны, разве это не то, что он хотел?! Жить нормальной жизнью?!
- Рукия…
Та только мрачно кивнула головой.
- Значит, настало время прощаться…
- Да…
Рукия немного нахмурила брови, но потом встала «руки в боки» и с ухмылкой произнесла:
- Если ты не можешь видеть меня, это еще не значит, что я не могу видеть тебя.
- Да… – только и выдавил парень.
Рукия приулыбнулась. Но, то была улыбка, скрывающая за собой горечь. И Ичиго это знал. За то время, пока Ичиго работал вместе с Рукией, парень уже довольно хорошо знал девушку и теперь читал ее, как открытую книгу.
Куросаки уже было открыл рот, чтобы сказать что-то важное, но девушки уже и след простыл.
Нет, когда она исчезнет, никто ее не забудет. И он будет помнить, и печалиться, сам не зная, отчего.

Глава 1.
Ичиго Куросаки

- Еще только первый день, – думал про себя Ичиго, – как я потерял реацу, но мне уже сейчас все кажется ненастоящим, фальшивым! Исида, Чад и даже Иноуэ каждый раз выбегают из школы и ловят «Пустых». А я сижу. Сижу, потому что ничем не могу им помочь.
Ичиго остановился на момент: он почувствовал, что ему чего-то не хватает. Но вскоре выбросил эту мысль из головы и поторопился в школу.
Ичиго прошел к центру школьной площадке, где его остановил женский голос:
-Куросаки-кууун!
Ичиго увидел бегущую к нему рыжую одноклассницу.
- Иноуэ?
Иноуэ Орихиме побежала к нему навстречу и вдруг посередине пути остановилась.
Ичиго с интересом посмотрел на девушку:
- Иноуэ, что там?
Иноуэ ощетинилась, начала махать руками, типа: «Здесь ничего нет». И убежала обратно. Ичиго уставился на место, куда только что смотрела его одноклассница, смотрел туда долгих три секунды, но ничего нового для себя не открыл и прошел к зданию школы.

***

Рукия Кучики

- Может быть, он все-таки меня заметит? – думала шинигами, несясь по людным улицам Каракуры по направлению к школе.
Она стрелой влетела в школьный двор, не обратив внимания на хмурящуюся Тацки, приветствующих ее Кейго и Мидзуиро, недовольного чем-то Исиду. Шинигами побежала в направлении Ичиго и остановилась, не дойдя до него три шага.
Рукия отчетливо видела, как Иноуэ побежала к Куросаки, как девушка на нее уставилась. Шинигами перевела взгляд на парня и почувствовала какую-то грусть. Он ведь так близко, но с ним даже не поговорить…Ты так близко и так далеко. Теперь Рукия понимала значение этих слов.
Но вдруг Ичиго посмотрел Рукии в глаза. Смотрел долгих 3 секунды, длиною в вечность. Но потом рыжеволосый отвернулся и ушел, оставив девушку наедине с собой.

Глава 2. 6 дней, 7 дней
Иноуэ Орихиме

Иноуэ постучалась в дверь.
- Заходи! – пригласил вовнутрь ее старый знакомый.
Иноуэ прошла в квартиру, закрыв за собой дверь, и сразу, не обращая никакого внимания на обстановку вокруг, сразу все высказала другу, как есть:
- Исида, я знаю, что могу доверять тебе. Можно с тобой поговорить?
- Конечно! Проходи!
Не смотря на то, что на улице было уже довольно темно, Исида не упрекнул (и у него даже в мыслях не было упрекнуть) Иноуэ в том, что в такое время она одна ходит по улице. Ведь он знал, насколько же сильной стала Иноуэ, в то время, пока Ичиго не может ничего сделать.
Квартира у Исиды была довольно просторная, но не было много комнат. Огромная гостиная – вот, что внушало просторность. А далее только две спальных комнаты и кухня. Кругом стояли разные антикварные ценности, и Иноуэ сделала вывод о том, что их явно не купили, а подарили. Но сейчас девушка не стала рассматривать все пристально, она бы с радостью на все это в другое время, поспрашивала бы, откуда привезено, да настроение было не то.
Урюю освободил проход, чтобы Иноуэ прошла вперед. Девушка оказалась в гостиной.
- Иноуэ, о чем ты хотела поговорить? – спросил Исида, усаживая девушку на кресло, и усаживаясь напротив.
Разумеется, Иноуэ не хотела врать другу, но, раз такая ситуация, то можно было позволить себе такую роскошь раз в жизни, как умолчать про некоторые подробности и добавить что-то от себя.
- Исида-кун, – негромко начала Иноуэ, теребя пальцами складки юбки. – Как ты знаешь, у нас с Ичиго дома недалеко друг от друга (Исида кивнул, но тема разговора ему не понравилась), и каждый раз, когда я иду из школы домой, я иду через его улицу и дом. Ну (и здесь началось явное добавление от себя, т.и.и. «отсебятина»), у меня в последнее время просто много дел и я сижу очень много времени у Тацки-тян, поэтому прихожу домой почти ночью. И, с тех пор, когда мы видели Кучики-сан во дворе, я уже шесть ночей подряд прохожу мимо окон Ичиго и вижу ее, сидящей на подоконнике. Она говорит ему что-то, я вижу, что у нее шевелятся губы, но Курасаки-кун ее, конечно же, не может ее, ни почувствовать, ни услышать, так он еще и спит! Кучики-сан видимо знает это, но все равно что-то говорит.
- И что такого?
- Я думаю, что нам не стоит говорить об этом. Иначе ему будет больно. Подумай, Исида-кун! – Иноуэ посмотрела на парня молящими глазами. – Что будет с Куросаки-куном, если он узнает, что Кучики-сан приходит к нему, а он даже не может с ней поговорить! К тому же, он ведь сам сказал, что хочет обычной жизни. Я ему не верю. И ты, конечно, тоже, Исида-кун. Но, пожалуйста, не говори ему.
Исида заметил, что Иноуэ чересчур эмоционально говорила об Ичиго и ему это не нравилось. Но что ему сказать Иноуэ?!
Девушка ожидала, что на нее сейчас обрушится град вопросов: «А почему? А зачем?», но Исида лишь поправил очки и сказал:
- Хорошо.
Иноуэ изумленно улыбнулась и подумала:
- Дареному коню в зубы не смотрят, и Исиде тоже.
Иноуэ поморщилась, как только посмотрела на зубы Исиды.
Девушка встала, поблагодарила за беседу и прошла в коридор. Исида любезно открыл ей входную дверь. Иноуэ уже заступила одной ногой за порог, однако повернулась к Урюю и сказала, поклонившись:
- Спасибо.
- Не за что. Обращайся!
Иноуэ вдруг улыбнулась:
- И еще кое-что…
- Да?!
- Почисти зубы, Исида-кун!!!
Орихиме выскочила за дверь и побежала вниз по лестнице, а Исида полетел в ванную, чтобы посмотреться в зеркало:
- Ох, и вправду. Пора к стоматологу.

***

Рукия Кучики

Миниатюрная девушка устроилась на ледяном подоконнике. Из окна дул холодный ветер, и поэтому в комнате было ужасно холодно.
Шинигами посмотрела на спящего на кровати парня, слезла с подоконника и решительно подошла к нему.
- Ичиго, ты как обычно…спишь без задних ног…
Рукия приулыбнулась и протянула свою ледяную руку ко лбу Куросаки. Он был таким горячим, что девушка сразу отдернула руку назад и принялась на нее дуть. Но тут Рукия заметила движение: Ичиго неосознанно повернулся в ее сторону и пододвинулся к ней поближе, хоть и спал до сих пор.
- Может, он меня все-таки чувствует, – с надеждой произнесла Кучики.
Рукия пододвинула к кровати стул, стоящий рядом, и села на него. Девушка начала монолог, при этом ни на секунду не отводя от парня взгляда:
- А, знаешь, Ичиго, я все-таки скучаю по тебе. И Общество Душ без тебя уже не то. Никто не задерет моего брата, никто не нарушает вековые устоявшиеся правила, не над кем постебаться, не с кем пошутить. Я хочу, чтобы ты вернулся, а то Абарай уже задолбал!
Я прихожу к тебе ночью уже в 7 раз. Конечно, ты меня не видишь, не слышишь, не чувствуешь, но я надеюсь на обратное…
Знаешь, только сейчас, когда я с тобой не могу нормально поговорить, я вдруг поняла, что все время полагалась на твою силу и на то, что ты выручишь в трудный момент. Но теперь я хочу сказать тебе: спасибо!
Если бы ты не потерял реацу, то у меня не было бы стимула идти вперед. Теперь я буду усердно тренироваться, чтобы, когда ты возвратил свою силу, ты бы увидел, на что способна я.
Спасибо, спасибо тебе, Ичиго! Спасибо за то, что ты был моим другом! Теперь настало время и мне что-нибудь сделать!
Спасибо…
С этими словами девушка махнула на прощание ошпаренной рукой, подошла к окну, затем еще раз взглянула на Ичиго. Не без сожаления, прыгнула вниз.
Пока, Ичиго!

***

Бьякуа Кучики

В Обществе Душ.
Бьякуа спокойно закрывал за собой створки седзи и выдохнул с облегчением, так как с бумажной работой уже покончено.
Капитан шестого отряда, Кучики Бьякуа, до конца месяца теперь свободен. И он мудро поступил, предпочтя целому месяцу неполной работы всего один день полной. И сейчас, он без капли сомнений двинулся к себе в усадьбу.
На улице было темно. Лил дождь, не предвещая ничего хорошего.
Бьякуа осталось спуститься вниз по лестнице и пройти по улице налево, чтобы попасть в свой дом. Однако все его размышления прервал еле слышный звук.
С таким звуком Кучики – младшая ступала своими сандалиями по ступеням лестницы.
Когда Рукия наконец-то поднялась и их с Бьякуа разделяло всего каких-то пара метров, девушка вдруг пала на колени, и, держа свой меч перед собой в двух руках, она сказала:
- Нии-сама, помоги мне освоить Банкай!

***

Ичиго Куросаки

Ичиго проснулся, сам не понимая, отчего.
Он медленно встал. В голове его только и вертелось слово «спасибо».
Куросаки медленно встал с кровати. Он пощупал свой лоб:
- Эй, …да он холодный! А обычно – теплый…
Куросаки непонимающе высунулся в окно. Он посмотрел направо: там был столб, на котором некогда красовалась Кучики. Тогда на фоне была огромная луна. Сейчас пейзаж был слегка не дополнен – ключевой фигуры не было видно. И в том не было вины самого пейзажа. Виноват был его нечаянный зритель.
- Почему я проснулся? – задал себе вслух вопрос Ичиго, ложась в очередной раз в кровать.

Глава 3. 2 месяца с хвостиком
Иноуэ Орихиме

- Ну же, Исида, отвечай, – молила Иноуэ, держа в правой руке у уха телефон, а левой нервно выбивая ритм пальцами по столу.
- Да. Это Урюю Исида.
- Исида-кун!
- Что случилось, Иноуэ?
- Я не знаю, что случилось, но я больше не чувствую реацу Кучики-сан и нигде ее не вижу. К Куросаки-куну она уже не приходит более 2 месяцев! Я не знаю, почему, но у меня дурные предчувствия…
- Я думаю, что Кучики-сан, скорее всего, вернулась в Общество Душ.
- Да, я тоже об этом подумала.
- Но теперь нам придется позаботиться о безопасности Куросаки-куна.
- Да.
- Спасибо, что сообщила, Иноуэ.
- Да.
Орихиме сбросила звонок. Мимо проходил Ичиго.
- Куросаки-кун…
- Да, привет, Иноуэ.
- Не мог бы ты меня проводить сегодня до дома?
- Ну да…
Конечно, после того, как Кучики ушла в Общество Душ, Иноуэ решила для себя, что она тоже имеет право на место под солнцем. Но сейчас девушка сама себя уверяла в том, что она позвала Куросаки проводить ее, чтобы просто быть рядом и помочь если что.

***

Кучики Бьякуа

- Ты не имеешь право на отдых, – со спокойным выражением лица сказал Бьякуа сестре.
- Я больше не-не…
Рукия задыхалась, и ее руки на рукояти меча уже тряслись от усталости. Сама шинигами выглядела довольно потрепанной, и состояние одежды было уже неудовлетворительное.
- Рукия, ты сама меня просила, – как будто не замечая состояния сестры, сказал Бьякуа.
- Я очень уст…
- Не смей мне ничего говорить…
И снова этот надменный голос. Но Рукии было все равно. Самое главное сейчас – достичь Банкая, а то против сильного соперника у нее нет шансов.
Все Общество Душ сейчас тренировалось без устали. Были возобновлены работы по восстановлению Серейтея после очередного нападения Айдзена. Все лейтенанты активно участвовали в работах, не забывая про свою собственную, ведь кому-то надо писать отчеты о выполнении поставленных заданий. Даже лейтенанту 10 отряда, Матсумото Рангику, было уже не до выпивки. Перед капитаном 1 отряда, Генрюсаем Ямамото, стояла очень трудная задача: необходимо было заполнить «дырки». Критическая нехватка капитанов и лейтенантов сказывается на скорости выполнения восстановительных работ, и поэтому эта задача требовала срочного решения.
Бьякуа тренировал сестру уже более двух месяцев, и параллельно тренировался сам. Шинигами уже давно заметил, что навыки Рукии владения мечом намного улучшились. Об уникальных способностях Рукии применять кидо Кучики-старший знал, и потому запретил во время боев использовать его, чтобы сестра обучалась владению меча.
Способ, который Бьякуа придумал, был прост: он просто должен оставить Рукию без сил, и это облегчит переход во внутренний мир. Но, не смотря на силу мужчины, он никак не мог выполнить поставленную перед собой задачу. Он не мог понять одного: почему же у Рукии еще есть силы, чтобы сражаться? Раньше бы она не выдержала и двух минут, а теперь…
По лицу уставшей шинигами было видно, что она уже на исходе, однако девушка усердно продолжала уклоняться от атак брата.

Глава 4. 2, 5 месяца
На вечернем небе уже начали появляться звезды, в то время, как Ичиго и Иноуэ подходили к дому девушки. Почему так поздно? Ичиго решил заскочить к Чаду, а Иноуэ заскочила к Тацки. И сейчас «парочка» уже подходила к дому Иноуэ.
- Спасибо тебе, Куросаки-кун! – немного смутившись, промямлила девушка.
- Да не за что.
- А знаешь, я…
Иноуэ запнулась и уставилась куда-то вдаль. Ичиго удивленно на нее посмотрел, но девушка не отводила взгляда. Ее карие глаза сейчас стали, как две стекляшки.
Ичиго все понял: «пустой».
Когда он бросился в другую сторону, было уже слишком поздно. Какая-то неведомая сила отнесла Ичиго в стену дома.
- Иноуэ,… – шепнул Ичиго, теряя сознание, – я не могу тебя защитить…я слабак…
Ичиго даже и не догадывался, что в тот момент, когда он упал без сознания, в Обществе Душ без сил упала Рукия.
Девушка закрыла рот руками, чтобы не закричать. Теперь уже некому ее спасти: Чад на заработках, Исида уехал куда-то с отцом. Урахара и Йоруичи думают, что с «пустым» разберутся шинигами, а шинигами думают, что со всем разберутся Урахара и Йоруичи.
- Тсубаки, – прошептала Иноуэ.
Из зеленой заколки с ромашками вырвался один лепесток, затем, превратившись в яркий луч света, он полетел в направлении «пустого», но в итоге отлетел и опять оказался в заколке.
Тогда голос внутри Иноуэ сказал ей:
- Используй нас всех…
- Сюнъо, – прошептала девушка.
Иноуэ сняла заколки и кинула их в «пустого».
- Иноуэ, – снова прошептал голос, – скажи, щит 6 несушествующих миров…
- Щит шести несуществующих миров! – крикнула Иноуэ.
Заколки тихо брякнулись об асфальт и рассыпались на шесть лепестков, которые окружили «пустого». Монстр взвыл.
Иноуэ закрыла руками уши и легла на асфальт. Потом столп пыли, и все исчезло. Заколки вернулись на свое место.
Иноуэ обрадовалась новой силе и подбежала к Ичиго:
- Куросаки-кун!
- Иноуэ?
- Куросаки-кун…
Орихиме обиженно уставилась на Ичиго. Он только что очнулся, а, значит, ничего не видел. А Ичиго от этого взляда сделалось как-то не по себе и он только повел руками.
- Ладно, с тобой все хорошо, – пробурчала Иноуэ.

***

Кучики Бьякуа

Бьякуа раздражался все больше и больше. Кучики до сих пор на ногах!
Тут он начинает говорить:
- Сенбонзакура Каг…
Его оборвал, влетевший в комнату тренировок, Абарай:
- Кучики-тайчо! Доклад! Ичиго Куросаки упал без сил!
Бьякуа бросил взгляд на сестру, и его глаза невольно расширились: Рукия упала без сил.
Капитан махнул Ренджи рукой, чтобы он убрался, а про себя подумал:
- Так вот что значит эта связь между человеком и шинигами, который подарил ему эту силу…

Из задумчивости его вывел осторожный голосок.
- Нии-сама, Вы чем-то встревожены?
Встревожен?
- Почему ты так решила?
- Вы вот уже полчаса держите чашку у губ, – честно ответили ему.

Когда-то первым, что привлекло главу клана Кучики в безродном руконгайце, были честность и смелость. В контраст предыдущему лейтенанту, чопорному, но всё же утончённо-изысканному, вежливому и во всём согласному с капитаном, Абараи Ренджи казался сначала нахальным упрямцем с несходящей с уст улыбкой. Бьякуя злился, поджимал губы, сдерживаясь от яростного окрика – не пристало главе великого клана столь явно выказывать эмоции, – но не мог не признать, что в отряде теперь чувствует себя в безопасности и уюте. Потому что красноволосый лейтенант не умел лгать.
Потом Кучики готов был простить ему почти всё: от резковатой прямоты речи и поначалу заляпанных кляксами отчётов до намеренного противления капитану и отказу подчиняться прямому приказу. Он стал задерживаться в отряде дольше, длиннее стали тренировки с лейтенантом, и уже не за горами было бы назначение на капитана, особенно в свете недваних событий, если бы не собственное отчаянное нежелание Ренджи уходить из отряда.
Абараи, наверное, смог бы развеселить и мёртвого, если бы умершие в Сейретее не уносились чёрным пеплом в синеву небес. По крайней мере, когда он поскальзывался на тряпке, брошенной кем-то из офицеров («Простите Ренджи-сан! Сейчас уберу!»), и ронял Самые Важные Документы, Бьякуе хотелось рассмеяться, разумеется, прикрыв рот ладонью и очень-очень тихо. Но и этого он себе позволить не мог.
Зато с самого первого боя курантов на Новый год в древнем городе Москва заснеженной России он мог целоваться со своим лей… с Ренджи. Кучики навечно запомнил ту минуту: пальцы Ренджи на затылке, ладони Ренджи на плечах, тёплые по-детски чуть мягкие губы Ренджи на своих устах, трепещущие льдисто-белые снежинки на жёстковатых чёрных ресницах Ренджи и язык Ренджи, властный, ласковый, возбуждающий.
Это был едва ли не первый раз на памяти Бьякуи, когда такое первое свидание оказалось действительно свиданием и не подразумевало под собой никакой пошлой подоплёки.
Потом Ренджи стал капитаном, и у них обоих была уйма времени, чтобы в одиночку переосмыслить всё, что было сказано и подумано. Сам Кучики до полвторого ночи засиживался за документами, а Абараи, едва появившись в Сейретее, уматывал обратно, на грунт, и, бывало, за день открывал Сенкаймон семь-восемь раз, в конце концов достигнув виртуозности, о чём как-то раз за чашечкой чая в обеденный перерыв не применул рассказать Укитаке-тайчо.
Однажды поздней ночью на общем собрании, где отсутствовали лишь отправившиеся на грунт Второй и Пятый отряды, Ямамото-со-тайчо торжественно сообщил об окончании реконструкционных работ и назначил следующие три дня выходными, Кучики Бьякуя внезапно вспомнил о Ренджи. В череде несконачемых рутинных дней, по горло загруженный отрядными делами, решавший еще и клановые вопросы, он лишь ночью, засыпая, за миг до того, как голова касалась подушки и сознание выключалось, точно вживую, видел перед глазами несносного непримиримого улыбчивого руконгайца. И засыпал с улыбкой на лице.
Сейчас он неожиданно понял, что завтра, когда и если Абараи появится в Сейретее, можно будет встретить его у Сенкаймона или зайти в Пятый отряд – там будет безлюдно, никого, кроме пары младших офицеров, вынужденных охранять отряд и, если она не уйдёт в Десятый, как, он слышал мимоходом от Рукии, собиралась, Хинамори Момо. Бьякуя едва заметно улыбнулся, и, заметив удивлённый взгляд Укитаке, чуть покачал головой. Нет, что вы, совсем ничего. Всего лишь завтра он увидит Ренджи. Ничего особенного.
Он проснулся в то утро совершенно свежий и бодрый, точно и не было месяцев измождающих работ. Почти улыбнулся Рукии, вовремя одёрнул себя от того, чтобы не сорвать яркий мак с клумбы.
Абараи не явился и к вечеру, и Кучики полунамёком спросил со-тайчо, почему.
Из-за слишком частого открытия Сенкаймона капитан Пятого отряда пока не в состоянии покинуть мир Живых, но, если кто-нибудь захотел бы проведать его, было бы совсем неплохо, и для немного замешкавшегося Бьякуи открыли потайные Врата. Отказываться было невежливо, да он и не хотел, но стал бы – не подобает главе клана Кучики заботиться о каком-то там руконгайце. Позаботился уже, хватит. Теперь на женщин и не смотрит.

Небо в мире Живых было чистое, ясное, тёмно-синее – почти ночь – с россыпью ярко сияющих маленьких звёзд. Какая-то ночная птица на водосточной трубе запела весело и звонко, и с дерева ей вторила другая. Пели они слаженно, словно подстраиваясь друг под друга.
Урахара Киске, смотревший на капитана Шестого блестящими пьяными глазами, длинно и витиевато заметил, что «такой красотке одной гулять по улицам нехорошо» и «девушка, не хотите с нами?», но всё же, не прекращая пространной непонятной речи припомнил «господина Нахлебника, который звёздами любуется с какого-то моста».
Бьякуя ещё с одной из крыш приметил высокую фигуру недалеко от единственного неяркого фонаря, освещавшего высокий мост через каракурскую речку. Абараи стоял, облокотившись о медные перила моста, и, казалось, собирался всю ночь провести вот так, глядя на воду. Кучики негромко окликнул его, но бывший лейтенант, верно, не услышал, и Бьякуя подошёл ближе.
Глаза Абараи были закрыты. Он очнулся лишь от прикосновения прохладной руки ко лбу, сонно всмотрелся, улыбнулся, обернулся, притянув Бьякую к себе, положил голову ему на плечо и, видимо, вздумал вновь уснуть.
- Ренджи, – тихо позвал он тогда. – Ренджи.
- Я тебя люблю, – отозвался усталый красноволосый шинигами. – Люблю. О-очень…
- Люблю, – шепнул глава клана Кучики ему на ухо, – люблю… Когда вы в последний раз спали, Абараи-тайчо?
- Сегодня утром, Кучики-тайчо. Я засмотрелся на пейзаж. Тёмные воды мне напомнили цвет Ваших глаз, а мелкие волны, омывающие во-он ту статую девушки – то, как шёлк юкаты, сползая, оголяет Ваши плечи…
- Да Вы поэт, Абараи-тайчо, – удивлённо заметил аристократ.
- Жаль, это не боевое качество, – грустно вздохнул шинигами.
И они оба рассмеялись. Ренджи – заливисто, Бьякуя – тихо.
Потом они гуляли по ночной Каракуре, считали звёзды на небе и целовались под маленькими небесными светлячками, смеялись нежно и тихо и вновь целовались. И губы Ренджи, и руки Ренджи, и тело Ренджи – ах, не забыть!
Эта ночь – он чувствовал себя целомудренной девой, и понял вдруг, что и без глубоких телесных услад, речами ли, обжигая дыханием ухо, и нежными, нежными нехитрыми ласками – пальцы в волосах и ладонями по спине и груди, поцелуи, как бабочки, по лицу – счастье. Он сам дарил наслаждение, зарываясь пальцами в алые пряди и целуя, так долго целуя!..
Он заснул в сильных крепких объятиях на груди Ренджи, с беззаботной улыбкой на губах.

- Нии-сама, ещё чаю?
- Нет, спасибо. Рукия, ты сегодня не видела Ренджи?
- Простите, нии-сама, я совсем забыла, он обещал появиться к вечеру. Задание на грунте.
- В Каракуре?
- Да. С Ичиго.
Бьякуя недовольно отставил чашку.
- Куда Вы, нии-сама?
- В генсей.

Ренджи не мог понять, почему, но с ним было невероятно удобно спать. Уютно и вообще спокойно. Матсумото – сама потом призналась – хотела подушутить над Абараи, подарив на День Рождения его, а вышло вот что.
Что вышло-то?
Лейтенант доблестного Шестого отряда под командованием не менее доблестного Кучики Бьякуи не мог заснуть без миниаютрной шуточной плюшевой копии своего капитана.
Сумасшествие! Помешательство!
Вполне возможно.
Но каждый вечер Абараи засыпал, стискивая в объятиях мягкую игрушку, и снились ему только приятные добрые сны о самоделающихся отчётах, самых сильных банкаях, шумных празднествах и почему-то – с завидной регулярностью – посиделках с капитаном за чаем.
Однажды чай был розовый – по цвету – с красными лепестками сакуры.
Вообще, Ренджи в последнее время частенько снился капитан. То он почти улыбался – Абараи просыпался на этом моменте, – то рассказывал сказки – лейтенант просыпался, не дослушав, – то расчёсывал Ренджи волосы и заплетал в косу – и Абараи опять просыпался, когда причёска была вот-вот-уже-почти готова.
По пробуждении лейтенант помнил лишь, что снилось ему приятное и хорошее, поэтому прятал плюшевого капитана под подушкой и выбрасывать не собирался. Стирал специальным порошком, чтобы игрушка не потеряла цвет и не износилась…
Плюшевый капитан благотворно влиял на отношения с капитаном настоящим: всякий раз, когда лейтенант собирался высказать Кучики всё, что о нём думает, перед мысленным взором Ренджи представала мягкая игрушка, и желание спорить и злиться пропадало само собой. Взгляд лейтенанта теплел и добрел, руки опускались, и он очень ласково смотрел на капитана.
В общем, всё бы ничего, да только…

Бьякуя привык отчитывать Ренджи холодным спокойным голосом и привык с безразличным выражением лица сносить обычные полыхающие яростью волны реяцу и гневные взгляд, а порой и речи лейтенанта. Кучики даже не делал ему выговора, когда Абараи хватался за гарду занпакто – меч всегда оставался в ножнах, насколько бы не был рассержен лейтенант.
Поэтому, когда однажды в ответ на будничный упрёк в нерасторопности Ренджи вдруг потеплел взглядом и глупо заулыбался, капитан… удивился. Но не стал заострять внимания. На следующий день всё повторилось с точностью до взгляда, разве что улыбался Абараи смелее, да в глазах появилось что-то, о чём Бьякуя знать не желал.
Знать было нужно хотя бы для того, чтобы представлять, в какие дебри умозаключений на этот раз занесло лейтенанта его самосознание. Поэтому капитан Кучики как-то вечерком, прочитав наизусть официальный Устав Готей-13 и ещё раз убедившись, что в нём и слова не сказано о том, где можно и нельзя ходить капитанам по ночам, бесшумно и незаметно проник на вверенную территорию, то бишь в казармы.
Ему повезло: Абараи, наивный парень, всегда оставлял сёдзи распахнутыми, и не думая, что кому-либо взбредёт ночью лезть в покои лейтенанта.
Бьякуя осторожно вошёл в комнату и остановился, всматриваясь в полумрак. Закрыл глаза, сосчитал до десяти и вновь открыл их. Картинка не изменилась: Ренджи, на которого так удачно падал свет луны из окна, покойно посапывал, свернувшись клубком, как большой полосатый зверь, сминая в крепких мужских объятиях маленькую мягкую игрушку.
Оправившись от удивления, Кучики подошёл ближе, вслушиваясь в каждый свой шаг: кто знает, насколько чуток сон Абараи? Склонившись над лейтенантом, Бьякуя заметил, что у плюшевой куклы чёрные волосы, какая-то белая заколка в волосах, белый шарфик и напонятные узоры на руках. Похожие на белые наручи. Понимание медленно вползло в недовольное полуночными шествиями по отряду сознание главы рода Кучики.
Ренджи зевнул. Бьякуя замер. Лейтенант зевнул шире и нахмурился. Вполне осмысленно произнёс во сне:
- Капитан Кучики.
Капитан с каким-то отстранённым любопытством наблюдал, как Абараи, словно почувствовав его присутствие, резко повернулся и упёрся лбом в ногу Бьякуи. Нахмурился больше и, отпустив игрушку, обеими руками схватил капитана за щиколотку. Кучики мужественно молчал. Обстановка в комнате накалялась. Запахло вишней и зверьём.
Ни через минуту, ни через полчаса Ренджи не проснулся. Всё так же продолжал обнимать ногу капитана, разве что не хмурился, а улыбался.
Бьякуя задумчиво и уже вполне спокойно смотрел на лейтенанта. Можно было пнуть его ногой, вырваться из хватки, высмеять. Но в чём он виноват, Абараи? Ну, спит с игрушечным мягким капитаном, словно младенец с плюшевым мишкой. Так ведь спит – не шляется где попало, не нарушает Устав и прочие законы, не позорит отряд и капитана, не строит коварные планы по захвату Готей-13.
Бьякуя поморщился. Лейтенант по пробуждении наверняка поинтересуется, что это тут забыл капитан Кучики. Бьякуя мог сказать: ежемесячная проверка, ты настолько невнимателен, что не замечал, как капитан каждый месяц по казармам бродит? Позор. Или: почувствовал всплеск твоей реяцу, решил проверить… Или: ежемесячная проверка, чуткий у тебя сон, Ренджи, но пустых не за ноги хватают, за ноги их не убить.
Бьякуя не мог припомнить, когда в последний раз лгал подчинённым. Никогда? Нарушать установившийся порядок не хотелось… Быть честным с самим собой: не хотелось врать именно Ренджи. Простодушный. Кучики вздохнул и ещё раз поморщился. Абараи поверит ему, обязательно поверит. Как верил каждому слову капитана – лейтенант и должен быть таким.
Ренджи всё спал, улыбаясь и уткнувшись носом в ногу Кучики. Наклонившись, Бьякуя попытался осторожно разжать объятия Абараи. Лейтенант неожиданно схватил капитана за руку и потянул к себе. Сопротивляться спящей туше, тело которой, кажется, состояло из одних мускулов, было нецелесообразно.
Приземлился Бьякуя довольно мягко – на Ренджи. Абараи заворчал, как медвежонок, крепко обнял капитана и продолжил спокойно спать, уткнувшись носом ему в макушку. Кучики пожалел о том, что не захотел одеть кенсейкан и пришёл в лёгких домашних одеждах. Будто специально выбирал. Объятия Абараи были поистине железными, и без кидо их было никак не разжать. Бьякуя вздохнул, повернулся поудобнее, высвободил одну руку – лейтенант возмущённо засопел – и принялся ждать.
Кучики не помнил, но совсем скоро он заснул, убаюканный приятно окутавшей тёплой реяцу, объятиями Ренджи и мерным дыханием Абараи, сжимая в руке шарф игрушечного капитана.

Абараи проснулся ранним утром, будто от какого-то толчка. Машинально хотел сжать в руках игрушечного капитана, но обнял лишь…
- Лейтенант, хватит меня душить.
- К-капитан Кучики, вы… живой…
- Ты предпочёл бы меня мёртвым…
- Капитан Кучики!
- … или в виде игрушки?
Ренджи замолчал. Собирался, наверное, оправдываться, но вдруг нахмурился. Наверняка хотел спросить: «Как вы вообще здесь оказались, капитан?».
- А можно так каждую ночь? – услышал Бьякуя неуверенный несмелый голос.
Бьякуя поднял брови.
- Можно спать с вами каждую ночь? – если бы это был не Абараи, валялись бы ратерзанные части тела лейтенанта по всей комнате, медленно улетучиваясь, а капитан продолжил бы спокойно спать.
Но это был Ренджи, Ренджи, который сейчас смотрел на него изумительно наивным серьёзным сонным взглядом и ничего, кроме «спать» не подразумевал. Именно поэтому…
- С одним условием, Ренджи.
Лейтенант, помедлив, кивнул.
- Ты выбросишь эту игрушку.
- Но, капитан!
- Сейчас же.

Ренджи и Бьякуя очень удивились бы, если бы узнали, что ни один офицер шестого отряда не был удивлён тому, что на ночь капитан и лейтенант остаются вместе. С ними всё было ясно едва ли не самого начала, не так ли?
 

А лес стучал, бренчал, барабанил. И танцевали гибкие ветки, листья и птички с тёмными крылышками, зайцы хрустели листьями и корой в такт. Белка-летяга прыгнула высоко, развернулась в воздухе и приземлилась на ветку.
Старое покрывало на молодой траве, на зелёных иголках с высокой сосны; дерево закрывало солнце частой рыболовной сетью.
- Тайчо!
Черноволосый шинигами, будто очнувшись, моргнул удивлённо, повернул голову. Крик разрушил очарование момента.
Высокий загорелый наглец с затейливыми узорами по телу, одетый в одни хакама, прятал что-то в сомкнутых ладонях.
- Фукутайчо? – голос его невольно звучал тише.
Маленькое чешуйчатое существо в цвет сосновых игл, с двумя перепончатыми крыльями и шестью ящериными лапами, с узкой головой, украшенной сложенным алым гребнем, тянувшимся от носа к спине, с длинным гибким хвостом, заканчивавшимся выростом, похожим на сложенный веер, с чёрными бусинками-глазами, недовольно испуганно смотрело на капитана. Лейтенант держал существо осторожно, крепко, сжав хрупкие крылья и зубастую пасть.
- Кто это?
Наглец пожал плечами, весело улыбаясь.
- Поймал его у реки.
Существо взбрыкнуло всеми лапами, дёрнуло крыльями, когда его осторожно опустили на белоснежные узкие ладони. Вдруг надуло щёки и выдохнуло струю горячего пара. От неожиданности черноволосый шинигами отпустил существо, и оно, метнувшись в сторону, пропало в листве ближайшего кустарника.
- Обожглись?
Капитан, конечно, вспомнил несколько лечебных заклинаний и собирался произнести, но забыл их в тот миг, когда ладони коснулось прохладное дуновение.
Губы наглеца сомкнулись на указательном пальце черноволосого шинигами.
- Ренджи… – тон капитан выбрал предостерегающий, но был словно сбит чем-то и вышло совсем не так, как хотелось.
- Не мешайте, – ласково произнёс Ренджи, совершенно нечаянно коснувшись языком пальца капитана.
Лесное чешуйчатое существо, убедившись, что никто больше не собирается его ловить и грубо сжимать, улетело к реке, намереваясь полакомиться стрекозами.
А лес ворковал, щебетал, свистел. Нежно, ласково, трепетно. И разноцветные птицы кружились в танцах, лисицы бегали наперегонки, а маленькие пушистые ушастые комочки играли в чехарду под присмотром папы-зайца.
Пальцы черноволосого шинигами путали длинные красные тёмные волосы Ренджи, порванная резинка валялась на траве. Тонкие губы припухли от поцелуев, бледные щёки украсил румянец, но в грудь лейтенанту упёрлась обманчиво хрупкая ладонь.
- Зачем?
- Потому что я люблю Вас.
На несколько долгих секунд замер Ренджи. Сердце его билось громко, глухо. И замешкался наглец, когда почувствовал на губах лёгкое прикосновение.
Что было потом?
Лес сдвинул ветви, посеял вокруг ядовитые грибы, закрыл кустами полуобнажённые тела, как скрывал всякую тайну, порученную ему.
 

Гладить, несильно надавливая, чужую спину и плечи. Прихватывать губами ухо, шептать какую-то чушь, ерунду. Неосторожно кусать шею – очень нежно.
Чужие пальцы зарываются в волосы, прижимают голову к груди. Смотреть снизу вверх диким звериным взглядом в ясные глаза цвета небесной синевы. Заставить тонкие губы покраснеть от поцелуев, бледные щёки алеть румянцем. Волосы нежные, тонкие, мягкие, не то что собственные – жесткие, толстые, солома, не-пу-та-ю-щи-е-ся.
Тонкие длинные пальцы с силой сжимают плечи, ногти оставляют ямки на коже.
- Кира… Ки-ира-а… – низким завораживающим голосом.
Взгляд хрупкий, пронзительный, ласковый. Как неразумному ребёнку, большому любимому псу, неуклюжему медведю, не другу, но уже…
- Ренджи-ренджи, – хочется ласково, сильно. – Абараи-сан.
- Изуру-фукутайчо.
Поцеловать складку меж бровей. Просить прощения носом в чужой живот.
- Н-н-н-ха-а!..
Слушать вздохи, мычание, едва не всхлипы, скользя языком по влажной твёрдой плоти. Сжать губами, заставляя содрогнуться вем телом, толкнуться навстречу. Чужие глаза, затянутые поволокой, томные, затуманенные. Приоткрытый рот, губы припухли.
Целоваться, целоваться до умопомрачения.
Укладывать на спину, раздвигать чужие ноги. Пальцы влажные; масло пахнет яблоками. Смотрит нетерпеливо, томно.
Не выдержит.
Ворваться грубо, сильно, сразу почти на всю длину. Раскрывает рот не в крике – во вздохе. Безумная погоня потных тел, масло, кажется, пахнет всё сильнее. Переплетение рук, закушенное запястье, на чужой спине ладонь, и под ней непрерывно бьётся, распаляя желание, гулкое быстрое сердце.
Толчки глубже, сильнее, руки обнимают чужое тело.
Сжимает, и желание хлещет упругой волной. Сам выплёскивается фонтаном на животы.

После душа найти чистого, на чистом белье спящего, с разметавшимися короткими волосами, трепещущими ресницами. Лицо спокойно, вся поза – расслабленность и доверие. Одеяло сползло.
Забраться в постель осторожно, боясь потревожить. Лечь рядом, близко, ближе, обнять одной рукой. Поворачивается, смотрит сонно, утыкается носом в гудь и засыпает. До утра.
 

В одну реку не войти дважды.

Ренджи смотрел на Рукию и не мог понять. Не хотел понимать, не хотел принимать, был слишком нерешителен, неуверен в себе. Не посмел сказать: «Останься!», и мысли его все были заняты ею одной – маленькой, хрупкой, любимой.
Бьякуя молча прошёл мимо, сочтя малчишку очередным зарвавшимся юнцом. Обдал ледяным порывом реяцу, тяжёлым, чтобы свалился с ног, чтобы показать, насколько и как превосходит в силе.
Мальчишка задрожал, но выстоял; вспыхнул отстранённый интерес. Впрочем, быстро угас: не дело Кучики долго раздумывать о безродных руконгайцах. Нужно было править кланом, руководить отрядом и в оставшееся время следить за тем, чтобы названная сестра не чувствовала себя слишком неуютно.

В одну реку не войти дважды.

Бьякуя вспомнил о том, кого принял на должность лейтенанта, несколько дней спустя назначения. Вспомнил, когда впервые увидел Абараи Ренджи, но не придал этому особого значения. Глава клана Кучики справедливо полагал, что судить о шинигами можно лишь по качеству выполнения непосредственных обязанностей. Не ошибался.
Новый лейтенант вызывал смесь лёгкого раздражения и досады. Привыкший к негромким ровным голосам, лаконичным правильным отчётам без помарок, едва слышным шагам офицеров и бесшумной поступи слуг, спокойствию и стабильности, Бьякуя уставал от Ренджи. Вспыльчивого, шумного, громкого, неаккуратного Ренджи. Абараи, несомненно, быстро развивался (кидо не всчёт), подчерк имел… читаемый, и офицеры свыклись с новым лейтенантом в рекордно короткое время, но. Приходилось объяснять (несколько раз к ряду), учить и переучивать, воспитывать, подчинять.
Последнее давалось с наибольшим трудом: Ренджи достаточно спокойно принимал то, что капитан сильнее и старший в отряде, но выполнять приказы так, как этого требовал Бьякуя, не желал. С него сталось бы на задании не посылать бабочку в отряд просто потому, что лейтенант не считал этого нужным; писать отчёт, пропустив половину обязательных к заполнению – и совершенно непонятных по мнению Ренджи – граф. Задания выполнять верно, но совершено не так, как было должно.
И Кучики подчинял. Силой, словами, грязью в лицо, всё больше закрепляя уверенность Абараи в собственной несостоятельности и обязательности следования приказам. Неуверенность в себе.
Когда опомнился, окровавленное полумёртвое тело валялось под ногами, зажав в руке рукоять занпакто.
Что-то гадкое, горькое скользнуло в горло, но Бьякуя отбросил это с белым шарфом, похоронным покрывалом укрывшим лейтенанта.

В одну реку не войти дважды.

Казалось, он должен бы, наконец, удовлетвориться обученным и вымуштрованным лейтенантом.
Нет?
Кучики не знал, как склеить разрушенный бумажный дом, казавшийся когда-то каменным.
Абараи стал прекрасным ведомым и не подозревал, как едва сдерживается, чтобы не морщиться при взгляде на лейтенанта, его капитан.
Небо темнело.
Ренджи хотел быть ближе, тянулся к тому, кто подчинил, не с щенячьей уже, оловянной преданностью. Слепой влюблённостью.
Бьякуя не видел в том своей вины: если бы Абараи был действительно сильным, его не сломило бы ни что.
Или?

В одну реку не войти дважды.

Ренджи учился; медленно, но верно становился сильнее. Уже сдерживал половину ударов банкая капитана, уже уворачивался от другой половины. Уже знал пятнадцать бакудо и хадо.
Словно что-то не позволяло лейтенанту оценить свою силу, понять, наконец, что, если бы не увернулся вот тогда, а ударил бы в ответ, капитан… Упущенные Абараи возможности Кучики видел ясно, как сквозь воду. Порой хотелось встряхнуть за плечи и прошипеть в лицо: «Когда ты поймёшь, что сильнее меня?»

Проснулся Бьякуя в лазарете, и солнце светило сквозь зашторенные распахнутые окна. Лейтенант смотрел на него, щурясь.
- Ренджи.
- Кучики-тайчо, – голос был странно спокоен. Кучики ожидал «Я наконец превзошёл Вас» или «Как вы себя чувствуете?». Абараи вздохнул. – Унохана-тайчо велела сообщить, что у Вас недомогание на почве переутомления…
Усилием воли Бьякуя разжал кулак. И вдруг заметил, что реяцу Ренджи больше не отражает привязанности к капитану, влюблённости и подобной чуши. Уважение, забота и ничего более.
Кучики должен был чувствовать облегчение, но отчего-то сжало грудь и сердце стучало в ушах.
- … тайчо?
Бьякуя не хотел думать о том, почему промолчал и позволил Абараи считать себя слабее капитана после того, как на тренировке победил его первой же атакой банкая.

Вопрос о назначении на освободившиеся посты капитанов поставили уже на Третьем послевоенном Совете. Ямамото-со-тайчо смотрел грозно и спокойно. Решительно отмёл кандидатуры половины лейтенантов, сводил брови к переносице, подписывая два указа.
Третий, с пустыми строками имени и подписей, лежал на столе. Бьякуя поймал на себе тяжёлый взгляд генерала, спокойно посмотрел в ответ. Генрюсай приказывал.
- Предлагаю кандидатуру Абараи Ренджи.

С Совета он вернулся в довольно странном состоянии и удивлённо вскинул глаза, увидев перед собой стену казармы Шестого отряда. Моргнул.
На крыше сидел Абараи-фукутайчо. Подождав немного, спрыгнул, оказавшись в двух шагах от уже бывшего капитана. С минуту они смотрели друг на друга, ни слова не говоря.
- Завтра в два часа пополудни церемония назначения. Явишься в зал Собраний в десять утра.

В одну реку не войти дважды.

Бьякуя проснулся в казармах Шестого отряда. Ренджи рядом не было, но место, где он лежал, хранило ещё остатки тепла. Юката бывшего лейтенанта была Кучики велика; на татами рядом лежала аккуратно сложенная одежда.
Чай обжёг губы.
- Доброе утро, Кучики-тайчо. А я думал, Вы позже проснётесь… Семь утра ещё, – добавил Абараи, кинув радостный взгляд на капитана.
- Доброе утро, Ренджи.
Зачем была эта ночь, зачем позволил поцеловать, зачем затекли руки и спина, зачем молча ответил на незаданный вопрос?
Чтобы Абараи, став сильнее, из ведомого превратившись в ведущего, избавившись от привычки оглядываться назад, найдя новых друзей, новых подруг, новую влюблённость, захотел большего.
Любил и добивался только его.
 

Никто не знает.
- Доброе утро, Кучики-тайчо.
- Абараи-фукутайчо.

Никто не узнает.
- Абараи-фукутайчо, отнесите эти бумаги в Пятый отряд.
- Слушаюсь, Кучики-тайчо.

Никто не должен узнать.
- Кучики-тайчо, я закончил квартальный отчёт.
- На сегодня вы свободны, Абараи-фукутайчо.
Никто не увидит.
- Бьякуя, – шёпотом.
Сильные ладони разминают напряжённые плечи. Длинные пальцы мнут и разглаживают бледную, будто выбеленную кожу.
Пальцы зарываются в волосы, медленно, осторожно выпутывают кенсейкан. Одно неверное движение, и несколько чёрных волосков будут вырваны.
Ренджи нравится. Доверие. Он долго этого добивался.

Никто не знает.
На несколько мгновений там, за закрытой дверью кабинета капитана, Кучики Бьякуя замирает в объятиях своего лейтенанта. Таких тёплых и нужных объятиях.
Абараи-фукутайчо наверняка хочется больше. Наверняка. Но он не смеет.

Никто не узнает.
Никто не узнает: единственную близость, что они могут себе позволить – поцелуи. Целовать кончики белых пальцев, осторожно касаться щеки. Целовать загорелый лоб, рисуя губами чёрные линии татуировок, ласково и даже шутливо легонько целовать в нос.
Знать, что капитану нравится ощущать чужую силу.
Знать, что лейтенанту иногда хочется утешения. Беспричинного, беззаветного.
В губы целовать удаётся нечасто. Слишком заметно, рискованно. Возбуждает. Потребуется несколько десятков минут, чтобы вернуть своему облику подобающий вид и привести сознание в подобающее состояние спокойствия. Ренджи проще – его не сковывают рамки правил и законов.

Поцелуи медленные, происходящее похоже на сон. Сон, в котором тонкие губы нехотя раскрываются, ещё не впуская чужой язык. Ренджи помнит: стоит ему попытаться, и обманчиво хрупкий капитан оттолкнёт, не позволяя большего. Бьякую нужно уговаривать. Медленно, верно, упорно, возбуждая. Губы беспомощно широко раскроются, можно будет проникнуть в чужой рот языком, властно, быстро, чтобы тело в руках обмякло, ослабели бледные пальцы.
Кучики знает. Знает, что кенсейкан будет оставлен на столе, хаори смято, а волосы растреплются. Абараи словно наркотик: раз попробовав, невозможно остановиться.

Случайные прикосновения, случайные встречи, случайные разговоры, случайные дежурство наедине и случайное «вместе».
Бьякуя не может пойти дальше. На его плечах груз ответственности за клан, за сестру и, если сейчас не остановиться, кто знает, что будет.
Ренджи – лейтенант. Абараи-фукутайчо всё понимает.

Всё случается поздним морозным зимним вечером: капитан Кучики оглушительно чихает, и лейтенант Абараи говорит «будьте здоровы». Капитан Кучики тихонько кашляет, и лейтенант Абараи настораживается. Капитан Кучики мёрзнет, и лейтенант Абараи не на шутку беспокоится. Приносит капитану чай, в который незаметно добавил немного горячительного.
После трёх чашек иероглифы в документах превращаются в какие-то каракули, зато капитану тепло и хорошо. В сознании пробуждаются запертые было желания вроде закутаться в объятия лейтенанта, как в одеяло, и заснуть, заснуть, как же ему хочется спать.

Просыпается Бьякуя раздетым и укрытым одеялом. Рядом сладко сопит Ренджи, прижимая капитана к себе и чему-то улыбаясь во сне. Кучики легонько вздыхает, опуская голову обратно на руку лейтенанта. Лицо Абараи так близко, Бьякуя внимательно рассматривает его, запоминая изгиб губ с приподнятыми уголками, черты угольно-чёрных татуировок, подрагивающие ресницы. Красные волоски падают на нос – Ренджи смешно фыркает, хмурится, но не просыпается.
Кучики осторожно освобождает руку, протягивает ладонь и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев лица, убирает алую прядь.
Абараи просыпается. Сонный, ловит пальцы губами. Смотрит на капитана. Сонный взгляд становится пристальным, растерянный – голодным. И Бьякуя вдруг понимает, скольких усилий стоило Ренджи сдержаться.
Кучики чувствует что-то мокрое и тёплое, скользящее по кончикам пальцев. Щёки вспыхивают.

Они, конечно, опаздывают на работу. Точнее, опаздывает лейтенант, а капитан остаётся лежать в его постели. Бьякуя не думает ни о чём. Он смотрит в высокое окно на синее небо и плывущие по нему облака.
Никто не увидит.
Никто не увидит, как Кучики, морщась, сядет. Как соскользнёт одеяло с голого плеча и как Бьякуя зябко поёжится, натягивая его обратно. Стараясь двигаться меньше, наденет хакама, но не успеет запахнуть косоде, когда в дверь постучат и войдёт Абараи. В руках его будет поднос с чаем и какой-то горячей густой стряпнёй в тарелке. Окажется, что это каша, и Кучики съест её, не поведя бровью. Лейтенант смущённо расскажет капитану, что забыл, и вчера была пятница, а сегодня суббота, то есть выходной.
Никто не узнает, как Бьякуя будет медленно расчёсывать волосы Ренджи и алые пряди заворожат капитана. Абараи поёрзает на месте, передёрнет плечами, обернётся и поцелует. В губы.
Те, кто пройдёт вечером по широкой дороге у стен поместья Кучики в нужное время в нужном месте, застанут идущих рядом капитана и лейтенанта Шестого отряда. Будет в них что-то, что заставит Хицугаю проводить их удивлённым взглядом, Матсумото – усмехнуться, а Хинамори – густо покраснеть.
Когда они подойдут к поместью Кучики, и ждущая у ворот Рукия счастливо улыбнётся, Ренджи запоздало поймёт.

Больше не увидит, не узнает и не заметит лишь невнимательный и тот, кому неположено, переплетённые между собой алые ленты реяцу двоих шинигами.