Название: Котенок
Автор: light aka Agatsuma Sobi aka Light_Iagami
Фендом: Bleach
Пейринг: Ичи-Орихиме, Ичиго-Гриммджо
Рейтинг: R, NC-17,
Жанр: романтика, яой
Статус: закончен
Предупреждения: AU, POV Ichigo, OOC Гриммджо и Ичиго, Орихиме…. Да короче всех!, просто я посмотрела только 3 серии Блич, но я много читала по этому аниме фиков, вот и решила попробовать, любовный треугольник.
Аннотация: однажды возвращаясь из института молодой 19!летний парень Ичиго находит брошенного бездомного котенка и забирает его к себе. Котёнок, как котёнок, но почему он голубой???) Веселая жизнь у Ичиго начинается после того, как во время прихода его девушки Орихиме, кот превращается в молодого юношу, самое интересное, что юноша лежит полуголый на кровати Ичиго и самым наглым образом... СПИТ!
Дисклеймер: не мое и не претендую.
От автора: люблю парочку Ичи-Гримм, они таки клеевые, особенно Гримм))) тапками сильно не бить))) автор-больной на всю голову человек.

Моё внимание привлек тихий писк и я, очнувшись от своих мыслей, посмотрел вокруг. Пустая остановка автобуса, еле мерцающая лампа, капли дождя стучат по стеклянной крыше. Писк раздался снова, но... мне показалось или я слышал мяуканье? Я глянул под ноги: так и есть. Возле моих ног клубком свернулся маленький пушистый комочек шерсти. Я поднял его на руки, котёнок открыл глаза. Они оказались такого же лазурного оттенка, как и его шерстка. Я погладил его по спинке, он выгнулся и замурлыкал. Подошёл мой автобус, и я посадил котенка на скамейку. Уже возле двери что-то заставило меня повернуться. Котенок смотрел на меня таким умоляющим и грустным взглядом (кавай рулит! ^__^), что я не смог уехать просто так. Попросив шофера немного подождать, я вернулся, взял котенка на руки и, уже изрядно вымокший, сел в автобус. Пока мы ехали, котенок отогрелся в моих руках и, закрыв глазки, заснул, тихо мурча. Я почесывал его за ушком и смотрел в окно.
— Конечная! – объявил шофер и посмотрел в зеркало.
Я осторожно поднялся, чтобы не разбудить моего нового друга, отдал деньги и вышел на улицу, двинувшись к своему дому. Осторожно открыл дверь ключом, и меня встретила тьма и пустота. Я включил свет, а котенок открыл глаза и потянулся на моих руках. Я опустил его на пол и, сняв обувь, прошёл на кухню и открыл холодильник. Так посмотрим, что тут у нас… мда, невесело, пакет молока и мои бутерброды с утра. Я налил молока в миску и подозвал кота. Он начал лакать молоко, а я сев на стул, думал о сегодняшнем дне. Утром я как всегда проспал. Ну, не совсем как всегда, но последнюю неделю мне снится один и тот же сон. О красивом парне с волосами цвета вод океана и лазурными глазами, в которых плещется грусть. Мне, парню, снится другой парень… это более, чем странно. Из-за этого я проспал. Мне хотелось подольше во сне, поближе рассмотреть его, прикоснуться к нему. Пробуждение было не просто не приятным, оно было ужасным. Мало того, что я проспал первую пару, так ещё и опаздывал на вторую, кроме того я заметил десять пропущенных от Орихиме. Орихиме… от одного её имени у меня потеплело на душе. Она самая замечательная девушка и она – моя девушка. Я обожаю её за добрую улыбку, за её детскую непосредственность. А сегодня мы поссорились из-за того, что я не ответил на её звонки. Я ей честно объяснял, что проспал потому, что мне приснился странный сон, но она мне не верила. А под конец я вспыхнул, как вспыхивает сухая трава от искры огня, и довольно грубо оттолкнул её. И тут пожалел о своем действии: её прекрасные глаза налились слезами, и она убежала от меня. Ох, как же все это сложно. Внезапно я очнулся от прикосновения чего-то теплого и мягкого к своим рукам и чуть не подпрыгнул, но вовремя вспомнил, что сегодня мое одиночество перестало быть таким одиноким. Я погладил котенка и, взяв его на руки, пошёл в спальню. Вскоре усталость дала о себе знать и последним, что я увидел, были грустные голубые глаза, устроившегося у меня на груди, пушистого создания.
Луна медленно начала свой путь по небу, заглянула в одинокую комнату с распахнутым окном и увидела довольно странную картину: кот, спрыгнувший на пол, внезапно начал вытягиваться и вот уже перед футоном стоит высокий парень с голубыми волосами и такими же глазами. Он присел на край футона и дотронулся рукой до щеки спящего рыжика. Ладонь неуверенно скользнула по мягкой коже к шее и нырнула в вырез футболки. Дыхание рыжеволосого чуть участилось, и он перевернулся набок, парень едва успел выдернуть руку. Вздохнув, юноша медленно лег рядом с Ичиго и неуверенно положил свою руку ему на талию, приобнимая и притягивая к себе. Рыжеволосый завозился и молодой человек успокаивающе мурлыкнул ему на ухо. Ичиго успокоился и улыбнулся во сне. Так они пролежали до рассвета: Ичиго, по-детски сопя и улыбаясь, и юноша рядом с ним, ласково поглаживающий его волосы и чуть касающийся губами шеи.
Утром я проснулся от громкого звона будильника в телефоне и уютного мурчания под ухом. Я посмотрел на часы. Половина девятого утра, а в институте пары начинаются в половину десятого. Хм... не помню, чтобы я ставил будильник, но в любом случае. Я почесал кота за ухом и встал с кровати, отправившись в душ. Прохладная вода скользила по телу, принося облегчение и снимая напряжение. Когда я вышел из душа в одном полотенце, другим вытирая волосы, позвонила Орихиме и сказала, что пары отменяются из-за того, что преподаватель заболел. Я обрадовался и пригласил Орихиме к себе. Она согласилась и я начал одеваться, а когда оделся, на прощание, погладив кота по гибкой спинке, направился к остановке. Весело светило солнышко, о чем-то щебетали птицы, а рядом со мной шла девушка, которая давно мне нравилась. Пока мы поднимались ко мне на второй этаж, я успел рассказать ей про своего новоприобретенного друга. Она захлопала в ладоши и сказала, что хочет его увидеть. Я улыбнулся и открыл дверь в квартиру. Оставив Орихиме на кухне, я вернулся в спальню, полагая, что котенок там. Но то, что я там увидел… на кровати, прикрытый до пояса лишь тонкой простыней, лежал парень. Ладно бы простой, но это был парень из моих снов. Одна его рука была закинута за голову, а вторая покоилась рядом на простыне. Восхитительные голубые волосы разметались по подушке, влажные губы чуть приоткрылись, словно прося поцелуя, длинные ресницы слабо подрагивали. Не знаю, сколько я так простоял любуясь этим юношей, но видимо долго, потому что вскоре я услышал тихий вздох Орихиме и стук каблучков по паркету. Я бросился вслед за ней, но она лишь молча, дала мне пощечину и убежала. Я опустился на край футона и убито вздохнул. Хотелось расплакаться, даже не то чтобы расплакаться, а завыть. Хотя… может это и к лучшему. В это время я почувствовал, как нежные руки обвили меня за талию и прижали к чьему-то голому телу. Причем не только голому, но и, кхм, перевозбужденному. Явное доказательство тому упиралось в мое бедро.
— За что она тебя так?.. – прошептал мне на ухо низкий голос.
— За тебя. Точнее за мое разглядывание тебя и в принципе за то, что ты здесь и в таком виде в целом.
— Пррости, — мурлыкнул мне юноша на ухо и потерся о меня своей щекой, — я правда не хотел.
Я рассеянно кивнул и запустил пальцы в его волосы, не заметив, как он перебрался ко мне на колени. Понял я это лишь тогда, когда горячие губы накрыли мои, а нежный поцелуй заставил все мысли вылететь из головы.
— Кот, а кот?
— Мурр, — шутливо отозвался юноша, падая на кровать и увлекая меня за собой. Я лишь улыбнулся и, вздохнув, положил голову на его грудь.
— Как тебя зовут, а, нечаянный возлюбленный? – спросил я, водя пальчиком по его груди.
— Гриммджо, для близких просто Гримм, — он чуть не мурлыкал, разнежившись от моих ласк
— Значит Гримм, а я…
— Куросаки Ичиго, 19 лет, рост 181 см, глаза карие, улыбка добрая, учишься в Институте боевых искусств, — он улыбнулся. – Я следил за тобой, просто к тебе так подобраться сложно.
— Ммм, интересно, а значит в образе кота легче?
— Конечно, — кивнул он и прижал меня к себе, — я тебя люблю, — прошептал тихо-тихо и покраснел, видимо он не часто такое говорит, — люблю уже два года. А ты постоянно с этой…
— Забудь, теперь я с тобой, — я взял его руку в свою, переплетая наши пальцы.
Неуловимым движением он перевернул меня на спину, подмяв под себя, и принялся целовать, медленно, неспешно, одной рукой двигаясь все ниже и ниже. На мгновение его пальчики сомкнулись вокруг моего соска, потеребили, сжали, и прохладная ладонь опустилась к животу. Я застонал и выгнулся в дугу. Он хитро улыбнулся и внезапно спустился губами к животу, вернулся, поставил засос на шее, и принялся вновь целовать кубики пресса. Когда он коснулся губами моего члена, дыхания мне стало уже не хватать, и я застонал, кладя руки на его голову и двигая вниз. Так восхитительно было почувствовать, как горячие губы скользят по не менее горячее плоти, чувствовать его дыхание, толкаться бедрами в его рот. Я почувствовал, что скоро кончу, и отстранил Гриммджо от себя. Он вопросительно изогнул бровь, а я лишь притянул его к себе, усаживая на колени. Умный котик, понял, чего я от него хочу и начал насаживаться на мой, стоящий колом, член. Он сдержал свои стоны, закусив губу, и начал двигаться на мне. Я придерживал его за талию и слизывал кровь из прокушенной губы, он стонал и извивался на мне. Я обхватил его достоинство рукой и начал поглаживать в такт движениям внутри него. Кончили мы одновременно, и он, тяжело дыша, упал на меня сверху. Я гладил его по спутанным волосам и целовал в висок. Вскоре он заснул на мне, обхватив меня руками и ногами.
— Не отпущу никогда, — прошептал он, прежде чем погрузиться в сон.
— Я твой, — я поцеловал его и, устроившись поудобнее в его объятиях, тоже закрыл глаза и уснул.
Эпилог
— Ичиго…
— Мммм…
— Ичи. – жаркий шепот и ласковый поцелуй. Ноль эмоций с моей стороны.
— Куррросаки, мать твою!
Я подскочил на кровати. На меня глядел мой ЯВНО рассерженный котенок.
— Гримм? Что такое?
— Ничего, зову тебя, зову, а ты не просыпаешься.
— А ты чего проснулся в такую рань? – я зеваю и кидаю взгляд на часы: 9:30 утра.
— Ну,... – первый раз вижу, чтобы мой наглый малыш ТАК сильно смутился. – В общем вот.
Он протянул мне бархатную коробочку и смущенно отвел взгляд. Я открыл его подарок и чуть не лишился дара речи. «Ичиго» выложено по кольцу сапфирами.
— С нашей, уже шестой, годовщиной свадьбы, — улыбнулся он.
Я поцеловал его, вложив в поцелуй всю свою нежность и любовь к нему, спустился к его шее, ставя на ней засос. Хотелось продолжения, но тут в комнату влетела маленькая рыжеволосая молния с голубыми глазами.
— Папа Ичиго, папа Ичиго, с праздником.
Гримм лишь улыбнулся, глядя, как наша дочь весело улыбаясь, целует меня в щеку и кидает своего плюшевого медведя ему. А я, прижимая дочку к себе, был несказанно счастлив это утро. У меня есть семья, любимый человек и уютный дом. А что ещё нужно, чтобы я был счастлив?..

…Ранний апрель уже радует теплой ясной погодой. Где-то под крышей скребется запоздалая ласточка и слышно, как пищат ее еще не подросшие птенцы – им уже хочется свободы от заботливого материнского крыла, но у самих – еще пух вместо перьев. Солнце обжигает лучами пустынные крыши домов, царапает ими острые черепицы –настолько ему не хочется уходить, даже если оно знает, что вскоре вернется опять.

Кстати, о чем думает солнце?..Висит оно себе целый день и все видит, мало таких углов, куда не дотянутся золотистые лапы. Все оно видит, но луна может поведать ему гораздо больше.

…Тает в ладонях ощущение гладкой и нежной девичьей кожи, она смотрит на меня непривычно внимательно. В темно-лиловых глазах пляшут последние догорающие искринки солнца и я отражаюсь там немного искаженно, но такой же лохматый и довольный.

…Притягиваю ее к себе, кое-как нацепляю наушники и щелкаю кнопкой пуска:

« She was like April sky
Sunrise in her eyes
Child of light shining star
Fire in her heart
Brightest day melting snow-
Breaking through the chill
October and April»

…

Нежный и робкий поцелуй начинается под припев и она закрывает глаза.

Мои пальцы ласкающе сжимают её тонкие запястья, и на их внутренней стороне кожа пахнет как-то по особо завораживающе – назвал бы запах солнечным медом, да нескладно оно как-то…

Она сама — что-то радостное и яркое, как стайка мыльных пузырей в лучиках света. Если они мелкие и их подгоняет ветерок – обычное действие превращается в фееричную сказочную реальность, а если же получается один большой – миг красоты исчезает с жалким плюхом. Она – яркая радуга в моих унылых октябрьских сутках, мгновенная и разом запоминающаяся навечно.

«He was like frozen sky
In October night
Darkest cloud in the storm
Raining from his heart
Coldest snow deepest ...chill?
Tearing down his will
October and April»

— Куросаки-кун?..Это ведь ты Октябрь?.. –тихо спрашивает Орихиме, осторожно приглаживая крохотной ладошкой мои непослушно торчащие вихры.

— Может быть. – крепче сжимаю ее в объятиях и утыкаюсь носом в рыжую макушку. Тепло и невероятно уютно лежать в обнимку с ней.

— Но ты не холодный… — Орихиме заглядывает в мои глаза, — Совсем даже наоборот. –ради проверки она прикасается губами ко лбу, — Ты очень теплый, Куросаки-кун!

— Разве?

— Ага, — она важно кивает головой и укладывается поудобнее так, чтобы ей были видны мои глаза. – только вот зачем-то хочешь казаться холодным и неприступным, — тонкие брови недоумевающе ползут вверх и на таких желанных губах играет виноватая улыбка.

— Тогда ты Апрель – нежная и робкая, со своим светом и теплом... –обнимаю ее еще крепче, совершенно не обращая внимания на сдавленный писк. Все-таки она кое-как устраивается под боком, кладет теплую ладонь на мою колючую щеку и довольно смеётся – сравнение ей понравилось.

— Ты так действительно думаешь, Куросаки-кун? – с неподдельным детским любопытством спрашивает она, а я любуюсь на озорные искорки в ее глазах.

— Действительно. –киваю я, насколько мне позволяет неудобное положение.

Она смущенно улыбается, пытаясь скрыть румянец на щеках и неожиданно говорит:

— Мне так понравилась песня, Ичиго-кун!

…Сначала я подумал, что было ослышался. Солнечный последний луч, скользнувший по темно-рыжим волосам , подсвечивает их нежным золотистым светом и от этого они кажутся еще красивее.

— Орихиме...как ты меня сейчас назвала? –чтобы скрыть изумление, я прячу глаза и отвлеченно смотрю совсем в другую сторону.

— Ичиго... -кун... – тихо повторяет она, — тебе не понравилось, да? – почти умоляюще.

— Э...ну... – замялся я, — как бы тебе сказать...совсем даже наоборот. Непривычно просто…

— Тогда хорошо. — сворачивается клубочком и внимательно-внимательно смотрит на меня теплым взглядом. – Давай споем вместе эту песню?

— Я не умею петь, Химе. — вяло отбиваюсь я от ее «ну пожалуйста!» и обиженных гримасок с укоризненным выражением фиолетовых глаз.

— А мы тихо…Тогда и лучше получается. – удирать поздно, она обвивает мою шею тонкими руками , пристраивает мою голову на своей груди и неумело одергивает спутавшиеся провода наушников. – Ичиго-кун, ты начинаешь…

— Угу, -я прикрываю глаза и напряженно вслушиваюсь в знакомые ноты. Жутко фальшивя, прокуренным хриплым басом я подпеваю певцу, отрешенно думая, какие все-таки эти женщины хитрые. Песня мне самому нравится и мысленно я согласен с ней – внутренне я замерзший октябрь со своим ливнем в душе. А она меня отогревает, наивная и по-детски милая Апрель.

… Когда Орихиме начинает петь, я затаиваю дыхание – ни одной пропущенной ноты, будто знает песню наизусть и часто ее поет в одиночку, подпевая старательно и тихо. Не различаю даже разницы между ее голосом и голосом Алзон. Выждав паузу перед припевом, она приоткрывает один глаз и хитро глядя на меня, командует:

— Теперь мы вместе, Куросаки-кун.

Опять удивляться не хватает времени- в унисон с ее хрустальным голоском мой звучит даже как-то лучше и почти не фальшивит. Обнявшись и сплетя пальцы свободных рук вместе, поем:

-«Like hate and love
World`s apart
This fatal love was like poison right from the start
Like Light and Dark
World`s apart
This fatal love was like poison right from the start»…

…Догорает солнце, сонно скребется засыпающая ласточка и на бледном небосводе появляется тусклая белая луна. Неслышно крадутся по остывающему небу первые искрящиеся звезды, рваные облака испуганными подушками медленно ползут куда-то за горизонт. Меня это не волнует. Я даже не смотрю в окно – она допевает последние строчки сама, вдохновенно и нежно, что у меня захватывает дух –настолько это проникновенно. Она, вероятно, поет их для меня, чтобы я их слышал.

… Потом она молчит, изредка грустно вздыхая и прикрывая глаза, вполне легко догадаться – она прониклась этой незатейливой мелодией и теперь мысленно вновь повторяет слова за исполнителями. Я смотрю на нее и улыбаюсь, пусть даже и совсем незаметной улыбкой.

«Наивная моя Апрель, спасибо тебе.»

Снежинки за окном кружились в лишь им одним известном танце, чаруя взгляды немногочисленных ночных прохожих.
Рыжеволосая женщина любовалась этой ниспадающей с небес красотой из окна небольшой квартиры, не так давно взятой в аренду.
Длинные пальцы рук играючи перекатывали по столу пустые бутылочки из-под саке. Их было не так уж и много. От силы, штук пятнадцать. Для неё, впавшей в ежегодную «ностальгию», это было даже мало.
Одна из «бутылочек» с веселым звоном разбилась об пол, оставив за собой лишь глиняные осколки. Совсем как когда-то её сердце.
— Сволочь, — она повторяла это сотни и тысячи раз. Но сегодня она произнесла это слово немного иначе. Без эмоций. Больше похоже, что ежегодное путешествия на землю, ради одной ночи пьянки и забытья, для неё стало всего лишь обыкновенной привычкой.
Она давно уже выбросила из головы некогда постоянного улыбающегося косой улыбкой капитана. Из сердца он «вылетел» чуть раньше.
Говоря точнее, его оттуда выгнали. Выгнал.
За её спиной почти бесшумно раздвинулись седзе врат Сейретея.
На лице с пьяным румянцем появилась улыбка.
Даже не оглядываясь, она знает, кто стоит сейчас за её спиной, глядя с некоторым укором в голубых как лед глазах.
— Мацумото… — в тихом голосе печаль и капля сожаления. И почему он всегда жалеет её в этот день? Хотя, нашел он её впервые. Обычно, его поиски затягивались, и в итоге, когда он, сдавшись, приходил обратно в свой кабинет, то видел лишь как обычно улыбающуюся Мацумото, пытающуюся споить несчастного Киру.
— Капитан, Вы рано, — озвучила она свои мысли, попытавшись встать и сделать реверанс, но, запутавшись в складках земного платья, рухнула на пол. Тоширо почти тут же оказался возле неё. Она рассмеялась. – Я знаю-знаю! Сейчас Вы будете меня ругать, верно, капитан?
Порывисто опустившись на колено, Хитсугая сгреб в охапку своего не самого лучшего, но все же незаменимого, лейтенанта.
— Капитан? – несколько удивленно прошептала в воздух женщина, трепыхнувшись в крепких объятьях. Что сказать, «Белячок» подрос. Вырваться из его хватки и раньше было задачей весьма сложной, теперь и вовсе превратившись в нечто непосильное.
— Не уходи, — чужое дыхание защекотало раковину уха. – Больше никогда никуда не уходи.
Выпитый алкоголь теплыми волнами прокатывался по венам женщины, не так давно пытавшейся потеряться в пьяном забытьи.
Хаори капитана пахло сталью и еще чем-то неуловимым. Такой запах, обычно, стоит в их офисе, придавая ему его обыденную атмосферу полу-серьезности.
Тоширо аккуратно поднимает её на руки.
С некоторым удивлением, Рангику замечает, что в своих крепких руках он держит именно её – душу шинигами, в то время, как её гигай остался лежать на холодном полу.
Интересно, много ли будет шума, когда местные власти найдут в запертой изнутри квартире «труп»? Хотя, вероятнее всего, кто-нибудь успеет позаботиться о том, чтобы об этом манекене никто ничего не узнал, ну, или хотя бы не вспомнил.
Ледяные глаза, не мигая, изучают лицо женщины, проваливающейся в сон.
Слегка потресканные губы касаются её лба, нос зарывается в пушистые рыжие локоны, руки прижимают к себе еще крепче.
Видимо, она стареет, раз не помнит, когда успела уснуть.
Хотя…
Может ли быть, что ночь в объятьях дорогого человека была вовсе не прекрасным сном?..

Утро едва начиналось.
Сонные жители Каракуры, на манер чем-то вечно занятых муравьев, спешили по своим делам, мало обращая внимание на творящееся вокруг.
Небольшое местное кафе окружала стайка пластмассовых столиков, прячущихся от утреннего солнца под широкими зонтами.
Почти все они были пусты. Что, впрочем, было вовсе не удивительно, при едва открывшемся заведении.
Занятым был лишь один столик, находящийся в тени козырька строения. Аккуратно попивая из чашки зеленый чай, он с легкой тенью улыбки на лице, наблюдал за тем, как какая-то странная парочка переругивалась с воздухом, то и дело азартно жестикулируя и нарезая круги, будто бы играя в салки.
Этот немного бледный человек в светлом костюме распространял вокруг себя едва уловимую, и какую-то непонятную ауру. А еще от него пахло сладким запахом ванили.
Хотя о последнем не стоило судить точно, вполне возможно, что чудный запах принадлежал небольшому кусочку торта, в элегантной тарелочке лежавшему у локтя странного господина.
Белоснежные локоны собственных волос постоянно лезли в лицо. С тяжелым вздохом, в очередной раз, откинув их назад на кремовый пиджак, он пожалел о том, что по совету Кучики не взял с собой чего-нибудь, чем можно бы было их подвязать.
— Доброе утро, давненько не виделись, капитан Укитаке! – этот фальшиво полный жизнерадостностью голос было тяжело не узнать.
Цокая по асфальту своей не слишком модной деревянной обувкой, Киске направлялся к не мало озадаченному капитану.
— Прекрасный денек, не находите ли? – скрытое панамой лицо с вежливо-доброжелательной улыбкой склонилось над приятно пахнувшим столиком.
— Давненько, — наконец-то совладал с собою Укитаке. – Будете чаю?
— О, спасибо, не откажусь!
Такая нейтрально-вежливая манера разговора, со старым другом заставляло что-то сжиматься внутри. Неприятно.
Беседа ни о чем. То есть, темы у разговора конечно были – погода, люди, город…
Но это совсем не то, о чем эти двое должны были говорить.
Хотелось чего-то иного.
Бледных пальцев, скользящих по коже. В одно движение слетевшей панамы. Разговоров непосредственно губами и кожей.
Чего угодно, но не этого испытывающего обмена дежурными фразами.
— Хочешь, я завяжу тебе косу? – сверкнув темными глазами, предлагает ему капитан-изгнанник.
Теплая улыбка без слов дает на это согласие.
Сверкающие на солнце словно снег, пряди волос послушно сплетаются в незамысловатый узор мягкими руками.
Урахара так близко, что можно почувствовать его запах.
Так обычно пахнут лаборатории и склады заброшенных помещений. Пыль, бумага и какие-то химикаты. Запахи, по жизни сопровождающие бывшего капитана.
Хоть в этом он не изменился.
Неподалеку раздался взрыв, двое мужчин с легкой долей меланхолии пронаблюдали за отчаянно ругавшимся красноволосым панком, на полном ходу делавшем ноги с рыжим парнем у себя на плече. Чуть позади него, не менее стесняясь в выражениях, бежала подчиненная Укитаке, на манер знамени размахивая в воздухе плюшевым львенком.
На лицах обоих шинигами появились невольные улыбки.
Пока все люди были заняты проблемой не пойми с чего обрушившегося здания, хитрец в полосатой шляпе быстро склонился к лицу длинноволосого капитана, словно собираясь сказать тому что-то на ушко.
Только ярко-красный зонтик глядел на творящуюся под ним картину.
Кто бы мог подумать, что двое столь спокойных мужчин могут так роскошно целоваться?

Как-то – кажется, это было, когда они разбились на группы и отправились искать Зависимых – Клод, якобы невзначай, поинтересовался в разговоре с Иноуэ :
— Интересно, а о чем разговаривают Садо и Нова? И разговаривают ли вообще?
Орихиме подобными вещами до сих пор как-то не озадачивалась, но слова Клода волей-неволей заставили призадуматься – а ведь и правда интересно, как коротают время двое самых неразговорчивых парней, каких она когда-либо знала.
Вариант с дружеской беседой – как, например, в случае самой Орихиме и Клода, по полночи чесавших языками за чашкой чаю – отпадал по вполне понятным причинам.
Что же тогда?

Честно говоря, таким любителям поболтать обо всем и ни о чем, как Иноуэ или Клод, совершенно не приходило в голову, что говорить – вовсе не обязательно. Особенно, когда можно так здорово молчать. Вместе.
Не то, чтобы разговорчивость – а иногда и попросту болтливость – друзей напрягала Чада. Просто таким вот молчуном он был от природы. И поэтому порадовался – про себя, разумеется – когда Урахара выделил ему в напарники такого же, как он, немногословного Нову.
Впрочем, этот высокий – если, конечно не сравнивать его с самим Чадом – худощавый парень со спокойным взглядом глаз, цветом напоминающих просвеченные солнцем морские волны, почему-то сразу понравился нелюдимому старшекласснику.
Может быть, дело было в некоторой схожести судеб?
Нова был одним из немногих уцелевших Модифицированных Душ. И, следовательно, по существу – таким же одиноким, как Садо, который до недавнего времени и сам весьма смутно мог представить себе, что же это такое – друзья.
Но не только это объединяло старшеклассника из Каракуры, наделенного весьма необычными способностями, и заключенную в искусственное тело Модифицированную Душу. И даже не разделенная на двоих миссия – хотя в схватках с Зависимыми они составляли весьма неплохой боевой дуэт.
За те несколько дней, что прошли с момента появления в тесной квартирке Чада забавной плюшевой черепашки – нового вместилища капсулы с душой Новы, выбранного по совету все того же Урахары взамен слишком уж приметного гигая – выяснилось, что интересы хозяина и гостя во многом совпадают.
Например, им нравилась одна и та же музыка, одни и те же фильмы. Даже привычка Ясуторы после ужина часами наигрывать что-то на гитаре не раздражала Нову – скорее, даже наоборот. Правда, в последнее время такие вот мирные вечера, наполненные негромким перебором струн, выдавались очень редко – за что оба их и любили. Прибрав после ужина, Чад брался за гитару, а игрушечная черепашка садилась напротив, обхватив мягкими лапками плюшевые коленки, и слушала тихие печальные мелодии, льющиеся из-под неожиданно гибких пальцев огромных рук.
А после Садо укладывался спать, и Нова, которому сон был не нужен, всю ночь сидел в изголовье футона, охраняя ночной покой.
И бывало, что за весь вечер они не обменивались и десятком слов – но вовсе не потому, что разговаривать было не о чем.

А еще оба – и Чад, и Нова – были из тех, кто, не задумываясь, готов пожертвовать всем для защиты людей, за которых несли ответственность. Которые, по тем или иным причинам, были им дороги.
Всем – в том числе, и собой.
Как в тот вечер, когда они схватились со стариком из Зависимых. Его Кукла управляла измерениями – почти так же, как Нова.
А ведь почти получилось. План, составленный Новой и призванный освободить малышку Уруру из Куклы этого проклятого Зависимого, был хорош. Почти идеален…
Но силы оказались неравны.
Садо непроизвольно стиснул кулаки, чувствуя, как утихший, вроде бы, ужас снова накатывает ледяной волной.
Кроваво-алые молнии, раздирающие грудь Новы. Обезумевшие от боли бирюзовые глаза. Гигай… да какой, к черту, гигай!.. его тело, отброшенное чудовищной силы ударом, точно изломанная кукла, безжизненно распластавшееся на земле. Аловолосая голова в изодранном капюшоне на плече Рангику…
И крик. Пронзительный хриплый вой боли и безнадежного отчаяния, рвущийся из горла Новы. И такой же вопль – его собственный. Нова!!!
И невозможное, до дрожи в руках, во всем теле облегчение, когда, подбежав, увидел, как тяжело поднимается обожженная грудь под разорванной до пояса курткой. Жив!
А потом… Чад помнил вспышки обезумевшей рейацу, тяжесть лихорадочно горячего тела за спиной. Сорванный голос над ухом – «я в порядке…». Очередной полусумасшедший план, увенчавшийся неожиданным успехом.
Зависимый сбежал, Уруру была спасена, а они…
Рангику снова поместила капсулу Души в гигай – рейацу Новы должна была помочь восстановлению искусственного тела. Ну, так или иначе, к магазину Урахары, на время превратившемуся в штаб-квартиру борцов с Зависимыми, а заодно – лазарет для этих же борцов, Нова пришел на своих ногах. Хотя Чад, пусть и нес Рукию, также пострадавшую в бою с Зависимым, на всякий случай старался держаться поближе к спотыкающемуся аловолосому.
И вроде бы все закончилось. И можно даже сказать, что благополучно – все они остались живы и выиграли пусть небольшую, но передышку…
Конечно, завтра им предстоит следующий раунд смертельно опасной игры, но сегодня – сегодня можно уже отдохнуть, уж это они все заслужили.
И все же напряжение упорно не желало отпускать Ясутору, и, сидя за столом с нетронутым ужином, он продолжал сжимать кулаки в беспомощной попытке…
…чего?!
Оправдаться – хотя бы! – перед самим собой? Не уберег, не защитил… Уруру, Нову…
Да, пусть на этот раз все обошлось – почти обошлось – но велика ли его, Чада, в этом заслуга?
— Чад, — негромкий голос Новы нарушил тяжкое течение мутного потока мыслей.
Садо поднял глаза и… да, пожалуй, что обомлел. Во всяком случае, это слово оказалось наиболее подходящим состоянию, в которое его повергло увиденное…
Посреди комнаты, неловко переминаясь с ноги на ногу под ошеломленным взглядом Ясуторы, стоял Нова… практически обнаженный, если, конечно, не считать одеждой обернутое вокруг бедер полотенце.
И какого черта Урахара отпустил его в гигае? Ах, да… Чтобы восстановился быстрее… Да и игрушка осталась дома у Ясуторы.
Скорее всего, в первую очередь это было удивление – ведь еще ни разу Нова никому не показывался на глаза иначе, как наглухо упакованным в свой скафандрообразный наряд, оставлявший открытыми только точеные кисти рук и бирюзовые глаза в прорези капюшона.
Да, сначала удивление, вполне понятное и даже закономерное. И лишь потом – тихое, ознобной дрожью вдоль хребта пробирающее восхищение.
Гигай… Всего лишь гигай – искусственное тело, созданное в лаборатории гением бывшего капитана 12 отряда Готей. Но… Как же он был красив!
— Чад, — Нова в несколько шагов пересек маленькую комнату, опустился перед ним на колени. — У тебя кровь.
Тонкие пальцы обхватили огромный кулак Садо, заставили разжаться. На окровавленной ладони лежал медиатор – Чад машинально вертел его в пальцах, а когда стиснул кулак, кусочек пластика просто сломался пополам и глубоко впился в кожу.
— Я сейчас.
Нова встал и вышел – в ванную, за аптечкой.
Пока его не было, Ясутора, морщась от боли, вытащил из ранки обломки медиатора и бросил их на стол. Ладонь противно заныла. Ладно, заживет. На нем вообще все быстро заживает – как на собаке, говорил, помнится, дед.
Вернулся Нова с аптечкой. Уселся напротив Чада прямо на пол, открыл коробку с нарисованным красным маркером крестом на крышке, зашуршал, завозился над безропотно протянутой ладонью. По комнате поплыл одуряющий запах медицинского спирта – не забыть бы потом проветрить.
Пока ловкие пальцы стирали кровь, дезинфицировали и бинтовали, Садо наблюдал за сосредоточенным лицом их обладателя.
Нет, не наблюдал… Любовался.
Высокие скулы, тонкий прямой нос, четко очерченные губы, точеный подбородок – от красоты этого лица восторженно замирало дыхание, и сердце начинало биться чаще. А еще почему-то вдруг захотелось прикоснуться – осторожно, самыми кончиками пальцев, провести по светлой, нетронутой загаром коже гладкой щеки, дотронуться до ямочки на подбородке… Погладить, приласкать…
Чад вздрогнул и снова мучительно покраснел, отгоняя непристойные мысли.
Вот только мысли уходить категорически отказывались…
— Всё, — сообщил Нова, поднимая голову и глядя на пунцового Ясутору. — Не туго?
Тот судорожно сглотнул и покачал головой :
— Нет… Спасибо.
Голос предательски сорвался. Аловолосый озадаченно смотрел на Чада, явно не понимая, что с ним творится :
— Ты в порядке?
Садо молча кивнул.
Ну пожалуйста, Нова… Займись чем-нибудь – убери аптечку, или пойди оденься. Все, что угодно! Только не смотри так…
Ясутора опустил голову, по привычке прячась за упавшей на лицо густой челкой.
Ну же, иди! Пожалуйста…
Ледяные – ну конечно, а какими же им еще быть, в квартире холодно, а он так и не оделся после душа – пальцы Новы мягко, нерешительно коснулись пылающей щеки Чада. Тот так и вскинулся…
И замер, встретив взгляд бирюзовых глаз. Всегда спокойные, как море, подарившее им свой цвет, эти глаза сейчас, вот прямо сейчас бурлили двумя водоворотами на побледневшем еще больше лице.
Нежность и боль, и непонимание – почему же, откуда?! Как…
— Чад, я…- Нова не договорил. Не смог.
Но нужны ли были слова?
Широкая теплая ладонь Садо накрыла тонкие пальцы, прижала к щеке. Аловолосый дернулся было отстраниться – пока еще возможно, пока не зашло далеко – но Чад не пустил. Обхватил тонкую талию Новы, притянул ближе… Ближе – как только возможно.
— Нова…- имя, произнесенное охрипшим голосом, таким знакомым и чужим одновременно, ошеломило, обожгло внезапным пониманием.
Так значит… Значит и ты…
Нова поднял руку – медленно-медленно – отвел в сторону жесткие непослушные пряди темных волос. И замер на губах вопрос – потому что взгляд карих глаз зеркалом отразил его собственный.
Никогда… Никогда и ни к кому еще Чад не испытывал того, ему самому пока еще непонятного щемящего чувства, что сейчас переполняло его.
И сделал он то, что было единственно правильным…
Прохладные губы Новы охотно раскрылись навстречу его поцелую. Нежному и немного неловкому – потому что он был самым первым, этот поцелуй.
Аловолосый вздрогнул и прильнул к Садо всем телом, обвил свободной рукой шею.
— Ты замерз…- тем же странно охрипшим голосом прошептал Чад, крепче обнимая Нову.
Согреть, защитить… хотя бы от холода…
Но ему не было холодно – только спорить он не стал, не желая, чтобы Чад его отпускал. Слишком хорошо было в кольце сильных рук. Тепло и так спокойно…
А еще…
Еще вдруг захотелось чего-то большего, чем просто обнимать – и за первым поцелуем последовал второй, и третий. И очень скоро они потеряли счет этим поцелуям. Да и зачем считать, когда можно просто вот так… то ласково, неторопливо… то порывисто и страстно… и снова нежно… так нежно, что замирает дыхание, и бросает в жар… а через мгновение снова пробирает дрожью…
И руки… ласкают, гладят, проникают под одежду… и снова гладят – сумбурно и немного неумело…ведь в первый раз…
У обоих...
— …Нова, я…
— …я тоже…
Но желание идти дальше – еще дальше, как только возможно – сильнее минутного смущения неопытности. А научиться можно и самим. Угадать верное направление по тихому стону, порывистому движению навстречу ласке…
Яркая цветастая рубашка стянута с плеч, и тонкие светлые пальцы спешат за заалевшими от долгих поцелуев губами, скользя по смуглой коже, соленой от пота. Поглаживают, исследуют в поисках самых чувствительных мест.
Чад закусывает губы, силясь сдержать стон, запрокидывает назад звенящую сладкой пустотой голову. И тут же ощущает на горле острый влажный язычок Новы, вычерчивающий раскаленную дорожку – и уже невозможно сдержаться, и он выдыхает этот стон, коротко и хрипло.
Ловит жадным ртом губы аловолосого и снова упоенно целует. Оглаживает худое мускулистое тело – плечи, спину – именно так, самыми-самыми кончиками пальцев. И мелькает где-то на самом краешке сознания удивление – он и не знал, что его руки, способные, как ему самому всегда казалось, причинять лишь боль, могут быть такими нежными.
Полотенце сползает с бедер Новы, падает на пол. От ощущения податливой наготы в ладонях у Чада окончательно сносит крышу. Подхватив Нову на руки, он несет его в крохотную спальню, отделенную от гостиной простыми сёдзи. Позабыв задвинуть легкую створку, укладывает на разворошенный футон свое аловолосое сокровище, опускается на колени рядом.
Нова замирает на смятых простынях, когда взгляд Садо опускается по его распростертому телу. Бледные щеки вспыхивают от запоздалого смущения, но чистая бирюза глаз подернута предательской патиной – в них желание отдаться… принадлежать… целиком…
Запустив пальцы в волосы Чада, Нова тянет его к себе. Ясутора послушно наклоняется, ожидая очередного поцелуя, но вместо этого губы опаляет жаркое :
— …я хочу тебя…
Горячее влажное дыхание щекочет лицо Чада. Нова… боже мой, Нова…
Избавиться от остатков одежды – дело нескольких секунд.
И уже ничто не мешает…
Прижиматься всем телом, нет, не так даже – сплетаться в желании стать одним целым… задыхаться от этого желания, почти невыносимого, от нежности… гладить, целовать… каждый сантиметр горячей, влажной от выступившего пота кожи… обводить языком прихотливые узоры многочисленных шрамов, оставленных на телах обоих бесконечными сражениями…
И чувствовать друг друга – без слов… без этих, совершенно ненужных, сотрясений воздуха…
А когда ласк становится уже недостаточно, но хочется… хочется продолжать, хочется большего… еще большего…
Осторожно – только бы не сделать больно — вжаться в восхитительно обжигающее, туго и непокорно раскрывающееся тело… замереть на несколько мгновений, мучительных от осознания – нет, не получилось… Больно – пусть Нова и привык к боли, подчас куда более сильной, но здесь… сейчас так не должно быть…
И Чад почти готов остановиться, прекратить… Но Нова сам подается навстречу, впуская его глубже. Садо целует закушенные губы аловолосого, шепчет неловкие извинения. Не нужно, мотает головой тот. Сейчас пройдет… ты только… не останавливайся. Продолжай… еще…
Еще глубже, сильнее… вот так… Да!
Оба стонут в полный голос – и плевать, что кто-то может услышать. К черту соседей, к черту шинигами и Зависимых! К черту всё и всех!
Только ты... Самый сладкий... Самый первый... нежный, чуткий, ласковый… горячий и страстный…
Мой! Да… да!

Когда все закончилось – ошеломляюще восторженно, как и должно быть в первый раз – они еще долго лежали на окончательно разъехавшемся футоне, приходя в себя от случившегося. Яркая взъерошенная голова Новы уютно покоилась на плече Чада, тонкие, чуть дрожащие пальцы рассеянно водили по широкой груди Ясуторы. Садо поймал руку любовника, прижал к губам.
Так хорошо… почти невозможно…
Завтра им предстоит следующий раунд смертельно опасной игры. И неизвестно, кто еще пострадает в ней и, может быть, даже погибнет.
Но это будет только завтра. А сейчас…
Сейчас есть только они – вдвоем в целом мире, сузившемся до размеров маленькой спальни. Тепло расслабленных тел и согревшиеся этим теплом две души, наконец обретшие покой друг в друге.
И упорно не желающая уходить уверенность, что так и будет.
Всегда.

— Что там?- высокий, худой парень с подстриженными гладким «каре» волосами цвета липового меда оборачивается к вышедшему из ворот заброшенного ангара мужчине.
— А? Да готово почти. Киске сказал, завтра. Не позже…- тот небрежно прислоняется к пыльной стене, скрещивает руки на груди. На удивление яркий свет убывающей луны путается серебристыми бликами в коротких, совершенно седых волосах, блестит на вдетом в левую бровь колечке.
— Хорошо…- кивает парень и снова отворачивается.
— Да чего тут хорошего, придурок?!- высокий, резкий почти до неприятного девичий голосок раздается откуда-то изнутри ангара.
Парень с медовыми волосами морщится и поясняет несколько презрительно :
— Всё лучше, чем ждать…
И добавляет обычно-язвительное :
— Дура.
По идее, это совсем необязательно. Особенно, учитывая то, что завтра им предстоит сражаться бок о бок. Но не обозвать он не может – привычка. Дурная, конечно – а что поделаешь. За несколько-то столетий привязалась намертво.
Обладательница голоса появляется из затянутых ночным сумраком ворот ангара. Вернее, сначала появляется ее нога, бьющая блондинистому нахалу аккурат в ухо.
— Ты как меня назвал, придурок?!
— Дура!
Завязывается потасовка – в шутку только наполовину. Седой некоторое время наблюдает за набившим за века оскомину ритуалом неразлучной парочки, потом разворачивается и уходит внутрь. Смысл лишний раз смотреть на то, что видишь каждый день? А разнимать этих двоих – себе дороже выйдет. В этом все желающие успели убедиться еще в бытность шинигами Готея.
— Шинджи…- подмяв под себя «противника», неожиданно спокойным голосом произносит девчонка. И замолкает.
— Чего тебе?- недовольно интересуется Шинджи, осторожно пытаясь вытянуть руку из крайне болезненного захвата бывшего лейтенанта Двенадцатого отряда.
Получается не так, чтобы очень хорошо – недаром с ней опасались сходиться врукопашную даже сильнейшие бойцы. Если уж быть честным – не получается совсем, пока девчонка сама не ослабляет стальную хватку своих тоненьких пальчиков.
— Да так…- она встает и отходит на пару шагов. И снова молчит.
Так, словно не решается сказать то, что скопилось на душе. Или просто не находя слов для этого.
Шинджи поднимается с грязного асфальта, долго отряхивает пыль с одежды, бубня вполголоса что-то насчет цен на шмотки и о том, что некоторым пора бы и повзрослеть. И что вообще за идиотская манера – бросаться, чуть что, с кулаками?
Дура – она дура и есть…
— Эй, Хиори! – она стоит в стороне и делает вид, что не слышит. Или правда не слышит?
Ну, за что ему это наказание?
Шинджи подходит ближе, становится рядом. Молчит. А что скажешь-то? Утешать? Это Хиори, что ли, утешать? Смеетесь, да?
Только вот…
Что-то она совсем на себя не похожа… Шинджи и не помнит, когда видел на девичьем личике – которое, кстати, можно было бы назвать хорошеньким, если бы не вечно сведенные над переносицей брови и опущенные книзу уголки губ – такое выражение, как сейчас. Разве только тогда, когда Урахара и Тессай, опальные капитаны Готей, приволокли восьмерых бывших шинигами в мир живых. И рассказали все, как есть.
Нет, даже и тогда Хиори не плакала – разве только на мгновение блеснули предательской влагой огромные глаза. Ее вообще никто и никогда не видел плачущей. Толку реветь – лучше уж надавать обидчику по загривку, справедливо полагала девчонка.
А если этого обидчика по каким-то причинам не достать… Что ж, она подождет. Сколько угодно долго. И не забудет – никогда.
— Айзен… Придет сюда, — не вопрос. Это они все уже знают от Киске.
Шинджи молча кивает. Все эти годы бывшего капитана Пятого отряда не оставляла мысль – если бы он тогда был внимательнее. Если бы не проморгал зреющий прямо у него под носом заговор. Если бы…
— Ты не виноват, Шинджи, — тихий голос Хиори озвучивает его мысли, заставляет вздрогнуть.
Взгляд сам собой тянется к ее лицу. И когда это, скажите, Хиори успела так повзрослеть? И… похорошеть?
И что за глупости вдруг лезут в его голову? Эй, Хирако, опомнись! Это же Хиори – мелкая язва, вечно кривляющаяся, досаждающая всем и каждому, щедро раздающая тумаки по поводу и без!
Противная вредина, обожающая портить тебе, Хирако, жизнь. Одним своим видом – недовольное лицо и эти ее хвостики дебильные…
А… какого черта она делает?
Хиори тянет с волос резинки – бледно-золотая копна рассыпается в небрежном беспорядке. Девчонка с видимым удовольствием встряхивает головой и поясняет удивленному Шинджи :
— Надоели. Голова от них болит.
— Нафига тогда носишь?- машинально подкалывает Шинджи.
Хиори пожимает плечами :
— Привыкла. И просто…
— Что «просто»?- не унимается он. Просто чтобы хоть что-то сказать.
— Просто!!!- злится девчонка. — Чего непонятного-то?!
— Ну, просто, так просто, — Шинджи примиряюще вскидывает руки. — Только не ори так… Всех перебудишь.
Хиори хмурится, но умолкает.
Некоторое время они так и стоят – в тишине, глядя на медленно переваливающиеся в густой синеве ночного неба облака. Вернее, Хиори смотрит на облака. А Шинджи…
Шинджи не может оторвать взгляда от самой Хиори. И бог знает – почему.
Так все же…
Нет, она от идеала женской красоты, конечно, далека. Но и страшненькой назвать – язык поворачиваться вдруг взял, да и отказался.
Не тощая, как он всегда ее дразнил. Просто худенькая до почти невесомой хрупкости. Отчасти кажущейся – как замершая над тетивой стрела. Сломать легко, но и ранит – смертельно. Сорвется в полет, стоит только выпустить.
Взбалмошная девчонка. Своя и родная – но только, как и любой из них, назвавшихся Вайзардами. Член их небольшой странной семьи.
А сейчас – совсем другая, незнакомая с этими своими распущенными волосами. Хотя нет, не незнакомая. Просто непривычная. Кажущаяся взрослее – не старше, нет. Просто взрослее.
Когда же он успел пропустить это, а, Хиори? Почему раньше не замечал?
Или просто ты сама не давала заметить? Со всеми этими «Шинджи, придурок», бесконечными затрещинами и пинками. Разглядишь тут что-нибудь, как же…
Она тихо-тихо, почти неслышно вздыхает и все так же смотрит на облака, на высеребрившую их луну. Яркий полумесяц отражается в задумчивых глазах, лижет призрачными лучиками непослушные волосы, словно стараясь пригладить спутанные прядки.
И кажется отчего-то – нет, не печальной. Просто потому, что не умеет. Ни грустить, ни печалиться.
Только все равно шевелится где-то в глубине желание положить руку на узкое плечико. Или, может быть, даже… обнять?
Глупости, Шинджи. Это же Хиори. Она ни в чьих утешениях не нуждается.
Или все-таки?..
А если да, то… в утешениях ли?
— Шинджи…- и голос какой-то другой. Непривычный, непонятный. Не ее голос вроде бы – и в то же время ничей больше.
Да что же это? Что – и почему вдруг?..
— Шинджи, сделай со мной это.
— Что еще за «это»?- выжимает из себя оторопевший разом Хирако, делая вид, что и не понимает вовсе, о чем речь.
Хотя на самом деле…
— Шинджи, придурок!!!- моментально свирепеет Хиори.
От странного и потому даже немного пугающего образа не остается и следа. Это снова та Хиори, к которой он привык. Его Хиори.
И, конечно же, над ней можно – да что там, просто необходимо! – позубоскалить. Лучше уж в очередной раз получить пяткой по носу, чем… вот так…
— Я что, похож на педофила?- фыркает Шинджи.
Разумеется, Хиори мгновенно вспыхивает, и маленький твердый кулак летит в переносицу Хирако, но…
Он перехватывает руку девчонки. Удерживает, глядя в сторону, пока она не выдыхается.
Тогда Шинджи смотрит ей в глаза, и Хиори вдруг успокаивается.
— Шинджи, я…- голосок дрожит и срывается.
Он тянет ее к себе, обнимает хрупкие вздрагивающие плечи. Наклоняется и целует – прямо в губы. Долго и нежно. Хиори выдыхает изумленно – но разве не этого она хотела? И потому обнимает Шинджи за шею, приподнимаясь на цыпочки, прижимается близко-близко.
Почему так? Вопрос вертится у него в голове, поворачиваясь то так, то эдак.
Потому, что ей действительно этого хочется? Чувства там, и все такое… А все эти тычки-затрещины – просто способ скрыть эти самые чувства? У девчонок вроде Хиори всегда ведь так…
Или потому, что завтра им придется сражаться и, возможно, не все из них вернутся живыми с поля этого боя? Например, она сама…
От этой мысли ему становится холодно, и Шинджи отбрасывает ее прочь.
Никому. Никому он не позволит тронуть Хиори хоть пальцем. Только не его маленькую невыносимую злючку Хиори.
Даже если сам…
А вот это уже ни к чему. Совсем ни к чему…
И Шинджи подхватывает ее на руки и уносит в дальний уголок сумрачного здания, так долго служившего убежищем всем им. Едва не забывает поставить кеккай – остальные наверняка спят, но зачем рисковать лишний раз. И не потому, что не хочется, чтобы кто-то узнал. Просто незачем будить отдыхающих перед битвой друзей.
Одежда тихо шуршит, падая на пол – красный спортивный костюмчик, белая майка, простые хлопковые трусики в нелепых ромашках. Все в ребенка играет, что ли? Следом летят его собственные «пижонские тряпки», как их, презрительно морща курносый нос, именует Хиори…
И податливо выгибается в теплых ладонях хрупкое девичье тело. А у него просто крышу сносит от этой хрупкости, от этой мягкой, совсем на нее непохожей податливости, от нее – такой вот… И без всяких там прикрас – просто действительно замирает в груди сердце, и дыхание перехватывает… И он нежен с ней и ласков – так, как никогда и сам бы не подумал… что умеет быть таким…
Хиори, Хиори… Маленькая невыносимая злючка… Моя Хиори…

— Шинджи…- шепчет она, уже наполовину проваливаясь в сон.
Все закончилось – сладко, восторженно, как и должно быть в первый раз. И они лежат, обнявшись, и Шинджи кутает тонкие плечи Хиори своей рубашкой, ласково перебирает светлое золото ее растрепанных волос, щекочущих ему шею и подбородок.
— Шинджи, отрасти снова волосы…
— Зачем это?
— Просто так… Они у тебя красивые.
Вот уж новость, так новость, усмехается ей в макушку Шинджи. То «состриги свои патлы уже! бесят!», а теперь вот – пожалуйста.
— Они же тебя бесят.
— Шинджи, ты придурок, знаешь?
— Знаю… Спи…
— Волосы…- бормочет девчонка. И засыпает.
Шинджи проводит рукой по своим волосам. Правда, что ли, отрастить заново?
— Хорошо… Обязательно отращу, — шепотом, чтобы не разбудить, обещает он.
И Хиори, словно услышав, улыбается во сне.

Взбесившаяся рейацу стегает обжигающими плетьми. Звон стали заглушает возмущенный рев ветра. Песок тучами вздыбливается до самого неба, закрывает равнодушный серп луны.
Удар! Еще удар! Еще!!!
Водопад искр растворяется в песчаном вихре. Проклятый песок! В нем вязнут ноги, он скрипит на зубах, забивается в горло, в нос, мешает дышать. Невозможно, вдохнув, не обжечь легкие этим серым песком.
— И это всё?! Ну же, нападай!
Гладкая рукоять секиры скользит в мокрых от пота и крови ладонях. Полумесяцы лезвий – тяжелей свинца.
Короткий разбег, замах – удар! Лучше сдохнуть, чем проиграть!
Длинный, выщербленный по краю клинок издевательски легко отбивает выпад. Сполохи стальных искр отражаются в безумных глазах.
— И это всё?- снова спрашивает сиплый голос. — В прошлый раз было веселее!
Покрытое коркой спекшейся с пылью крови лицо раскалывается надвое осатанелой усмешкой. Секира ныряет вниз, разрубает песок под ногами. Лезвие занпакто, не встречая больше сопротивления, проваливается следом за ней.
— Не поможет!- раскаленное дыхание обжигает лицо.
Противник, потерявший было равновесие, выравнивается с непринужденной грацией умелого бойца, щерится в ответной ухмылке. Клинок летит откуда-то снизу, со свистом проносится в опасной близости от лица. Это почти приятно – чувствовать холодок разочарованной смерти на щеке.
Оголтелый ветер подхватывает несколько тонких прядей черных волос и уносит прочь – развеять в необозримом холоде пустыни. Теплая струйка течет по шее – все-таки задел. Но по сравнению с прочими ранами, порез на щеке – так, не ерунда даже.
Секира с воем рассекает воздух – но и только. Черт! Опять промахнулся! Это, мать его, начинает утомлять! Проклятая усталость – она во всем виновата!
Но это еще не конец! И он не сбегает, нет! Отступает на несколько мгновений, необходимых для отдыха.
— Куда собрался?!
Огромная тень с полыхающими провалами глаз вырастает за спиной Ноиторы. И он едва успевает подставить рукоять Санта-Терезы. Безымянный клинок Зараки с омерзительным скрежетом соскальзывает с гладкого металла.
Звук продирает морозом – до самых костей. Сводит с ума. Звон схлестнувшегося оружия, одуряющий запах свежепролитой крови – разве это не то, о чем можно мечтать?
Ноитора стремительно разворачивается, одновременно взметнув секиру. Длинные спутанные волосы хлещут по глазам, и выпад получается вслепую. Но достигает цели – о, это, до почти сладострастной дрожи волнующее ощущение Ноитора не спутает ни с чем! Упруго подающаяся под острой кромкой лезвия плоть, горячие брызги крови на руках, на лице.
Татуированный язык скользит по губам, слизывает тягучие солоноватые капли. Вкус крови врага терпко оседает во рту, будоражит натянутые струны ощущений. И возбуждает.
О, как же это его возбуждает! Каждый нерв, каждый мускул затягивается тугим узлом. Это даже не желание – это больше, гораздо больше!
Меч бьет снизу, отшвыривает тяжелые полумесяцы лезвий Санта-Терезы. Каблуки остроносых сапог пропахивают глубокие борозды в песке, но ему все же удается устоять на ногах.
Хоть и с трудом – уже с трудом!
Зараки с презрительной усмешкой рвет с плеч распоротое секирой косоде. Хаори – знак отличия капитана – давно валяется поодаль, безжалостно втоптанное в серую грязь.
Из огромной, наискосок пересекающей мускулистый торс раны толчками выплескивается густо-алая кровь. Стекает широкими, глянцево поблескивающими в тусклом свете луны полосами. Разливается в холодном воздухе невыносимо приторным запахом.
Шинигами медленно поднимает руку, обмакивает пальцы в собственную кровь. Не отрывая полубезумного взгляда от лица врага, подносит их ко рту и облизывает. Собственная кровь пьянит ничуть не хуже. И на вкус – точно такая же.
Арранкар, шинигами – неважно. Кровь одна – горячая, сладковато-соленая.
Ноитора рычит, изнемогая. Впиться жадным ртом в глубокий развал раны, плещущий смешанной с остротой рейацу кровью. И пить, пить – лакать, давясь. Слизывать все до капли. Эту густую, восхитительную кровь, пока ее совсем не останется в ненавистном теле.
Жажда забивает жалкие потуги разума донести до хозяина осознание накатывающей с каждой минутой все сильнее усталости. Плевать, что ноги едва держат. Плевать, что рукоять секиры мелко дрожит в руках.
Он хочет. Хочет крови этого шинигами. Хочет забрать его жизнь.
Слишком сильно.
Граничащее с помешательством вожделение оглушает Ноитору, и он бросается вперед. Пронзительный визг рвет пересохшую глотку, Санта-Тереза вторит хозяину, со свистом рассекая сгустившийся воздух…
И летит в сторону, отбитая проклятым мечом…
Еще успевает долететь до слуха глухой звук воткнувшейся в песок секиры.
А спустя всего мгновение его перебивает хруст ломающихся костей. Пальцы Зараки крошат запястье арранкара. Ноитора орет от боли и бьет в ответ – сложенной ладонью в широкую грудь шинигами.
Боль от собственных ран мешается с удовольствием – кожа и мышцы рвутся под пальцами, обломки ребер царапают руку. Кровь тугой струей бьет прямо в лицо, и Ноитора ловит ее ртом. Глотает, захлебываясь.
Это даже не наслаждение – это что-то за гранью.
Меч выпадает из ослабевшей всего на секунду руки шинигами. В глазах мелькает удивление и какая-то по-детски нелепая обида – как, неужели… всё?
И тут же сменяется злым восторгом – вот как?! Все-таки смог достать?!
Огромная ладонь смыкается вокруг второй руки, почти до запястья погрузившейся в тело. Стискивает, вдавливая сгибающиеся браслеты в кожу. И выдирает живое оружие из раны.
Где-то на задворках подсознания вякает опасливое – сейчас сломает и вторую руку. И Ноитора мельком жалеет, что не стал высвобождать Санта-Терезу, подчинившись навязанным правилам.
Но Зараки не спешит. Медленно разводит руки в стороны, растягивая плененного арранкара точно на распятии. Ноитора упирается, но чертов шинигами сильнее.
Слишком. Слишком близко – прерывистое дыхание обжигает губы, и можно даже разглядеть отражение собственного взгляда в зрачке противника.
Это уже не бой, но по-прежнему схватка. Зараки тянет арранкара к себе, тот сопротивляется. Можно, конечно, ударить ногой – но посмотреть, что же будет, кажется интереснее.
Гораздо, гораздо интереснее…
Кровь шинигами пачкает голую грудь Ноиторы, размазывается по коже горячо и влажно. Перемешивается с его собственной кровью. В голове вышибает последние предохранители – и арранкар, сипло рыча, прижимается к широкой, каменно-твердой груди Зараки, бесстыдно трется об нее. От каждого движения – как током продергивает по всему телу.
— Какого хрена ты творишь?- в хриплом голосе проскальзывает удивление, но оттолкнуть Ноитору шинигами даже не пытается.
Наоборот, тянет еще ближе. Еще…
Жаль-то как, что нельзя пустить в ход безжалостно растянутые руки. Запустить пальцы в раскаленные бурлящей рейацу раны. Стиснуть на могучей шее, лишив жаркого, бьющего в лицо прогорклым запахом сакэ дыхания.
Ноитору уже трясет от дикого, почти болезненного вожделения. Прямо перед лицом – тонкая алая струйка, текущая из пореза на виске шинигами. Соблазнительно поблескивает, прихотливо обрисовывая жесткую линию скулы. Притупившаяся было болью, жажда снова пережимает горло мучительным спазмом. Арранкар слизывает эту тоненькую струйку горячим шершавым языком. И ту, что течет следом за ней…
Зараки молча скалит клыки, позволяя. Ему почти приятно. И еще ему интересно.
Что же эта тварь еще придумает?
А тварь хрипло дышит в самое ухо, и притискивается еще сильнее, и нагло трется костлявым бедром о неизбежно тяжелеющий пах – и без того разгоряченное предшествующей схваткой тело шинигами охотно отзывается на эту яростную почти-ласку. Даже слишком охотно.
— У тебя стоит, шинигами, — ухмыляясь, констатирует Ноитора.
Зараки выпускает сломанную руку арранкара, повисающую безвольной плетью. Широкая ладонь ныряет вниз, сжимает твердый член Ноиторы сквозь ткань хакама. Арранкар шипит от болезненного удовольствия и в ответ впивается зубами в шею шинигами, прокусывая кожу насквозь. Лижет сочащуюся влагой ранку и разве что не урчит от кайфа.
Да, это уже не бой – но то, что происходит, нравится ему не меньше.
Это нравится им обоим. До тяжелого стука в затылке, до дерущего пересохшее горло рычания.
Стальная хватка шинигами ослабевает на долю мгновения – не случайно, нет – и Ноитора пользуется этим, чтобы освободиться. Но не бьет, хотя мог бы. Зачем?
Длинные пальцы дергают узел оби, уверенно распускают его. Хакама с тихим шорохом сползают к щиколоткам Зараки.
Черта с два он будет гладить или еще какой херней в том же духе заниматься – девка, что ли? Вот схватить – нагло, властно – стиснуть огромный член так, чтобы не удержался шинигами от глухого рыка – это да. Это Ноитора сделает с удовольствием. И с не меньшим удовольствием услышит, как трещит рвущаяся ткань его собственных хакама. И так же рыкнет, когда Зараки с точностью повторит его движение.
Некоторое время они так и топчутся по песку, переступая путающимися в черно-белом тряпье ногами, и лапают друг друга. Жадно, зло, наконец дорвавшись до кажущейся слабости противника.
Следом за хакама летят на землю обрывки куртки Ноиторы, содранные с худых плеч одним движением. А потом и сам арранкар оказывается там же – на четвереньках, прижатый лицом к холодному песку, с унизительно торчащей кверху задницей.
— Ты!.. какого хрена творишь?!- Ноитора пытается высвободиться, упираясь в землю здоровой рукой. Понимание того, что его сейчас попросту поимеют, радости не доставляет.
— А ты думал, я позволю тебе меня трахнуть?- усмехается Зараки. Схватив арранкара за шею, он покрепче прижимает его к земле. Так, чтоб уж точно не вырвался.
Ноитора разъяренно шипит – уже не от удовольствия, от злости – и пытается достать гребаного шинигами ногой. Зараки ржет, как умалишенный, и придавливает брыкающиеся конечности арранкара коленом. И едва успевает перехватить летящий к лицу кулак. Прижимает руку Ноиторы вторым коленом. Тот матерится, плюясь ругательствами вперемешку с забивающимся в рот песком, извивается всем телом.
Ощущение полной беспомощности бесит Ноитору – дико бесит – и он продолжает вырываться, хоть и понимает уже, что бесполезно.
Тугие канаты мышц перекатываются под исполосованной шрамами, блестящей от пота кожей – и это заводит Зараки еще больше. От желания засадить в эту тощую задницу – сразу со всей дури, до самого конца, так, чтобы захлебнулся собственным воплем – аж в глазах темнеет, но тогда удовольствие кончится слишком быстро.
Поэтому он пихает руку в лицо арранкару и требует :
— Оближи!
— Да пошел ты!- острые зубы клацают в считанных миллиметрах от пальцев.
— Ну, как хочешь.
— Не смей! Сукааа!!!
Крик переходит в сдавленный стон – жесткие пальцы проникают в него грубо и безжалостно, и сразу же начинают двигаться, царапая короткими ногтями нежное нутро. Ноитора подтягивает сломанную руку, опирается на локоть. От боли звенит в ушах, но хоть какая-то польза от нее есть – она заглушает ту, другую. Постыдную, унизительную. И, что еще хуже, понемногу это начинает перерастать в нечто совершенно иное. Особенно, когда эти чертовы пальцы нащупывают его простату и начинают ее массировать, заставляя арранкара шипеть и драть зубами собственную руку.
— Что, нравится?- жаркое дыхание обдает ухо.
— Да… пошел… ты…- сквозь стиснутые зубы выталкивает Ноитора. — Сука!
— Э, нет, — ухмыляется Зараки. — Сука у нас, как раз таки, ты.
И продолжает трахать арранкара рукой – ч-черт, всю пятерню он туда засунул, что ли?! Ноитора глухо стонет, рычит. Тварь, тварь какая! А ведь сам сколько раз проделывал подобное с покорным Теслой – и даже представить не мог, что кто-то осмелится вот так же с ним. Он Пятый Эспада, он боец, а не подстилка какая-то… Твою мать, больно-то как!
Больно и… да, как же хорошо! Сукааа!!!
В сознании гудит и бьется только одно – убью! Дай только вырваться! Уничтожу, в клочья разорву голыми руками! Воображение рисует упоительные картины вывороченных на холодный серый песок внутренностей – вонючих, дымящихся. А тело само выгибается под сладострастной пыткой, и стонет, и орет в голос.
Сколько это продолжается, Ноитора не знает, потеряв счет времени. По всему телу вспышками мечется боль, густо замешанная с извращенным удовольствием. И когда пальцы шинигами выскальзывают из него, арранкар всхлипывает почти разочарованно.
Но это еще далеко не конец. Намотав на кулак длинные волосы – вымытые и вычесанные заботливыми руками Теслы до шелковой мягкости, а сейчас спутанные, слипшиеся от пота и крови – Зараки вздергивает Ноитору на колени. Обхватывает поперек неровно вздымающейся груди, заодно обездвиживая здоровую руку – вторая, окончательно бесполезная после всех попыток на нее опереться, болтается вдоль тела. Прижимается сзади – раны на его груди еще кровоточат, арранкар чувствует, как теплая влага стекает по спине, проникает между ягодиц.
От этого ощущения Ноитора теряет голову окончательно. На крики не хватает дыхания – слишком сильно стискивает его мускулистая рука, исполосованная шрамами. Поэтому он молча прогибается, трется задницей об упирающийся в него член шинигами. Давай, пока позволяю.
Зараки не надо просить дважды. Выпустив волосы Ноиторы, он рукой направляет себя и толкается внутрь мощным рывком. Арранкар глухо стонет и дергается отстраниться, но держат его основательно, не давая противиться вторжению. Расслабиться он и не пытается – сжимается лишь сильнее, причиняя боль не только себе. В качестве хоть какой-то защиты, раз уж о нападении не идет и речи.
Никто, никто и никогда не делал с ним этого. Он привык брать, привык владеть.
Но тело снова предает Ноитору. Жесткая от мозолей ладонь шинигами, кое-как смоченная слюной, обхватывает его член, начинает двигаться, постепенно ускоряя темп. И через несколько минут арранкар сам подается навстречу, и рычит, и мотает головой по широкому плечу Зараки. Закусывает губы, силясь сдержать рвущийся наружу крик – но не получается.
Дикая смесь наслаждения и боли плещет по венам, по оголенным струнам нервных окончаний. Концентрируется там, где тела шинигами и арранкара, тела гребаных заклятых врагов, врагов по определению… Да плевать на всю эту хрень! Это почти как взрыв самого мощного Серо – там, где они соприкасаются теснее всего. Жжет невыносимо и, кажется, все внутри него готово разорваться в лохмотья. И влажные хлюпанья – как будто девку трахают – сопровождают каждое движение. Острые зубы рвут плечо, шею, и этот ненормальный шинигами за каким-то чертом зализывает укусы – или просто ловит кайф от вкуса крови, как и сам Ноитора.
И песок, песок и небо, и эта чертова луна, белое и черное – все вертится перед глазами в бешеном хороводе, и Ноитора зажмуривается. Алые вспышки мечутся по внутренней поверхности века. И больно, и как же, мать твою, классно! Эта гребаная боль и это гребаное наслаждение, и с каждой секундой все резче бешеные толчки охренительно твердой плоти внутри него.
Давай, чертов шинигами! Глубже и сильнее – пока это не станет невыносимым!
Настолько невыносимым, что можно будет вцепиться в перевитое тугими жгутами мышц предплечье, обхватившее его, притиснувшее к раскаленному телу – и холодный песок под саднящими коленями, и этот контраст, он просто охеренно восхитителен. Вцепиться и завыть, пока вязкие сгустки льются на серый песок, на обрывки формы, на истерзанную наслаждением гордость, потерявшую смысл еще тогда, когда он прижался к этому шинигами.
И услышав такой же точно хриплый вой над самым ухом, почувствовать, как внутрь ударяет горячая струя, смешиваясь с кровью, вытекает наружу – по крупно вздрагивающим бедрам. На песок, на черное, на серое и белое – грязно-алым. На ледяное – обжигающим.
Зараки тяжело оседает назад, тянет за собой Ноитору – а у того нет сил сопротивляться. И он сидит на коленях шинигами – с широко раздвинутыми ногами, с запрокинутой на костистое плечо головой – и может только дышать. Часто и неглубоко, чтобы не обжечься изнутри холодным воздухом пустыни.
Это… поражение?
Рука шинигами, наконец, разжимается, отпуская Ноитору. И по-хорошему, по-правильному – вскочить сейчас, дернуть за цепь валяющейся неподалеку Санта-Терезы – совсем рядом лежит, отблески ущербной луны мерцают на тусклой от бурых потеков стали. Щедро зачерпнуть силы в привычном ощущении надежной рукояти в ладони – и от души, со свистом… На куски и в клочья.
Он соскальзывает на песок, распластывается на холодном сыпучем ложе. И не потому, что нет сил встать – хотя их действительно нет. Просто – не хочется. Ничего. Только лежать на земле, слишком чувствительной кожей ощущая, кажется, каждую песчинку. И лениво наблюдать за завязывающим оби Зараки – своим врагом и своим… Ноитора обрывает мысль, не додумав. К черту…
— Увидимся, — звучит обещанием.
Небрежно закинутый на плечо клинок без имени ловит неяркий блик — серебристо-серый, как половина всего, существующего в этом мире. Вторая половина – черное небо над этим серым песком. И между ними темнеют пятна крови. Медленно исчезают, впитываясь в сухую шкуру пустыни.
Ноитора переворачивается на спину. И усмехается в бездонную черноту над серой скукой, затылком чувствуя тяжелые шаги уходящего Зараки.
Это не поражение…
Это что-то совершенно другое…
И в следующий раз…

То, что капитан Шестого отряда Готей Кучики Бьякуя никогда, ни перед кем и ни при каких обстоятельствах не выказывал своих чувств, еще не означало, что он этих самых чувств не испытывал. Порой под маской бесстрастности бушевал настоящий шторм – с ураганными ветрами ярости, ослепительными вспышками страстей-молний, сметающими все на своем пути цунами смятения и всем прочим, что порядочному шторму полагается.
Но все шторма, вне зависимости от степени их силы по шкале Бофорта, неизменно разбивались о преграду, воздвигнутую между внутренним миром Бьякуи и миром внешним. Преграда эта зиждилась на нерушимом фундаменте происхождения из благороднейшего клана, возводилась год за годом рядами каменных блоков, скрепленных прочнейшим цементом безупречного воспитания будущего главы этого самого клана. Венчали же ее острые шипы, украшавшие нижний край белоснежного хаори, отличительного знака капитана одного из отрядов могущественного Готей-13. Ворот в этой стене не было – лишь крохотная, тщательно запираемая дверца, сквозь которую могли войти лишь немногие, а выйти не могло ничего. Не имело права выходить.
Со временем холодность капитана Кучики стала притчей во языцех Сейретея. Среди рядовых шинигами возникло даже некое подобие поговорки – спокоен, как Кучики-тайчо.
И никто не знал, и даже не догадывался, что спокойствие это, подчас, было лишь напускным.
Началось все, когда в Шестой отряд был назначен новый лейтенант, Абараи Ренджи.
Слава ходячего стихийного бедствия закрепилась за молодым шинигами еще в бытность его студентом Академии. Чего стоили одни его выходки на занятиях по кидо или, еще хлеще, по рукопашному бою. Дисциплинарным взысканиям счет был потерян еще в первый год обучения, и преподаватели вздохнули с облегчением, когда буйный – хоть и, несомненно, талантливый – студент, наконец, сдал выпускные экзамены «на отлично» и был зачислен на службу в Готей.
Пребывание в Пятом отряде ничуть не улучшило характера бывшего жителя руконгайских трущоб и уж точно не добавило ему смирения или сдержанности – по прошествии некоторого времени Абараи был переведен в Одиннадцатый отряд. В качестве наказания, и с некоторой надеждой на то, что уж капитан Зараки и его офицеры сделают из неуправляемого рыжего чудовища достойного шинигами.
Надежды оправдались лишь отчасти – как боец, Ренджи представлял собой если не идеал, то что-то к этому очень близкое. А вот дисциплина хромала по-прежнему – хоть и не на обе ноги, как раньше. Видимо, сказалось общество офицеров доблестного Одиннадцатого, славящихся на весь Сейретей бесшабашной удалью и авторитетом признающих только своего капитана.
Поэтому новость о зачислении Абараи Ренджи в Шестой отряд, да еще в звании лейтенанта, стала для всех чем-то из ряда вон выходящим.
Если бы кто-то спросил капитана Кучики, почему из длинного списка кандидатур, среди которых были и более достойные, он выбрал именно Абараи… Скорее всего, капитан просто пожал бы плечами с неизменным отсутствием всяческого выражения на лице и промолчал. Спрашивающий наверняка смешался бы, понимая, что лезет не в свое дело, и постарался как можно скорее удалиться. Но никто и не спрашивал – кроме, разумеется, Ямамото.
— И почему же именно он, Кучики-сан?- осведомился командир Готея, цепко глядя на стоящего перед ним Бьякую поверх листка с приказом о назначении Абараи. — Я понимаю, у юноши неплохой потенциал, но все же он недостаточно опытен для должности лейтенанта. Да и дисциплина оставляет желать лучшего.
— Вы правы, Ямамото-сотайчо, — Кучики вежливо склонил голову, что несколько не вязалось с его холодным, не терпящим возражений тоном. — У Абараи Ренджи хороший потенциал.
Ямамото неодобрительно покачал головой, но приказ был подписан. Зачем ссориться с главой могущественного клана из-за такой ерунды, как мальчишка-шинигами? В конце концов, подписать еще один приказ – о смещении Абараи с должности лейтенанта – большого труда не составит.
Однако Ренджи, вопреки всему, со своими новыми обязанностями справлялся великолепно. Такой рьяной исполнительности и безукоризненного послушания от этого разгильдяя, по правде говоря, не ожидал никто. Конечно, мелкие недочеты – вроде опозданий на утренние построения или несвоевременной сдачи отчетов – за ним наблюдались по-прежнему, но, в общем и целом, Абараи стал достойным похвал лейтенантом.
До тех пор, пока в Сообществе Душ не объявились эти проклятые риока.
Каково было Бьякуе, когда его лейтенант преградил ему дорогу, обратив свой меч против него, знал только сам Кучики. Он и рад бы был разделить хоть с кем-то эту боль – как от подлого удара в поддых, когда бьет тот, кого ты подпустил близко, слишком близко…потому что доверял ему – но единственный человек, кто был для него этим «кем-то», умер много лет назад.
И боль, пополам разбавленная горечью, осталась внутри. Металась, скребла острыми когтями по истончающимся с каждым днем, с каждым часом стенам самообладания. Прорывалась наружу – но только тогда, когда никто не мог этого увидеть или услышать. Тогда Кучики Бьякуя, несгибаемый капитан, метался на своем футоне, сбивая мокрое от его пота одеяло в бесформенный ком, и тихо выл, вцепившись зубами в запястье.
Ну какого… Какого черта ты это сделал?! Ведь с самого начала было ясно, что тебе не выстоять против силы капитана со своим, совсем недавно обретенным, банкаем. Зачем? Защитить ту, что тебе дорога? Так ведь не защитил – и сам не погиб только потому…
Только потому, что я не хотел тебя убивать. Нет, не «не хотел». Не смог. Хотя должен был – наказание тому, кто пошел против законов Сейретей, поднял меч на своего капитана, может быть только одно. Смерть. Но я не смог.
Направь я лепестки Сенбонзакуры чуть левее – и ты был бы мертв. И никогда больше я не увидел бы твоих невозможно ярких волос, не услышал бы твоего чересчур громкого голоса – ты ведь не умеешь говорить спокойно, все время орешь, как полоумный. Никогда больше ты не прилетел бы, запыхавшийся, на построение, опоздав, как всегда, вопя с порога : «Простите, тайчо!». Некому было бы заваривать отвратительный чай – такую гадость можешь утворить ты один – и шуршать разбросанными по захламленному столу отчетами, сам не зная, как мне спокойно слушать этот шорох и твое недовольное ворчание, хотя ты думаешь, что я его не слышу.
Не было бы ни этого, ни сотни других незначительных, вроде бы, вещей, к которым я привык… привязался… Как и к тебе, Ренджи.
Кто… Ну кто ты такой, чтобы я смог вот так… Бродяга без роду-племени, выходец из зловонных трущоб. Наглец, вбивший себе в голову, что может превзойти меня. Меня, главу клана, капитана отряда Готей! Мерзавец, преступник, осмелившийся попрать незыблемость законов!
И во имя чего?! Ради спасения другой преступницы!..
Из прокушенной насквозь кожи тонкой струйкой потекла кровь, оседая на языке липко и приторно.
О Рукии, о том, как он, пообещавший умирающей жене – единственной женщине, которую Бьякуя любил – защищать эту девочку, едва не погубил ее, собственными руками отправил на эшафот, думать было слишком тяжело. Если бы не этот риока, Куросаки Ичиго, которому плевать было с высокой башни на все законы и порядки Сейретей. Если бы не Ренджи, до последнего защищавший ее от мятежных капитанов. Ведь спасением Рукии, своей названной младшей сестры, Бьякуя был обязан этим двоим. Слова Куросаки задели за живое, дали повод задуматься – а верно ли то, что происходит. А схватка Ренджи просто дала время этой мысли оформиться, понять и осознать, наконец, в полной мере, что решение суда – решение не всегда верное и справедливое.
Даже когда Бьякуя лежал в госпитале, ощущая собственное тело одним тугим комком боли, ему не было так погано – не плохо и даже не мерзко, а именно, что погано – на душе, как сейчас. Сейчас, когда, вроде бы, все закончилось, и жизнь в Сейретей начала входить в привычную колею.
В отличие от внутреннего, устоявшегося и непоколебимого, как ему самому всегда казалось, мира Кучики Бьякуи.
Быть может, все было бы не так сейчас, этими муторными бессонными ночами, если бы тогда, в палате госпиталя, Ренджи, его упрямый лейтенант, сказал бы то, что собирался. Бьякуя ведь почти догадывался, что услышит. И кто знает, что он ответил бы ему… Не ворвись в окно этот чокнутый Куросаки.
А когда он ушел, Абараи снова устроился на своем самовольно занятом посту у дверей палаты и больше не проронил ни слова. И, хотя его молчаливое присутствие каким-то образом успокаивало Бьякую, невысказанное теснилось у горла, мешая уснуть. А начинать разговор первым – невозможно. Только не для него.
Истерзанный собственными мыслями, Кучики засыпал только на исходе ночи, когда начинало светлеть небо, видное в щель между неплотно сдвинутыми сёдзи. И хорошо, если вообще удавалось уснуть.
А после мучительной ночи наставало утро, приносило с собой повседневные заботы и обязанности. Иногда Бьякуе казалось – лучше бы оно не приходило совсем. Но долг был превыше всего – превыше любых личных переживаний, не должных никоим образом влиять на его исполнение.
Кучики поднимался с измятого футона, умывался, стараясь не замечать сочувственных взглядов, которыми обменивались слуги за его спиной. И пока он одевался – белое нижнее косоде, черное верхнее, похрустывающие чистотой хакама, завязанный безупречным узлом оби, хаори без единой складочки, сияющий снежной белизной шарф и второй символ аристократа и главы клана, кенсейкан – невидимые реставраторы спешно латали прорехи в образе ледяного капитана, как Бьякую именовали за глаза. И он не собирался разрушать этот образ. Ни ради кого…
От завтрака Кучики отказался – кусок не лез в горло. Может быть, потом. Закажет что-нибудь в офис – в столовую он не ходил никогда и в лучшие времена, избегая шумного сборища обедающих офицеров. Сейчас же мысль о том, что придется терпеть на себе многочисленные взгляды и, волей-неволей, ловить краем уха шепотки, обсуждающие его нездоровую бледность и синяки под глазами, вызывала внутреннее содрогание. Не хватало еще ему, капитану, становится поводом для сплетен среди простой солдатни.
Офис отряда встретил командира тишиной. Ренджи на месте не было – то ли еще, по причине очередного опоздания, то ли уже. Лейтенант со дня на день должен был отправиться в мир живых, или, проще говоря, «на грунт», и сейчас носился по всевозможным делам, требующим срочного завершения до командировки. Бьякуя догадывался, что половина из этих дел к службе ни малейшего отношения не имела, но предпочитал держать свое мнение на сей счет при себе. По причинам, в которых не хотелось признаваться даже наедине с собой.
На самом деле все было просто… Просто – и одновременно настолько сложно, что казалось совершенно не имеющим права даже на существование.
Бьякуя боялся. Боялся, что заговори он о бесконечных отлучках Ренджи, связанных с предстоящей командировкой – и сорвется. И скажет совершенно не то, что собирался. Что на самом деле его злят не эти самые отлучки, а то, что…
На столе Кучики, с самого краю – подальше от аккуратно разложенных бумаг – стояла кружка с омерзительного цвета жидкостью, которую лейтенант Абараи имел наглость именовать чаем. Лейтенанту Абараи наглости, в принципе, было не занимать – и не только касаемо собственных сомнительных талантов в приготовлении чая. И опять же, никому, даже самому себе, Бьякуя и под страхом смерти не признался бы, что эта наглость в частности, и лейтенант вообще, не вызывают в нем ничего из того, что должны бы. А вот нет – ни тебе отвращения при одном только гнусном запахе так называемого «чая» — ками-сама, да что ж он к этому чаю привязался-то? – ни брезгливого презрения, что обыкновенно испытывал глава клана Кучики к простолюдинам из Руконгая. Таким, как Ренджи. Его лейтенант.
Усевшись за стол, Бьякуя придвинул к себе кружку. Отхлебнул глоток. Чай давно остыл, что ничуть не улучшило его вкуса. Но он выпил его весь. Как и всегда – хотя остальные капитаны, случись им отведать чайку в Шестом отряде, не плевались после первого же глотка исключительно из вежливости и поспешно отставляли практически нетронутые кружки.
Значит, он был здесь. И опять куда-то умчался. Бьякуя оглядел пустой офис, бессознательно стискивая в руках пустую кружку. Привыкайте, Кучики-тайчо, пронеслось в голове. Так будет еще очень долгое время. С другой стороны, есть в этом положительный момент – никто не будет топать по коридору, орать и разбрасывать бумаги по всему кабинету, чтобы потом искать их, матерясь вполголоса такими словами, что уши в трубочку сворачиваются.
Да что опять с ним такое?! Неужели он жалеет о том, что Абараи… не будет рядом?! Или даже боится этого?! Эта формулировка показалась Бьякуе совершенно дикой, абсолютно невозможной… но единственно верной.
Проклятье!
Отставленная кружка раскололась пополам – с такой силой он грохнул ею по крышке стола.
И как ледяной водой окатило.
Не смей, Кучики Бьякуя. Не полагается тебе, главе знатнейшего из кланов, испытывать такие чувства. И к кому?! К простолюдину, волею судьбы оказавшемуся на не самом последней должности в Готей. И неважно, что судьбе этой немало поспособствовал ты сам.
Да, Абараи прекрасный лейтенант – пусть не идеальный, но ведь не просто так Ямамото согласился с его назначением. Сильный шинигами – с годами, кто знает, может, и добьется своей цели – превзойти своего капитана.
Вот и изволь, как положено, относиться к нему, как к хорошему подчиненному – и не более того!
Не более…
Когда он выбрасывал разбитую кружку в корзину для бумаг, знакомый топот сотряс стены офиса.
Долгие годы правления кланом и главенства над одним из сильнейших отрядов Готей сделали свое дело – когда входные сёдзи с треском отлетели в сторону, едва не выдранные из направляющих, лицо капитана Кучики, даже если и выражало до этого какие-то эмоции, вновь обрело привычное бесстрастное выражение.
— Доброе утро, Кучики-тайчо!- на пороге воздвигся предмет терзаний тайчо, собственной персоной.
Даже не глядя на него, Бьякуя знал, что ворот косоде лейтенанта разъехался совершенно не подобающим по уставу образом, обнажив татуированную грудь чуть не целиком. Что хакама снова выглядят так, словно их не снимали на ночь – что, в общем-то, не исключено, особенно если Абараи опять всю ночь колобродил в Одиннадцатом отряде со своими приятелями – а рыжие волосы, кое-как связанные на макушке в «хвост», торчат в разные стороны непотребными лохмами.
Полная противоположность безупречному, изысканному капитану. И если бы только внешне. Характер, манера вести себя, взгляды на жизнь – все, без исключения, разнилось в них настолько сильно, насколько это вообще возможно.
А ведь кто-то сказал, что противоположности имеют свойство притягивать друг друга, мелькнуло в голове Бьякуи. Мелькнуло – и исчезло практически моментально, безжалостно изгнанное.
Не время и не место, строго напомнил себе Кучики.
Но почему же он должен каждый раз делать это – неохотно принуждать себя вспоминать о долге капитана и главы клана, долге, что превыше всего?
Ренджи шлепнулся на стул – не сел, а именно шлепнулся – зашуршал отчетами, бормоча себе под нос что-то нелестное в адрес того, кто всю эту бумажную лабуду выдумал.
— Ренджи, — голос Бьякуи звучал ровно и буднично. Как он сам и надеялся.
— Да, Кучики-тайчо?- с готовностью отозвался лейтенант, разом обрывая бумажное шебуршание.
И снова ему не нужно было смотреть на Абараи, чтобы знать, что тот вскинул взлохмаченную голову, выжидающе глядя на капитана. Готовый сорваться с места, ринуться исполнять любой его приказ. Как всегда.
— Будь любезен, завари мне чай.
Бьякуя не знал, зачем он попросил чаю – привкус только что выпитого осел на языке горьким послевкусием. Не потому ли, что просто не было другого повода обратиться к Ренджи?
— Хорошо, Кучики-тайчо.
Абараи вышел из кабинета, разумеется, позабыв задвинуть сёдзи. В коридоре тут же послышался его голос, громко и жизнерадостно с кем-то переговаривающийся, и взрыв смеха. Рыжий лейтенант пользовался заслуженной любовью всего отряда. И, если быть честным хотя бы с самим собой, Кучики своим подчиненным иногда почти завидовал. Их положение не обязывало держаться на строго определенном расстоянии…
Бьякуя уже привычно подавил вздох. Не смей. Даже думать об этом.
Строчки лежащего перед ним отчета расплывались перед глазами – хотелось верить, что просто от недосыпа и накопившейся усталости. А вовсе не потому, что мысли, как не загоняй их в обычное русло, упорно выбиваются из него. Возвращаясь к тому, кто сейчас заваривал в маленькой офисной кухне отвратительный чай…
— Ваш чай, Кучики-тайчо.
Бьякуя вздрогнул от звука близкого – слишком близкого! – голоса. И не смог не поднять голову. Не посмотреть прямо в глаза стоящего возле него Ренджи. Не напротив стола, как обычно, как полагалось, как было бы проще. Совсем рядом – так, что край измятых хакама почти касается капитанского хаори. И разделяющие их полшага не мешают чувствовать исходящий от него терпкий запах пота и чего-то еще, чем мог пахнуть только Абараи Ренджи.
— Кучики-тайчо, вы в порядке?- в голосе лейтенанта мелькнула тревога. — У вас… очень усталый вид.
А какой у него еще может быть вид, когда уже и счет потерян бессонным ночам? Когда он не может думать ни о чем, кроме…
Кроме чего? Или … кого?

Ренджи спал на футоне, раскинувшись на спине и приоткрыв рот. Алые волосы были разметаны по подушке, край одеяла съехал, открывая татуировки на груди. Рукия осторожно опустилась рядом, укрывая друга. Тот зашевелился, повернулся на бок и внезапно сгреб в охапку подушку, прижимая ее к себе.

— Тайчо… — едва слышно прошептал во сне лейтенант. Девушка вздрогнула и во все глаза уставилась на Ренджи, на губах которого заиграла счастливая улыбка. Вот значит как. Рукия покачала головой. Кто бы мог подумать? Но это объясняло все. Вздохнув, она поднялась на ноги и вышла из комнаты. Срок ее командировки истекал, следовало подготовиться к возвращению в Общество Душ.

В поместье Кучики было тихо и спокойно, как и всегда. Бьякуя сидел на футоне, молча слушая рассказ Рукии о событиях в Генсее. Девушка нарочно избегала упоминаний о лейтенанте шестого отряда, наблюдая за братом, и ее старания были вознаграждены вопросом.

— Лейтенант Абараи… достойно ли он показывает себя?

— Да, нии-сама, он прекрасно справляется со своими обязанностями, помогая временному шинигами. Недавно они уничтожили большое количество Пустых, проникших в мир живых. Лейтенант, правда, был ранен, но Ичиго…

— Если он был ранен, то почему его не заменили? – тон старшего брата не потеплел ни на градус, но серые глаза прикрылись на мгновение, приведя Рукию в настоящее ликование. Безучастным Кучики-тайчо не остался, а это было уже кое-что. В голове девушки созрел гениальный план, как решить сразу две свои проблемы одновременно.

— Ранение было несерьезное, ему быстро оказали помощь, а, кроме того, Ренджи не захотел возвращаться в Сейретей из-за такого пустяка. Последнее время они очень подружились с Ичиго и…

— Достаточно, — Бьякуя прервал ее взмахом руки, — подобные вещи меня не касаются, я лишь хочу знать, не позорит ли мой лейтенант честь отряда.

— Да, нии-сама…

— Да ни за что! – возмущенный Ренджи пнул случайно попавшегося под ноги Кона, который с воплями возмущения отлетел на кровать. Ичиго, проследив взглядом полет души-плюс, согласно кивнул головой.

— Так! – разозлилась Рукия. – Тебе нужен мой брат?

Ренджи залился краской под насмешливыми и понимающими взглядами друзей и, обреченно махнув рукой, кивнул головой. Рукия обернулась к Куросаки, занервничавшему от такого внимания.

— А тебе, я полагаю, нужен твой кошак непонятного окраса? Да? Отлично, тогда возражений нет.

— Да как это нет, когда есть! – хором возмутились оба парня. Рукия метнула на них испепеляющий взгляд, и они быстро замолкли, не рискуя спорить с разъяренной маленькой шинигами.

— Вы мне надоели. Один пьет, другой бросается на каждый сигнал Пустого с такой скоростью, как будто за ним гонится весь второй отряд. Если вы не в состоянии разобраться сами, будьте благодарны тому, кто решает ваши проблемы за вас. Возражения?

— Нет возражений, — обреченно помотали головой Ренджи и Ичиго, переглядываясь между собой.

— Ну и отлично.

Слухи по Сейретею распространялись быстрее молнии. Вот и сейчас, передаваемая из уст в уста сплетня расползалась по округе, да такая вкусная. Шептались по казармам, на пьянках, да и просто на улицах. Рукия улыбалась, Куросаки и Ренджи тихо матерились на все лады, а нии-сама…

Бьякуя с каменным лицом выслушивал случайные пересуды про своего любвеобильного лейтенанта, прочно освоившегося на грунте и перебравшегося из магазинчика Урахары под бок к рыжему шинигами. Они вместе сражались, вместе тренировались, вместе жили, а это, как хитро прищурясь рассказывал Хисаги Кире, необычайно сближало. Да и понять Ренджи вполне было можно: трудно устоять, когда рядом молодой, горячий и неопытный парень. Да, Абараи несомненно повезло.

Ичиго и Ренджи отдыхали на веранде, приняв душ и переодевшись после тренировки. По требованию Рукии, неустанно следившей за выполнением всех своих распоряжений, они должны были все свое свободное время проводить вместе, лучше на людях, изображая нежные отношения. От публичной демонстрации своих «чувств» оба парня отказались на отрез, договорившись с девушкой о поблажке. Поэтому, они сбегали на эту веранду, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны.

Ренджи лежал, приподнявшись на локте, на полу, расслабляя мышцы, уставшие после трех часов махания мечом. Рядом разлегся Ичиго, закинув правую ногу на свое колено и пристроив голову на грудь друга, так чтобы можно было по очереди откусывать от мороженого, оказавшегося в холодильнике единственным. На них обоих были домашние легкие юката, так как все остальное казалось невыносимо плотным в такую жару. Мороженое таяло, сладкими каплями оставаясь на губах, кожу холодил легкий сквознячок, и жизнь казалась мирной и прекрасной.

Эта пасторальная картина и предстала перед двумя парами возмущенных глаз: бирюзовых и серых, с одинаковым негодованием взирающих на застигнутую врасплох парочку.

— Лейтенант Абараи… — обожгло льдом с одной стороны.

— Курррросаки! – полыхнуло жаром с другой.

— Рукия! – жалобно выдохнули оба виновника, только сейчас осознавших, в какой угодили переплет...

Гениальный план. Часть 2

Ренджи понуро плелся вслед за своим капитаном, быстрым шагом следовавшим к магазинчику Урахары, для того чтобы вернуться в Сейретей. Там, в доме Ичиго, Бьякуя лишь сквозь зубы процедил, что срок командировки закончен, и Абараи следует немедленно вернуться в Общество Душ. Ренджи попытался что-то объяснить, понимая, как жалко это выглядит, потом обернулся за поддержкой к Куросаки и понял, что у того сейчас масса своих забот. В отличие от Кучики проблем с выражение эмоций у Гриммджо не было, что он наглядно и демонстрировал, в весьма доходчивых выражениях объясняя временному шинигами, что с ним сделает. Бьякуя поморщился, слушая эту перепалку, и, знаком велев лейтенанту следовать за собой, вышел на улицу.

— Тайчо, это не то о чем Вы подумали… — догнал его через несколько мгновений Ренджи. В ответ он получил лишь молчание.

— Мы с Ичиго друзья, ничего… — попытался снова несчастный лейтенант, но его прервали взмахом руки.

— Меня это совершенно не интересует. Единственное, что важно, это Ваше возвращение к своим непосредственным обязанностям и смена этого возмутительного гигая на более пристойный и подобающий вид.

Только сейчас Ренджи понял, что так и идет по улице в той самой юкате, которую одел в доме Ичиго, донельзя короткой и распахнувшейся от быстрого шага. Мало того, он идет и, активно жестикулируя, разговаривает с воздухом, потому что Кучики-тайчо был без гигая и его никто в округе не мог видеть. Оглядевшись по сторонам, лейтенант сообразил, что привлекает нездоровое внимание, и всю дальнейшую дорогу молчал, обдумывая свое аховое положение.

***
— Стоять!

— Размечтался! Ты меня не слушаешь, придурок! – Ичиго увернулся от броска разъяренного арранкара, переместившись так, чтобы между ними оказался стол. Бывший стол, потому что Гриммджо одним ударом кулака разнес его в щепы, надвигаясь на свою жертву.

— А я все, что надо, уже увидел! – бирюзовые глаза искрились от возмущения и ревности. Больше всего на свете арранкар мечтал сейчас добраться до горла рыжего, ну а потом… а потом по обстоятельствам. Главное – поймать, а уж что делать дальше он придумает.

— А что ты видел-то? Мы отдыхали, расслаблялись… Ай! Не так расслаблялись, идиот озабоченный! – Ичиго едва увернулся от запущенного в него стула. Грохот они подняли немалый, но, наученные горьким опытом, домашние благоразумно не совались в разборку.

— Да стой же, сказал!

— Я похож на идиота?

— Очень похож, — выпалил Гриммджо как-то очень обиженно и, прекратив попытки догнать рыжего, сел на пол. Тот замер от удивления, недоверчиво глядя на арранкара.

— Значит как от меня – так бегал, мол, я не готов, не хочу, подожди, а как этот разукрашенный бабуин нарисовался, так сразу! Я оказался недостаточно хорош для тебя, Куросаки?!

Ичиго, распахнув глаза, потрясенно смотрел на взъерошенного и раздосованного Сексту, хмурившего брови и покусавшего от возмущения губы. В его взгляде читалась такая обида, что рыжий в одно движение оказался рядом, опускаясь на пол.

— Дурак! Я тебе говорю, не было ничего! Он мой друг, а все это… это Рукия придумала, ну чтобы ты вернулся…

— Ты хотел, чтобы я вернулся? – Гриммджо с проснувшимся интересом посмотрел на шинигами. Тот отвел взгляд в сторону, не решаясь продолжать. – Отвечай!

— Да, хотел. Я ведь… не бегал от тебя, просто… Просто мне казалось, что стоит тебе удовлетворить свой интерес, как все закончится. А я не смогу, если это все будет на один раз…

Его крепко взяли за щеки обеими руками и притянули, отыскивая губы. Вопреки ожиданиям, целовался Гриммджо очень осторожно, ненапористо, чтобы не вспугнуть и не оттолкнуть, а наоборот, привязать к себе покрепче. Его ладони скользнули ниже, поглаживая шею и плечи, а затем сомкнулись на спине, прижимая Ичиго еще ближе.

— На один раз, говоришь? С одного раза тебя даже и не распробуешь…

Словно в подтверждение своих слов, арранкар снова потянулся к его губам, осторожно пробуя их на вкус языком. Рыжий, почти всхлипнув, рванулся вперед едва не опрокинув Гриммджо, подхватившего его на руки. Как Куросаки оказался сидящим на бедрах Сексты, не мог сказать ни один из них, но это казалось единственно правильным для него местом. Короткая, почти ничего и так не скрывающая юката Ичиго давно была распахнута, под ней гуляли дерзкие руки, распаляя дразнящими движениями и бесстыдными ласками, оглаживая бока и живот парня. Тот, забывшись, подавался ближе, целуя так, что арранкар начал порыкивать, еле сдерживаясь, чтобы не подмять под себя уступчивое тело и не взять его разом, всего без остатка. Отсутствие умения Ичиго с лихвой компенсировал порывистостью и искренностью, с которыми отдавался поцелуям.

Чуть отстранившись, Гриммджо спихнул с себя разочарованно застонавшего парня, но лишь для того, чтобы быстро избавиться от одежды, которая, казалась, царапала разгоряченную кожу. А затем притянул обратно, зацеловывая, поглаживая, пробуя на вкус каждый сантиметр кожи. Губы, виски, шея, руки, кончики пальцев – ничего не оставляя без внимания. Слишком сладко, слишком дурманящее, чтобы это могло продолжаться долго. Ичиго вывернулся из его рук и окинув недоуменно вскинувшегося арранкара шалым взглядом, прохрипел:

— Я сейчас, — и бросился в ванную. Джагерджек, разочарованно вздохнув, вытянулся на полу комнаты временного шинигами, где они выясняли отношения. Вставать, даже для того чтобы перебраться на кровать, категорически не хотелось. Через минуту Ичиго вернулся, сжимая в руках тюбик с каким-то кремом. Арранкар одобрительно хмыкнул, заставив Куросаки залиться краской, и потянулся к нему всем телом. Рыжий опустился на колени рядом с ним, отдавая свою добычу и обнимая Гриммджо за шею, утыкаясь носом куда-то в ухо. Горячее сбивчивое дыхание обжигало кожу, заводя до предела, и арранкар, не медля более, выдавил на свои пальцы крем и притянул к себе Ичиго, усаживая снова на свои бедра.

Осторожно, отвлекая поцелуями, дразнящими покусываниями, он медленно стал проталкивать внутрь тела парня пальцы, наслаждаясь стонами и ощущением вспотевших ладоней, стискивающих его плечи. Впервые хотелось быть предельно нежным, не покалечить, не сломать, не оттолкнуть и это пьянило до одури. Так горячо, так тесно, так податливо. Так покорно расступаются сжатые мышцы чужого тела, принимая его в себя. Так сладко заходится в стоне Ичиго, до синяков сжимая пальцы на его плечах. Так трудно остановиться, хотя бы на мгновение, чтобы дать привыкнуть и не причинить боль. Так трудно не кончить сразу же, от одного только хриплого, сорванного голоса, исступленно шепчущего на ухо:

— Давай же… пожалуйста…

Перехватив парня за талию, Гриммджо потянул его вверх, заставляя приподняться, а затем вниз, опуская на себя. Чуть отстранился, внимательно вглядываясь в его лицо, экспериментируя с движениями, ища правильный угол, и хищно оскалился в улыбке, когда Ичиго застонал, дернувшись всем телом, выгибаясь в его руках от незнакомого ранее наслаждения. Не сдерживаясь более, арранкар впился в его губы, двигаясь резче, требовательнее, быстрее. Стоны становились все протяжнее, все надрывнее, а затем Гриммджо резко притянул к себе любовника, сжимая так, что, казалось, хрустнут кости, кончая прямо внутрь его тела, чувствуя одновременно, как растекается влага по его собственному животу.

Едва отдышавшись, арранкар притянул Ичиго к себе, укладывая головой на свое плечо и зарываясь пальцами в рыжие волосы. Тот что-то пробормотал в полголоса.

— Что?

— Да интересно, говорю, как там дела у Ренджи…

— Курррросаки! Ты опять о нем?!

***
Ренджи чувствовал себя погребенным заживо под горами отчетов и прочих отрядных дел. На него свалили буквально все, не оставив ни секунды свободного времени. Вечерами, доползая до своей комнаты, лейтенант просто падал на футон, засыпая еще в полете. Друзья смотрели на него сочувственно, но ничем помочь не могли. Рукия была в мире живых, и Ренджи даже не мог отвести душу, высказав ей все, что думает о ее дурацком плане.

Общение с капитаном превратилось в настоящий ад. Он и не знал, что взгляд Бьякуи способен стать еще презрительнее и холоднее, чем был раньше, но каждый раз, встречаясь с ним глазами, чувствовал себя схватившим обморожение. Кучики придирался как мог, заставляя переписывать бумаги из-за любого не понравившегося ему слова, помарки или неаккуратности. Весь отряд уже стонал от назначенных тренировок, патрулей и дежурств, а Ренджи разрывался между обязанностями, стараясь успеть в кучу мест сразу и получая выговор за выговором, произносимые ледяным и оскорбительным тоном. Живая и вспыльчивая натура лейтенанта не могла выдерживать подобное положение вещей долго.

— Это – переписать. Две ошибки, лейтенант!

— Слушаюсь, тайчо. Завтра.

— Что? – Бьякуя от неожиданности даже поднял глаза на своего лейтенанта.

— Я перепишу это завтра. Уже поздно, служебное время окончилось, меня ждут друзья. Доброй ночи, Кучики-тайчо, – Ренджи, взяв отвергнутый отчет, развернулся и пошел прочь из кабинета. Далеко, однако, уйти ему не дали.

— Что Вы себе позволяете, Абараи?! Жить надоело?

— Да разве это жизнь? – Ренджи обернулся на пол пути, вглядываясь в лицо своего капитана. – Вы же мне жить и не даете нормально, привязали к отряду намертво, ни минуты не оставили. Я не Ваша собственность, между прочим.

— Ах, так? Тогда проваливайте, лейтенант, куда бы Вы там не направлялись. К своим приятелям или этому… временному шинигами на грунт! – Бьякуя сцепил пальцы, потемневшими глазами глядя на вытянувшееся от удивления лицо Ренджи. Тот вдохнул и, подойдя ближе, оперся руками на стол и наклонился.

— Я сто раз пытался объяснить, что Ичиго просто мой друг. А все слухи были придуманы для того, чтобы Вы обратили на меня внимание. Да, это было глупо и неправильно, но мне так хотелось, чтобы Вы заметили меня, тайчо.

— Я заметил. В основном Ваше возмутительное поведение, лейтенант. И чему это Вы улыбаетесь, Абараи?

— Вы еще не видели моего возмутительного поведения, тайчо, — Ренджи перегнулся через стол, ловя губами удивленный вздох, с восторгом чувствуя, что ему отвечают, не оставаясь безучастным. Кажется, на пол отправились какие-то важные бумаги, сметенные нетерпеливой рукой, а спустя несколько мгновений, когда дыхания стало не хватать, они отстранились друг от друга. Карие глаза вглядывались в серые, ожидая приговора, и, прочитав там, что праздник неурочного цветения сакуры откладывается, заискрились предвкушением. Второй поцелуй был глубже, увереннее, а затем, выровняв дыхание, Бьякуя с неожиданным ехидством произнес:

— Вы вроде торопились к своим друзьям, Абараи?

— Да хрен с ними, не очень-то и хотелось. Может у Вас есть еще какие-либо задания для меня, тайчо?

— Есть. И все они одинаково возмутительные.

Снаружи все выглядит несколько по-другому. Ичиго уже полчаса слушал этот кошачий концерт, доносящийся из-за закрытой двери. Гриммджо самозабвенно принимал ванну, расслабляясь после тренировки и, по опыту, Куросаки мог сказать, что этот процесс вполне способен затянуться минимум на час. Не в пример остальным представителям семейства кошачьих, арранкар очень любил воду. С одной стороны иногда это было весьма хорошо, как, например, в данный момент, когда Ичиго требовалось подготовиться к завтрашней контрольной. Целый час мира и покоя, не нарушаемых бешеной энергией персонального синеволосого наказания, посланного временному шинигами. Однако идиллию нарушали адские звуки, доносящиеся из ванной комнаты.

Нельзя сказать, что у Джагерджека не было голоса или слуха. И то и другой находилось в наличии, и даже было очень неплохо. Но в данный момент он творил нечто невообразимое. Ичиго не мог себе представить, откуда он взял эту песню, но готов был придушить ее создателя, если бы посчастливилось с ним встретиться. Голос арранкара играл и переливался, то мяукая, как заправдавский кот, то шепча почти непристойно, дразняще, а потом внезапно срываясь на фальцет. Все это сводило с ума, вытесняя из головы математические формулы и теоремы и заполняя картинками жестокой расправы над издевающимся певцом. В очередной раз швырнув ни в чем не повинные книги на пол, рыжий рухнул на кровать, спрятав голову под подушку. Не помогло.

Гриммджо, тем временем, зашел на четвертый круг. Бархатистый рокочущий голос, казалось, проникал в каждую клеточку тела. Природа, Ками или Айзен явно перестарались, наделив и без того обладающего сногсшибательной харизмой арранкара, еще и таким проникновенным тембром. Ичиго стиснул зубы. Ну все, он держался сколько мог, теперь пришло время заткнуть этого размяукавшегося кошака. Отбросив подушку, он решительно направился в ванную.

Пар заволок почти все пространство, заставляя задержать дыхание и прищуриться. Пение прервалось, и удивленный Гриммджо обернулся через плечо, заглядывая в совершенно ошалевшие карие глаза. А затем, ухмыльнувшись, повернулся спиной и чуть откинул голову назад, продолжая выводить эти сумасшедшие трели. Почти зарычав, рыжий рванулся к нему, как был, в одежде, вставая под струи воды. Послышалось довольное хмыкание, когда пальцы шинигами прошлись по обнаженному животу вверх, к груди и плечам, а губы неловко, торопясь, прихватили кожу на шее. Ну, хоть петь перестал.

Уже почти не соображая, что делает, Ичиго поглаживал руки, плечи и спину мурлыкающего и жмурящегося от удовольствия арранкара, спускаясь ниже к пояснице и бедрам, отгоняя настойчивую шальную мысль, которая становилась все отчетливее и привлекательнее. Гриммджо прислонился лбом к холодной стене, в которую упирался руками, не протестуя против действий своего партнера, ласкавшего его напряженную плоть, лишь чуть постанывая и прогибаясь назад, чтобы прижаться к нему. Это послужило последней каплей. Остатков здравого смысла хватило лишь на то, чтобы сообразить, что нужно хоть как-то подготовить непривычного к такой роли арранкара, да и раздеться самому было бы неплохо. Первому успешно поспособствовал спешно схваченный с полки гель, а второе вызвало поток приглушенных ругательств на прилипшие к телу мокрые джинсы.

А потом все постороннее перестало существовать, осталось лишь разгоряченное влажное тело, синие волосы, то и дело хлещущие по лицу, когда Гриммджо, закусив губу, сильно прогибался, откинув голову назад, и хриплые стоны. Руки беспорядочно бродили по чужому телу, касаясь везде, где только могли дотянуться, в бессознательной попытке присвоить, оставить свой след и метки. Жаркая обжигающая волна медленно поднималась вверх, заполняя легкие огнем, срывая дыхание и убыстряя движения. Гортанный рык прорезал пространство, доводя до края, увлекая рыжего шинигами за собой. Ноги стали ватные от нахлынувшего экстаза и они почти без сил сползли на пол, прислонившись друг к другу.

Пару минут оба просто молчали, пытаясь отдышаться и прийти в себя, а затем Ичиго, опомнившись, подскочил на ноги.

— И чтобы в течение часа все было тихо! Я занимаюсь, в конце концов!