Почему-то именно тот солнечный воскресный день отложился в памяти Леды особенно четко, и даже через несколько лет он мог воспроизвести их разговор с Джури до последнего слова. Особенно странно это было оттого, что подобных безоблачных счастливых часов у них было действительно много – Леда затруднялся вспомнить, случалось ли такое, чтобы они серьезно ссорились.
Прошла примерно неделя с тех пор, как Джури перебрался к Леде со всеми вещами, по-хозяйски расположился в его доме так же, как уже успел устроиться в сердце. Они были знакомы совсем недавно, но Леде казалось, что он знает Джури много лет. С ним было легко и весело, а жизнь почему-то казалась совсем не сложной и прекрасной. И Леду не смущало то, как быстро развивались их отношения, наоборот, не покидало чувство правильности происходящего и понимание, что теперь у него все так, как нужно.
В ту памятную прогулку они долго бродили по парку, а потом расположились на небольшой лужайке подальше от широких аллей, и хотя издалека доносились голоса прохожих, они ничего не замечали.
Джури с аппетитом уплетал уже третье по счету мороженое, а Леда делал строгое лицо и повторял, что так недолго простудиться.
- Ты что, оно же клубничное, как в детстве, – возражал Джури, словно это все объясняло и спасало от переохлаждения.
Джури сидел, по-турецки скрестив ноги, прямо на траве и с интересом поглядывал на Леду, пока тот делился планами на будущее. Год назад Леда закончил университет, факультет архитектуры, но на достигнутом не желал останавливаться. Его мечтой было продолжить учебу в Европе, на худой конец – в Америке, где он видел большие перспективы для своей будущей карьеры.
- А чем тебе у нас не нравится? – спросил Джури, откусывая небольшой кусочек от мороженого и облизываясь.
Во всех его жестах было столько детской непосредственности, что Леда почувствовал, как сердце защемило от нежности, и говорить о серьезном сразу расхотелось. Однако он все же пояснил:
- Просто мне нравится европейская архитектура, особенно готика. А где изучать ее, как не в Европе? Было бы здорово поехать в Германию… – мечтательно протянул он, откидываясь на локти и глядя в чистое голубое небо.
- Да уж, пожалуй, – согласился Джури и с важностью покачал головой. – А как туда попасть? В Германию?
- Я над этим работаю, – вздохнул Леда. – У меня большой проект, скоро я его закончу и разошлю во все интересующие меня университеты, где есть дотационные программы. Просто поехать за свой счет у меня вряд ли получится.
- Угу, денег, наверное, до фига надо, – согласился Джури, откусывая еще немного от мороженого. – Еще ж и на меня.
- На тебя? – не понял Леда.
- Ну да, на меня, – кивнул Джури и в свою очередь удивленно спросил. – Или ты собрался ехать без меня? Нет, я так не согласен…
Но Леда уже не слушал. Рассмеявшись в голос, он резко сел и заключил Джури в объятия.
- Осторожно! Мое мороженое! – протестующе заголосил тот и попытался вырваться, но уже через секунду отвечал на требовательные поцелуи Леды.
Губы у Джури были холодными и сладкими от мороженого, прикасаться к ним было приятно, почти волшебно. А глаза его сияли, словно сам он светился изнутри…
Леда часто вспоминал о той прогулке, когда Джури был с ним, а жизнь казалось простой и счастливой. Лучшее ждало впереди, как верил тогда Леда и даже не задумывался о том, что это самое лучшее происходило с ним именно в тот момент.
Да, Леда был никем, он подрабатывал в маленьком книжном магазине, и выбор работы был обусловлен тем, что в течение дня у него оставалось достаточно времени заниматься своим проектом, достойным стать приличной диссертацией. Леда был убежден, что вскорости его пригласят учиться за границу, и упорно шел к своей цели.
А еще у Леды был любимый человек, необыкновенный и самый лучший на свете. С Джури они познакомились случайно на концерте: тот стоял рядом и подпевал так громко, что порой умудрялся заглушать вокалиста любимой группы, хотя прежде Леда был уверен, что подобное невозможно. Он неодобрительно покосился на шумного соседа и тут же встретился с ним глазами. Джури весело улыбнулся, подмигнул, и желание возмущаться бесследно исчезло.
В отличие от Леды Джури ни к чему не стремился и ничего не планировал. Он любил повторять, что готов браться за любое дело, которого не знает, и учиться ему. Но стоило Джури действительно разобраться в чем-то, он бросал и хватался за что-то другое. Поэтому за один год он успевал поработать в магазинах, на заправках, в закусочных, на почте продавцом, официантом, кем только… Отсутствие перспектив Джури не смущало, он ничего не планировал, ничего не ждал и не добивался. И если прежде Леда посчитал бы подобное отношение к жизни каким-то даже недостойным, встретив Джури, он внезапно понял, что в этом было что-то по-своему прекрасное. Джури жил, как дышал, и, наверное, именно за это Леда полюбил его.
Сидя на зеленой траве и крепко прижимая к себе смеющегося Джури, Леда думал, что никогда не любил так и уже никогда не полюбит.

 
- В последний раз, а то у меня уже сил нет, – заявил Леда и для пущей убедительности добавил. – Ноги не держат.
- Да тут ноги и не нужны совсем, – заверил его Агги и потащил за руку в сторону качелей, которые в столь поздний час подсвечивались разноцветными лампочками.
Леда сам не заметил, как вечерние прогулки в компании Агги участились, а в этот день, который был выходным, Агги позвал его в парк аттракционов. Сперва Леда, будучи в сомнениях, лишь покачал головой и отшутился, что годы уже не те, но Агги упрашивал так настойчиво и делал настолько жалобные глаза, что Леда в итоге согласился.
День пролетел незаметно, детские развлечения так увлекли Леду, что не прошло и часа, как он сам уже решительно указывал на тот или иной аттракцион, а Агги с готовностью выполнял его пожелания.
Опомнился Леда, только когда на парк опустились серые сумерки, и почувствовал лишь удивление от того, что уже наступил вечер.
Качели, к которым привел его Агги, представляли собой огромную махину с двойным креслом. Рискнувшие прокатиться усаживались в них, крепко пристегивались ремнями, и только после этого качели запускали. Кресла подкидывало вверх, переворачивало и крутило, и со стороны это выглядело несколько пугающим.
- Может, не надо? – передернул плечами Леда, но Агги протестующе махнул рукой:
- Надо, ты что! Это очень весело, не бойся.
Леда и не боялся особо, просто такие аттракционы казались ему не совсем безопасными. Но Агги настаивал, и он не нашел веских причин спорить.
Когда они уселись и пристегнулись, а парень в специальной форме, как у всех работников парка, проверил, достаточно ли прочны крепления, Агги выдохнул и сжал ладонь Леды в своей:
- Ух, сейчас начнется!
Взглянув на него, Леда увидел, что у Агги глаза горят, и только снисходительно покачал головой: сам он не испытывал такого нетерпения и воодушевления на аттракционах с самого детства.
Бояться действительно было нечего. Качели закрутились и завертелись так быстро, что Леда моментально дезориентировался и с первого же мгновения перестал понимать, где небо, а где земля. А вот сам Агги, видимо, перепугался не на шутку, он все сильней стискивал пальцы Леды в своей руке, и почему-то казалось, что если бы позволяло самолюбие, он бы еще и закричал то ли от страха, то ли от восторга.
- Последний был самый крутой, – возбужденно вещал Агги, делясь впечатлениями от аттракционов, когда они уже шли по аллее к выходу. – Ну, скажи! Скажи, что тебе понравилось!
- Понравилось, – согласился Леда, однако Агги такой сухой ответ явно не удовлетворил, и, предчувствуя очередной поток эмоциональных отзывов о последнем катании, Леда заверил: – Правда, мне очень понравилось.
- Надо будет еще сходить. На следующих выходных, – решил Агги, а Леда только тихонько рассмеялся:
- Я смотрю, ты уже все распланировал.
- А почему бы и нет? – весело подмигнул его приятель. – Хотя нет, на следующих я предлагаю поехать за город…
Агги рассказывал еще что-то, но Леда не слушал. Задумавшись, он пропустил мимо ушей все предложения Агги относительно будущих свободных вечеров и очнулся, только когда тот подергал его за рукав:
- Эй, Леда, ты меня слушаешь?
- Ага, – на автомате ответил Леда и лишь теперь заметил, что они дошли до выхода из парка.
- Врешь, – как будто сердито объявил Агги и преградил ему дорогу, грозно уперев руки в бока.
- Ну, задумался немного, – улыбнувшись, Леда поднял на него глаза и невольно отметил, что Агги стоит совсем близко, буквально нависает над ним. – А вообще, я всегда слушаю.
- Ладно. Прощаю тебя, – объявил великодушный Агги, вернул ему улыбку и неожиданно обнял Леду за плечи.
Впрочем, будучи честным с собой, Леда не мог сказать, что совсем не ожидал этого, однако все равно не успел дать отпор. Уже через мгновение губы Агги прикоснулись к его губам, пока не настойчиво, будто давая Леде возможность отказаться и оттолкнуть. И Леда оттолкнул.
- Не надо, – произнес он негромко, когда Агги попытался проигнорировать упирающиеся в его грудь руки и снова подался вперед. – Нет.
- Но…
Леда был уверен, что Агги выглядит сейчас растерянным и обескураженным, однако смотреть в глаза не решался и глядел куда-то в сторону.
- Почему? – тихо спросил Агги, и в голосе его не было ни капли недовольства или негодования, он действительно просто хотел узнать, отчего Леда отказывает ему.
- Я не могу, – честно признался тот и поднял на Агги тяжелый взгляд. – Извини, я должен был сразу сказать.
Вместо ответа, Агги, не шелохнувшись с места и не отступив ни на шаг, погладил его по плечу и пригляделся внимательней, словно по глазам хотел прочитать, по какой причине Леда поступает с ним так. А сам Леда решил сразу прояснить ситуацию и признаться честно:
- Я меня есть любимый человек.
На лице Агги отразился целый ряд эмоций, и одну Леда выделил точно: его приятель никак не ожидал такого ответа. Должно быть, достаточно долгое пребывание вместе и видимое одиночество Леды дали повод думать, что он свободен. Теперь Агги был удивлен открывшейся истине.
- Это ты прости, – наконец произнес он. – Я должен был сразу спросить.
Леда лишь пожал плечами, а Агги натянуто улыбнулся:
- Но я ведь все равно могу проводить тебя?
- Можешь, – кивнул Леда, с трудом подавив вздох. Такой чудесный день был испорчен неприятным инцидентом перед прощанием.
Леда думал, что после этого Агги больше не придет и вообще прекратит какое бы ни было общение. Но он ошибся. На следующий день в привычное время как раз после занятий Агги появился на пороге книжного магазина с коробкой разноцветного печенья в руках и поприветствовал Леду, как ни в чем не бывало.
 

Джури переехал к Леде жить почти сразу после знакомства, и у Леды не возникло ни единого возражения по этому поводу, хотя Джури и не спросил разрешения. Прошло совсем немного времени, а Леда уже не представлял себе свой дом без него.
Джури был не самым аккуратным на свете человеком и при этом умудрялся заполнять собой все свободное пространство. Его вещи были повсюду, попадались под руки и под ноги: Джури принципиально не убирал их в шкаф, а туалетные принадлежности не раскладывал по ящикам. Но, что удивительно, Леду это абсолютно не раздражало.
Каждое утро начиналось с долгих потягиваний и ленивых ласк. В это время суток Джури был особенно нежным, сонным и трогательным. Ему никогда не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, он прижимался к Леде, целовал его и сопел на ухо.
Утро того дня, который в последствии навсегда окрасился в черный цвет в календаре Леды, ничем не отличалось от всех предыдущих. Джури традиционно долго возился под боком и ни в какую не хотел идти на работу. Потом все же собрался с силами и, выбравшись из-под одеяла, растрепанный и сонный, направился в ванную.
По утрам Джури всегда делал тосты, и они с завидной регулярностью подгорали. Однако такие казусы не смущали незадачливого повара.
- И так вкусно, – заверял он, и вместо того, чтобы намазать тост медом, наливал тягучую сладость в небольшое блюдечко и макал туда хлеб, прежде чем съесть его.
Другим обязательным атрибутом каждого утра у Джури был кофе с молоком, или молоко с кофе, как называл это Леда: на треть чашки кофе у Джури приходилось две трети молока. Напиток получался странного, отнюдь не кофейного оттенка, да и на вкус был так себе, но Джури это не смущало. Непричесанные волосы торчали во все стороны, Джури сонно жмурился и сжимал чашку в руках, глядя за окно, где начинался новый погожий день.
Магазин Леды открывался на час позже, чем контора Джури, потому он мог позволить себе лениво ползать по квартире, когда Джури уже суетился и опаздывал. На прощание Джури потерся носом о его щеку, а Леда спросил:
- Сегодня как обычно?
- Угу. В семь буду дома.
Леда нисколько не сомневался в том, что Джури придет после работы, знал, что если бы он планировал что-то, то обязательно сказал заранее, и спрашивал скорее по традиции.
Когда за Джури захлопнулась дверь, Леда, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, подошел к окну и увидел, как Джури вышел из дома, подошел к своему велосипеду и отцепил крепления. А потом он неожиданно поднял голову и, заметив Леду в окне, радостно помахал рукой. Леда улыбнулся и ответил тем же, а сам задался вопросом, каждый ли раз, уже в течение года, что они живут вместе, уходя, Джури смотрит на их окно? Никогда прежде Леда не подходил нему, чтобы помахать рукой, и теперь подумал о том, что надо такое прощание сделать еще одной приятной утренней традицией. А Джури тем временем сел на велосипед, тронулся с места и скрылся за поворотом.
В обеденный перерыв Леда по привычке набрал номер Джури, чтобы перекинуться парой слов, поделиться мелкими ежедневными новостями. Но неожиданно механический голос сообщил, что телефон абонента выключен или временно недоступен.
Такое случилось впервые. Вопреки всей своей неаккуратности за телефоном Джури следил и никогда не допускал, чтобы тот разрядился в непредвиденный момент. Умом Леда понимал, что ничего страшного не произошло, ведь с кем не случалось подобное. Однако в глубине души поселилось слабое, но неприятное сомнение: а все ли в порядке?
До конца рабочего дня Леда успел еще пару раз набрать номер Джури, надеясь услышать привычные гудки, но попытки были напрасными. Едва закончился рабочий день, Леда поспешил домой.
Джури не появился в семь. Не пришел он ни в восемь, ни в полдевятого. Уже не на шутку взволнованный Леда отыскал в интернете телефон курьерской службы, где на тот момент трудился Джури, и позвонил, чтобы выяснить, не случилось ли чего. Но там тоже не отвечали: рабочий день давно закончился, и сотрудники, должно быть, уже разошлись.
Первые несколько часов Леда прокручивал в голове варианты казни для Джури, когда тот наконец появится. После двенадцати ночи Леда мысленно упрашивал неизвестно кого, чтобы Джури скорей пришел. Леда пообещал, что даже не упрекнет его ни в чем, лишь бы все было в порядке.
Секунды сливались в минуты, минуты превращались в часы, а Леда все не спал, то мерил шагами комнату, то наоборот пытался чем-то занять себя и успокоиться, но все было тщетно. Наступило утро, а Джури так и не появился.
Едва в курьерской конторе начался рабочий день, Леда снова позвонил туда, чтобы поинтересоваться, можно ли ему поговорить с Джури. И почувствовал, как что-то оборвалось внутри, когда ему ответили, что Джури нет, и вчера на работе он тоже не появлялся.
Дрожащими руками Леда набирал номера всех друзей Джури, которые были в его телефонной книге. Сонные, иногда разбуженные приятели уверяли, что не видели Джури несколько дней или даже недель, и интересовались, что произошло. А Леда сам не знал что, только чувствовал, будто в его мире рушится нечто незримое, но крайне важное, хотя сам до конца еще не осознал этого.
Не добившись никаких результатов самостоятельными поисками, в десять часов утра Леда обратился в полицию.

 
Агги часто приглашал Леду в гости, и этот вечер в его компании начинался уже вполне привычно.
В квартире Агги было почти пусто: в свое время он не озадачился поиском и приобретением мебели, а потом привык обходиться без нее. Зато у Агги был огромный домашний кинотеатр, новый и очень дорогой, невиданная роскошь, которая Леде могла только сниться. Поэтому большинство вечеров, когда Леда приходил к Агги с полным пакетом различных вкусностей, от пива до чипсов, они усаживались смотреть какой-нибудь фильм.
Расположиться пришлось, как обычно, на полу. Агги притащил несколько подушек, и Леда с удовольствием вытянулся, опираясь на одну из них локтями.
- Что будем смотреть? – поинтересовался Агги, открывая стеклянную дверцу шкафчика, за которой на полочках ровными рядами стояли диски со всей его коллекцией фильмов.
- Давай что-то веселое, – выразил свои пожелания Леда, которому хотелось чего-то позитивного, и Агги не стал спорить.
Леда не запомнил, как называлась комедия, которую они смотрели в тот вечер, и даже не мог потом восстановить в памяти, о чем именно она была. Но хохотал Леда до слез почти с самого начала и до финальных титров.
- Класс! Это было круто! – объявил он, поворачиваясь к Агги и только теперь заметил, что его друг веселья не разделял и глядел на него внимательно и как будто даже строго.
- Ты очень красивый, когда смеешься, – произнес он, и вся веселость моментально покинула Леду.
- Нет, – произнес он, интуитивно отодвигаясь, но, видимо, в его голосе не было достаточно твердости, потому что Агги, сомкнув пальцы на его запястье, решительно потянул на себя, заставляя приподняться.
- Агги, не надо, – слабо возразил Леда, сам не понимая, почему не может оттолкнуть, почему не получается хотя бы повысить голос, потребовать не трогать его.
- Как же ты не понимаешь? – с неожиданным нажимом спросил Агги и с силой сжал его плечи, заставляя смотреть в глаза, и Леда не нашел в себе сил не то что вырваться, а даже отвернуться.
Все произошло быстро и прямо на полу, в том самом месте, где они до этого смотрели фильм. Леда не сопротивлялся, но все равно не покидало ощущение, что его принуждают. Только тело не верило этому, остро реагировало на каждую ласку и каждое прикосновение, и Леда мог для себя объяснить это только тем, что уже больше двух лет, с того самого дня, как пропал Джури, у него никого не было.
Колени и локти больно царапались о пол, но это было ничто по сравнению с той болью, которую Леда испытал, когда Агги, крепко удерживая, проник в его тело. Он старался быть нежным, но все равно торопился, не веря, что Леда не откажется в последний момент и не оттолкнет. И откуда ему было знать, насколько долго к Леде вообще никто не прикасался? Но даже эта боль приносила тягучее сумасшедшее наслаждение, поднимая в душе, казалось бы, уже забытые яркие эмоции, заставляя стонать в голос и мысленно просить не останавливаться.
Агги прижимался к нему, шептал что-то невнятно, и Леда смог разобрать только одно слово «сокровище», перед тем, как Агги кончил, увлекая следом и его.
Лежа на животе прямо на полу среди подушек, глядя через смеженные ресницы прямо перед собой и ничего при этом не видя, Леда думал не о том, что произошло, и не об Агги, продолжавшим легко расцеловывать его плечи. Леда думал о том, что Джури никогда не называл его сокровищем, он вообще не давал Леде никаких ласковых прозвищ, обращаясь всегда исключительно по имени. И Леде это очень нравилось.
Сбрасывая с себя руки Агги, Леда резко сел и так же поспешно встал, покачнувшись и едва не упав.
- Что с тобой? – испугался Агги, тут же вскакивая на ноги. – Тебе больно?
Но Леда не ответил. Он чувствовал во рту горечь и понимал, что не может произнести ни слова. И Агги беспокоился зря, боли Леда не чувствовал, лишь пустоту внутри, но от этого было только хуже, а еще страшно: Леда понимал, что не чувствует вообще ничего.
Он захлопнул дверь в ванную перед самым носом Агги, а потом долго стоял под душем, до упора открутив кран. Вода лилась на его голову и плечи, стекала по спине и по лицу, попадала в глаза и уши, но Леда не обращал внимания на это. Он понимал только то, что в голове не осталось ни единой связной мысли, кроме одной: он изменил Джури, он предал его.
Когда Леда вытирался, стараясь не смотреть в зеркало, отчего-то веря, что картина ему там откроется безобразная, Агги не выдержал и заколотил кулаком в дверь.
- Тебе плохо? Больно?! – набросился он с вопросами на Леду, стоило тому открыть.
- Не волнуйся. Мне не больно, – заверил Леда, говоря при этом чистую правду.
Он прошел в гостиную и принялся торопливо одеваться, а Агги стоял рядом и заметно дрожал.
- Что я сделал не так? Ты же хотел, я видел…
- Хотел, – не стал спорить Леда, натягивая футболку.
Умом он понимал, что это жестоко – уходить так, и потому приказал себе собраться и попрощаться нормально, насколько это было возможно в его состоянии.
- Агги, – произнес он, подходя поближе и глядя ему прямо в лицо. – Давай обсудим все после, ладно? Мне очень нужно домой.
Несколько мучительно долгих секунд тот смотрел, не моргая, а потом с горечью, которую Леда никогда прежде не слышал в его голосе, спросил:
- Почему ты такой?
Ответить на это было нечего, Леда лишь опустил голову и направился в сторону прихожей, и Агги не стал хватать его за руки или задерживать каким-то иным способом. Но вместо этого он произнес:
- Я знаю, тебя там никто не ждет. Я чувствую это.
Леда снова промолчал, ему нечего было ответить, и он завязывал шнурки и приказывал себе думать о каких-то совершенно ничего не значащих повседневных вещах. Например, о том, что надо зайти в супермаркет. И не забыть оставить свет в прихожей включенным. Впрочем, этого Леда никогда не забывал.
- Я ничего не понимаю, – несчастным голосом сообщил Агги, привалившись плечом к стене. – Что со мной не так?
«Это со мной все не так», – мысленно возразил Леда, но вслух ничего говорить не стал, и толкнул входную дверь, даже не взглянув на своего друга.
 

Леде казалось, что искали всем миром. У его солнечного, общительного, всеми любимого Джури было много друзей и не меньше заботливых родственников. Все они подключились к поискам.
На столбах и стенах были развешены фотографии Джури с контактным телефоном для тех, кто мог сообщить какую-либо информацию о его местонахождении. Сперва по местным, а потом и по национальным каналам в соответствующих передачах сообщали сведения о внешнем виде двадцатитрехлетнего парня, который в такой-то день ушел из дома и не вернулся, во что он был одет и особые приметы. Искала полиция, искали друзья и семья, искал Леда.
Леду, как последнего, кто видел Джури, неоднократно допрашивали, потом вызывали на повторные допросы, снова и снова. Не было ли у Джури врагов? Не звонил ли ему кто-то в последнее время, не угрожал ли? Не было ли у него при себе крупной суммы денег?..
На все вопросы Леда отвечал отрицательно. Нет, у Джури не было врагов, и никто ему не угрожал. Нет, при себе у него не было крупных денег. У Джури их в принципе не было. Была только сияющая улыбка, велосипед и привычка есть по утрам подгоревшие тосты. А еще любовь Леды.
Получалось, что в тот страшный день Джури пропал по пути на работу. Леда видел, как тот отъезжал от дома на велосипеде в семь тридцать утра, чтобы в восемь ровно прибыть на место, но на работе он так и не появился. То есть, он исчез где-то по дороге, по пути с ним случилась неизвестная беда. Несчетное количество раз Леда проделал пешком этот путь, от их дома до офиса фирмы, на которую работал Джури. Леда заглядывал в каждый угол, задирал голову, смотрел по сторонам, надеясь найти хоть какую-то зацепку, любой след, который мог подсказать, где искать его любимого, но все было тщетно. Улицы и дома, мимо которых Джури каждый день ездил на работу, выглядели совершенно заурядно.
- Вы бы поменяли замки, – подсказал Леде уже немолодой следователь, который постоянно глядел на него смущенно и расстроено, будто заранее извиняясь за то, что уже никогда не найдет Джури, и чем ужасно раздражал Леду. – Мало ли, что случилось, и у кого теперь ключи от вашей квартиры…
Это предложение вызвало в душе Леды бурю негодования. Он даже допустить не мог такой мысли, что когда Джури вернется, он увидит, что его уже не ждут. А в том, что этот день настанет, Леда был убежден и запрещал малодушно думать об ином варианте развития событий.
Каждый вечер, ложась спать, Леда оставлял в прихожей гореть свет: они с Джури всегда делали так прежде, если по каким-то причинам один из них задерживался на работе, а второй из-за накатывающей усталости уже не мог дожидаться. Возвращаться в дом, где не только уютно, но еще и светло, было намного приятней, потому что становилось сразу понятно, тебя здесь ждут. И Леда с маниакальным упорством поддерживал эту традицию.
Часто ему снились кошмары, в одном из которых он видел тело Джури, обезображенным и покалеченным, в другом – Джури-утопленника или Джури – жертву маньяка. Леде снилось, как ему звонят и сообщают, что Джури умер и никогда больше не придет. В таких случаях Леда просыпался в холодном поту едва ли не с криком. А иногда Леда будто слышал сквозь сон, как в замке проворачивается ключ, будто Джури вернулся домой, и подскакивал на постели, а сердце замирало в неверии и радостном предвкушении. Но через пару секунд, чуть отойдя ото сна, Леда понимал, что это всего лишь игра его воображения.
Порой Леде снились и светлые сны, в которых Джури возвращался живой и невредимый и снова был с ним, счастливый, как прежде. Но такое случалось редко.
Какими бы ни были сны Леды – радостными или нет – он всегда просыпался в слезах, а потом долго ворочался, будучи ни в силах уснуть до самого рассвета.
Время шло, и объявления, развешенные на улицах, выгорели и поблекли, какие-то потрепала непогода, другие заклеили новыми плакатами. Ролик на телевидении тоже перестали крутить, а самого Леду – донимать допросами и уточнениями относительно того, не заметил ли он чего-то необычного в день исчезновения Джури, и не вспомнил ли он что-то, что еще можно добавить ко всему им рассказанному.
И только после того, как ажиотаж вокруг поисков немного спал, на Леду обрушилось понимание случившегося. Пока он пытался и боролся, пока вместе с ним сражались друзья Джури, было легче. Лихорадочные метания, как это ни парадоксально, отвлекали, позволяли не задумываться о том, что у этой истории может быть печальный финал, что в один прекрасный день Леду пригласят в морг на опознание. Или, что еще хуже, не случится вообще ничего, и Леда на всю жизнь останется в неведении, и никогда не сможет ответить на вопрос «почему?».
Но Леда держался, приказывал себе не сдаваться, посвящал все свое свободное время работе, только чтобы не думать, не терзаться и в итоге не сдрейфить, не дать слабину.
А через полгода после исчезновения Джури Леде пришло приглашение в Нюрнбергский университет. Ему сообщали, что его работа заинтересовала факультет архитектуры, и с ним хотят сотрудничать. Все расходы несла приглашающая сторона, от Леды требовалось лишь присутствие и его талант.
Леда не раздумывал ни минуты, прежде чем отказаться. Уезжать из страны, из родного города, где остался потерявшийся Джури, он просто не мог. Ведь в любой момент Джури мог вернуться.

 
Когда Агги появился на пороге квартиры Леды, тот даже удивиться не успел, ведь прежде Агги никогда не заходил и вроде как не знал адреса. Последнее, впрочем, было не совсем верно: Агги неоднократно провожал его до дома, а отыскать нужного человека, зная, в каком подъезде он живет, было делом техники.
В глазах Агги отражались какие-то незнакомые эмоции, и Леда растерялся, отступил на шаг, пропуская его в дом.
С того вечера, закончившегося сексом прямо на полу в гостиной его друга, прошло две недели, и Леда поражался, почему Агги до сих пор не потерял к нему интерес.
На следующий день после того, как Леда сбежал, не объяснив причин своего поведения, Агги появился в его книжном магазине рано утром, явно пропустив занятия в университете. Решительно подойдя к Леде, он поставил перед ним коробку с разноцветным печеньем и произнес:
- Прости меня. Я ни хрена не понял, в чем именно облажался вчера, но все равно очень прошу. Прости.
И Леде не оставалось ничего, кроме как все объяснить. Впервые он делился наболевшим, впервые говорил прямо и искренне о Джури и обо всем, что происходило после того, как он исчез. Сперва слова давались с трудом, но чем дальше, чем более эмоциональной становилась его история.
Леда рассказал о концерте и шумном парне, стоявшем рядом. О клубничном мороженом и о молоке с кофе. О мечте уехать учиться в Европу и о приглашении Нюрнбергского университета. О той страшной ночи, когда Джури не пришел, и обо всех остальных, которые последовали за ней и которые были даже хуже первой. О свете в прихожей и о том, что он так и не поменял ключи от квартиры. И, конечно, о том, что по-прежнему ждет, и будет ждать столько, сколько нужно.
Агги слушал молча, ни разу ничего не переспросив и не уточнив, и Леда не мог понять, о чем он думал. Когда он закончил рассказывать, Агги произнес лишь одну фразу:
- Я понял, о ком ты. Помню, как его искали – весь город гудел.
Леда думал, что после этого Агги уйдет, но тот удивил его, продолжая появляться в магазине каждый день, как и прежде. Больше он не предпринимал попыток сблизиться с Ледой, поддерживая видимость дружеских отношений, но Леду не покидало предчувствие, что это еще не конец. И увидев Агги на пороге своей квартиры, он понял, что не ошибся.
- Я догадываюсь, зачем ты пришел, – сказал Леда, когда гостеприимно провел гостя на кухню и предложил чай, от которого тот отказался. – И я прошу тебя не тратить время.
Агги ничего не ответил, лишь скрестил руки на груди и перевел взгляд за окно.
- Давай избавим нас обоих от неприятного разговора, – со вздохом попросил Леда, не дождавшись ответа. – Будет лучше, если мы…
- Я люблю тебя.
Леда осекся, так и не договорив фразу до конца, и замолчал, растерянно глядя перед собой. Ответить Леде было нечего, и любые слова, будь то «спасибо, мне приятно» или «прости, но я тебя нет», прозвучали бы одинаково жестоко. Вздохнув, он опустился на стоящий рядом табурет и уставился на собственные руки, сложенные на коленях. В этот момент он думал о том, что сам во всем виноват, надо было уйти после того, как Агги впервые поцеловал его. А еще лучше, даже не знакомиться с ним.
- Послушай, Леда, – Агги повернулся и приблизился вплотную, а потом и вовсе опустился перед ним на колени.
В этой позе не было ничего трогательного или унизительного, просто Леда не поднимал головы, а Агги хотел смотреть в его глаза.
- Послушай, ты хоть понимаешь, что ждешь его уже дольше двух лет? И это в два раза больше, чем ты был с ним.
Леда молча покачал головой: он понимал и сам неоднократно думал об этом.
- Он ведь не в горячих точках пропал, не на войне в какой-то дикой стране, – тихим голосом продолжал Агги. – Тогда можно было бы надеяться, что он ранен или в плену, но жив и однажды найдет возможность вернуться… Ты ведь понимаешь, что случилось совсем хреновое, раз так долго он не дает о себе знать?
Перед глазами Леды все плыло, хотя слез не было, и он с силой сжимал руки в кулаки. Агги говорил то, о чем он сам неоднократно думал. Самым простым объяснением случившегося было то, что в безлюдном переулке какие-то уроды дали Джури по голове ради небогатой выручки: карманных денег, наручных часов, того же велосипеда. А тело бросили в какую-то канаву, где его еще много лет не найдут.
Эти мысли почти не причиняли боли, воображение Леды рисовало порой картины и более ужасные, и он уже привыкал жить с этим. Но когда самые страшные предположения озвучили, Леда почувствовал, что сердце сбивается с ритма, и зажмурился.
- Если он был таким замечательным, каким ты его видишь и помнишь, – почему-то шепотом произнес Агги и взял его за руку, поглаживая кончиками пальцев по запястью. – Он бы никогда не захотел, чтобы ты так мучился. Чтобы ты отказывался от своей мечты поехать учиться. И чтобы оставался одиноким.
Открыв глаза, Леда освободил свою ладонь из пальцев Агги и покачал головой, давая понять, что видит, к чему тот клонит, но Агги не сдавался и с силой вцепился его плечи.
- Я же не прошу любить меня. Просто давай будем вместе. А если он вернется, я уйду. Просто уйду и все.
На этих словах Леда горько улыбнулся и отрицательно покачал головой.
- Это будет предательством по отношению Джури, – сказал он, когда Агги сильней сжал руки. – Да и по отношению к тебе нечестно.
- Что же ты творишь? Ты же от всего отказываешься, жизнь свою тратишь, а, быть может…
- Я знаю, – сердито оттолкнув от себя Агги, Леда резко встал и отошел к окну, скрещивая руки и глядя за стекло так же, как совсем недавно это делал его гость. – Поэтому и говорю, чтобы ты уходил и ни на что не рассчитывал.
Агги молчал некоторое время, потом поднялся на ноги, но Леда даже не обернулся. Агги ушел, негромко притворив за собой дверь, так больше ничего и не сказав. Гордость не позволяла ему упрашивать, или, может, здравый смысл – Леда был настроен решительно и оставался непреклонным.
 

Ровно через год после исчезновения Джури в тот самый день, когда Леда лишился самого важного в своей жизни человека, его родители решили устроить поминки, чтобы навсегда проститься с сыном.
У Леды это известие вызвало неописуемое возмущение, он отказывался понимать, как такое может быть, что семья добровольно хоронит надежду. Не Джури, нет, Леда верил, что Джури обязательно вернется, и понимал, что только вера позволяет ему не сорваться и не задохнуться от горя. И он не мог представить, как кто-то может жить без этой веры.
Идти на мероприятие, торжественное и бессмысленное, смахивавшее на те, что показывают в голливудских фильмах, Леда категорически отказался. И лишь в последний момент он передумал, сам не зная почему. Позже, анализируя свой шаг, Леда пришел к выводу, что ему просто захотелось оказаться рядом с людьми, которые так же скорбят и печалятся, которые разделяют его боль и перед которыми не надо фальшиво улыбаться и делать вид, что его действительно заботит политическая ситуация и интересует прогноз погоды на лето. Как будто Леду могло волновать хоть что-то, когда его Джури был неизвестно где.
Поминки родители устроили в своем собственном доме, и это странное мероприятие не походило ни на какое из тех, которые Леде доводилось видеть в своей жизни. Никто не говорил громких речей, никто не плакал и не скорбел. Людей пришло много, преимущественно это были все те же друзья и приятели Джури, которые год назад сбились с ног, пытаясь отыскать их общую пропажу. Гости негромко обсуждали что-то, собирались в небольшие группки, говорили о Джури. Леде было не по себе среди них, он чувствовал разочарование от понимания, что он, должно быть, единственный, кто не разуверился, все еще ждет и не понимает, почему остальные убеждены, что Джури больше нет на свете. Ведь полиция не доказала его гибель, так с чего вдруг при отсутствии новостей даже любящие родители посчитали, что он умер?
Умом Леда, безусловно, понимал, что, если бы Джури мог, он бы обязательно сообщил о своем местонахождении. Такой как он не пропал бы и на полдня, зная, что о нем будут беспокоиться, и обязательно позвонил бы, дал о себе знать. А Джури не было уже год.
«Это еще ничего не значит», – сердито подумал Леда и решил убираться из этого дома, где никто, абсолютно никто не понимал, что такого понятия, как мир без Джури, просто быть не может, а, стало быть, Джури вернется. Обязательно вернется, эта история не закончится как-то иначе.
Уже на выходе из дома Леда столкнулся с Юкио, одним из приятелей Джури. Юкио был не совсем обычным другом: через пару месяцев после знакомства Леды с ним Джури обронил, что у Юкио вирус иммунодефицита. Когда Леда уставился на него во все глаза и спросил, почему он сразу не сказал, Джури только плечами пожал:
- А что, это важно?
- Конечно, – пораженно произнес Леда. – Это же смертельная болезнь. Чума двадцатого века!
- Ну и что? – искренне удивился Джури. – У него не СПИД, у него ВИЧ. И он не может нас заразить, просто общаясь или прикасаясь. Какая разница?
Леда не нашелся, что возразить, это было равносильно тому, как объяснять, почему слоны не летают, а Джури, не дождавшись ответа, мечтательно протянул:
- Зато слышал бы ты, как он играет на пианино… А еще Юкио умеет готовить лазанью. Представляешь? Настоящую лазанью!
Леде понадобилось время, чтобы привыкнуть к мысли, что рядом с ним ВИЧ-инфицированный, не сразу получилось держаться в его присутствии расслабленно и не переживать из-за глупых мыслей, что он или Джури могут заразиться. И только со временем Леда смирился и наконец сам поверил в то, что его страх, по сути своей, первобытный, что нельзя относиться предосудительно к человеку, который просто инфицирован и, в общем-то, действительно не опасен. А вот голову Джури подобные мысли даже не посещали.
- Мне будет не хватать его, – с печальной улыбкой произнес Юкио, когда Леда остановился, чтобы перекинуться с ним парой слов.
- Мне тоже, – ответил Леда. – Но он вернется.
- Я сам этого очень хочу, – вздохнул Юкио и, помолчав, нерешительно, словно сам не знал, хочет ли откровенничать, добавил: – Знаешь… Джури единственный, кто всегда относился ко мне, как к обычному человеку. Мне часто казалось, что он не замечал разницы. Как будто не видел, что со мной все не так.
- Не казалось, – тихо произнес в ответ Леда, глядя куда-то в сторону и ни на чем не фокусируя взгляд. – Он действительно не видел.
В ту ночь Леду впервые накрыло по-настоящему. Вернувшись с поминок, он почувствовал себя так, словно его душу вырвали, растоптали и порвали. Леда не мог вынести предательства родных и близких Джури, которые так быстро от него отказались, боялся бороться дальше в одиночку и просто разрывался от отчаяния, задавая десятки вопросов, на которые не было ответов.
Почему именно Джури, его Джури? Почему отобрали самого лучшего и дорогого? Джури, который никому ничего не сделал плохого, который любил клубничное мороженое и видел людей, а не их болезни. Джури, который согласен был ехать куда угодно, лишь бы с Ледой. Джури, которого украл кто-то, и вместе с ним унес и счастье Леды.
Он хотел напиться и даже нашел в баре начатую неизвестно когда бутылку виски. Однако от первого же глотка его чуть не вырвало, и Леда отказался от этой идеи.
В ту ночь он выключил свет в прихожей и лег спать, только хватило его всего на десять минут. Встав с постели, Леда пошел в коридор, щелкнул выключателем и вернулся под одеяло, лишь после этого забывшись тревожным сном.

 
До Рождества оставалось всего несколько дней, а погода была по-осеннему теплой и влажной. Леда вспоминал, что в то единственное Рождество, которое они провели вместе с Джури, было так же, и почему-то осознание этого вселяло в душу доброе предчувствие. Он помнил, что Джури постоянно приходил с улицы взъерошенный и растрепанный, из-за сырости его волосы торчали во все стороны, а сам он улыбался и напоминал, чтобы Леда придумал желание, которое загадает в рождественскую ночь, заранее, ведь оно обязательно сбудется.
Время было поздним – Леда засиделся на работе – и когда он запирал магазин, на улице было относительно безлюдно. Прикидывая в уме, что надо купить по пути домой и что сделать перед тем, как лечь спать, Леда не заметил Агги, поджидавшего его невдалеке, и обернулся, когда тот произнес:
- Привет, Леда.
Агги никак не мог проститься с ним. Иногда он приходил вот так, к его магазину, и хотя внутрь не заходил, но до дома провожал, как раньше. Постепенно его визиты становились все более редкими, Леда припомнил, что не видел Агги уже больше месяца и даже решил, что тот больше не придет.
- Привет, – поздоровался он и зашагал в сторону метро, а Агги пошел рядом с ним, не говоря ни слова.
Компания Агги не тяготила Леду, равно как и молчание. Сказать было нечего, и Леда не понимал, зачем его приятель пришел снова. Но когда они дошли до метро, и Леда, не замедляя шага, хотел спуститься вниз, Агги остановил его.
- Подожди. Мне в другую сторону.
Он достал пачку сигарет, и когда чиркнула зажигалка, Леде показалось, что у Агги немного подрагивают руки. Быть может, он просто замерз: как отметил Леда, Агги был одет в легкую кожаную куртку, которая наверняка совсем не согревала.
- Я пришел поздравить тебя с наступающими праздниками, Леда. И попрощаться.
Леда ничуть не удивился произнесенным словам, хотя и думал прежде, что однажды Агги просто исчезнет, ничего не объясняя, ведь и так все было понятно. Слабо улыбнувшись, он произнес:
- Спасибо. Тебя тоже с Рождеством.
Агги курил, затягиваясь и медленно выпуская дым, и смотрел куда-то в сторону. Леда думал, что он не скажет больше ничего, но снова ошибся. Помолчав немного, Агги наконец посмотрел в его глаза и тоже улыбнулся.
- Знаешь, я очень хочу, чтобы он вернулся к тебе. Правда.
Не найдя, что ответить на это, Леда промолчал, и потому Агги продолжил:
- Наверное, он удивительный человек, раз ты ждешь его так терпеливо. И я желаю тебе дождаться. Веришь?
- Верю, – кивнул Леда. Он действительно верил в то, что Агги хочет этого.
- Вот бы меня кто-то когда-то полюбил так же, – опустив глаза, сухо рассмеялся Агги, однако радости в его смехе не было.
Бросив в урну окурок, Агги улыбнулся немного вымученно и решительно и протянул вперед руку, чтобы сжать ладонь Леды в своей.
- Я бы никогда не смог ждать так долго, – сказал он на прощание.
- Именно этим ты и отличаешься от Джури, – ответил Леда.
Больше ничего не сказав, Агги кивнул, будто соглашаясь, развернулся и пошел прочь. А Леда некоторое время смотрел ему вслед и думал, что еще, в отличие от Агги, Джури сказал бы: «Вот бы и я полюбил кого-то так же».
Запрокинув голову, Леда посмотрел в чистое ночное небо. Из-за огней города звезды были почти не видны, но он все равно вглядывался пристально и думал о том, что, быть может, где-то сейчас точно также на звезды смотрит Джури и вспоминает о Леде.
Прощание с Агги не расстроило, он даже был рад, что тот нашел в себе силы проститься. А вот Леда не находил их, чтобы сказать «прощай» Джури, и сам не знал, было ли это проявлением его слабости или, наоборот, показателем внутренней силы.
За последние годы Леда сильно изменился. Если раньше он непрерывно двигался вперед, боролся и работал, не покладая рук, то в последнее время он просто ждал. По сути, ожидание стало единственным, чем он занимался. И можно было найти другую работу, соответствующую его образованию, можно было изменить что-то, но Леда не хотел делать этого, потому что не видел смысла: когда Джури вернется, они все равно уедут отсюда.
Леда стал обращать внимание на объявления, сообщающие, что разыскивается кто-то, и пристальней вглядывался в лица прохожих. Ведь кто знает, сколько пропавших без вести каждый день проходят мимо, сколько людей было бы счастливо узнать, что дорогой им человек жив и здоров, просто в силу каких-то причин не может дать о себе знать.
А еще Леда думал о том, что «пропавший без вести» – намного страшней, чем «погибший» или «умерший». Потому что это словосочетание дарило, чаще всего, пустую надежду на то, что однажды поздно вечером откроется дверь, и окажется, что не напрасно все эти годы горел в прихожей свет. И все встанет на свои места, станет так, как раньше.
Леда смотрел на тусклые звезды и чувствовал, как в уголках глаз собираются слезы, но уверял себя, что это из-за ветра. А еще он думал о том, что готов ждать сколько угодно, столько, сколько нужно. Лишь бы не напрасно, лишь бы однажды дождаться.
 
…Родители звали Леду приехать к ним на Рождество, но Леда отказался, предпочел остаться дома один. Отмечать он никак не стал, но перед тем, как лечь спать, зажег маленькую свечку и долго смотрел на стекающий капельками воск. Когда свечка почти догорела, он задул ее и загадал желание, а потом, предварительно оставив в прихожей гореть свет, улегся в постель и завернулся по уши в одеяло.
Засыпая, Леда, как обычно, думал о Джури, а еще о Рождестве и о том, что теперь его желание обязательно исполнится, хотя загадывал он его уже в третий раз. И когда Леда почти уснул, сквозь дрему ему послышалось, будто в замке входной двери проворачивается ключ.

Хизаки сидел, обхватив колени. Перед глазами стояли слезы. Ну как так? Почему он приболел и вынуждены были отменить концерт? Да и представить что-нибудь хуже, чем заболеть вдали от дома он не мог… Сиди теперь в номере дорогой гостиницы и скучай… И ребята куда-то разбежались. Сначала с ним посидел Теру, но потом и он куда-то ушел.
Парень уткнулся лицом в колени и дал волю слезам. Ему давно не было так одиноко. Еще и Камиджо на него накричал из-за того, что он промок под дождем. А сейчас у него жутко болит голова, и горло тоже, он не может даже нормально дышать, так как печет в груди. Но идти к врачу, как посоветовал Масаши, он не будет. До воспаления легких все равно не дойдет…
Встал с постели и подошел к окну – лил дождь. Сильный, а к нему еще и ветер… Попятился вглубь комнаты. Париж сильно его разочаровал. Правда, все дни с момента их приезда льет дождь… Но то, что он успел увидеть сквозь тонированное окно автомобиля, его не впечетлило.
Стянул резинку с волос и принялся расчесываться. Включил свет в комнате – сразу стало легче. Залюбовался своими прекрасными волосами, которые спадали почти до пояса, а длинная челка закрывала пол-лица. Но вскоре яркий свет стал раздражать, и он его выключил. Лег в постель и укрылся с головой.
Проснулся от того, что кто-то легко поцеловал его в щеку. Открыл глаза – Камиджо. Быстро сел:
- Камиджо? – он был удивлен.
Камиджо сел рядом с ним и обнял страдающего гитариста:
- Прости, я не хотел тебя обидеть. – Он крепко сжал руку Хизаки, наклонился и опять поцеловал его, на этот раз в губы. Оджи заметил, что Хизаки не оттолкнул его, а глаза Хизаки удивленно распахнуты, и аккуратно углубил поцелуй. Немного собравшись с мыслями, Хизаки отстранил его:
- Ты чего?
- Я люблю тебя. – Голос Камиджо отдался эхом в ушах Хизаки, хотя он это сказал едва слышным шепотом.
Хизаки ощутил звонкую пустоту в голове, только сердце забилось чаще… Он понимал, что надо что-то сказать, но слов не было. Шок. Он только покрепче обнял Камиджо и уткнулся носом ему в шею. Немного собравшись с мыслями прошептал:
- Ками… Ты мне нужен…
Вокалист поцеловал его в висок и крепче прижал к себе:
- Моя принцесса, ты чего плачешь?
Хизаки лишь жалобно всхлипнул. Камиджо отстранил его от себя и, придерживая за подбородок, заглянул ему в глаза:
- Да что с тобой?
Химе едва слышно пролепетал:
- Я люблю тебя… – он встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Его трясло. Замер и даже задержал дыхание, когда Оджи обнял его за талию:
- Хи-тян, не переживай так. Я тебя не брошу… Или ты боишься меня?
Хизаки рассмеялся и тряхнул головой, обернулся к другу и, встав на цыпочки, коснулся губами его щеки. Хотел отстраниться – но Ками удержал его за волосы:
- Нет, ты от меня не убежишь… – он опять поцеловал его в губы. Хизаки попытался вырваться – но Камиджо сильнее вцепился ему в волосы, не давая прервать поцелуй. У бедного гитариста закружилась голова, и он крепко вцепился Оджи в плечи, глотая воздух. Камиджо, тем временем, расстегнул его рубашку и коснулся губами предплечья. Он понимал, что Хизаки сейчас вряд ли может сопротивляться, и он может делать с ним что угодно…
Хизаки опомнился, лишь когда они уже лежали в постели. Слабо улыбнулся:
- Я так долго ждал этого момента…
Камиджо не дал ему договорить, целуя в губы. Хизаки охотно ответил на поцелуй и приоткрыл рот, впуская его язык… Оджи накрыл рукой его пах, и даже это легкое прикосновение заставило Химе прогнуться в пояснице и застонать. Хизаки провел рукой по его щеке и коснулся губами его пересохших губ. Стал расстегивать пряжку на ремне, но руки дрожали, и Камиджо пришлось ему помогать. Химе и не заметил, когда Оджи и сам успел раздеться. Он закусил губу, когда Ками прикусил нежную кожу на запястье, глухо застонал и неуверенно раздвинул ноги…
Перед глазами у гитариста плыли разноцветные круги, кровь стучала в висках, мысли окончательно перепутались, и единственное, что бедолага сейчас соображал – так это то, что хочет, чтобы Камиджо его взял.
- Я всегда знал, что ты шлюха…- шепчет Камиджо.
Хизаки не отвечает, только жмурится и сильнее вжимается пахом в руку Оджи. Мурашки по спине, когда другая рука Ками скользит по его ягодицам. Резко выдыхает:
- Давай уже…
Впивается в плечи любовнику, царапает ногтями… Камиджо в ответ оставляет заметный засос на шее парня.
Резкая вспышка боли, Хизаки крепче прижимается к Оджи, обнимает его покрепче, жмется, как испуганный котенок. Камиджо успокаивающе шипит на него, не дает отстраниться, когда парень дернулся, позволяет немного привыкнуть и начинает двигаться… Хизаки вскрикивает и жмется к другу, открывает глаза и ловит взгляд Оджи, старается подстроиться под его движения и косается его губ своими.

Хизаки проснулся на следующее утро от того, что яркое солнце слепило глаза, но сил пошевелиться не было, да и Камиджо прижался лицом к его плечу. Хотелось курить. Сигареты лежали на тумбочке, и дотянуться до них не удалось. Поэтому просто прижался губами к виску друга. Но заснуть ему не удалось, встал, стараясь не тревожить Оджи, оделся, схватил сигареты и вышел на балкон. Закурил и задумался. Что теперь? Он не знал. Только ноющая боль в груди стала сильнее. Он сообразил, что простудится еще сильнее, но ему было все равно, да и прохладный ветерок приятно ласкал горящие щеки. Но вскоре солнце скрылось, погода начала портиться. Собирался дождь.
Когда Хизаки вернулся в комнату, замер в дверях – Ками ушел. Всхлипнул:
- Неужели соврал? Что же теперь будет со мной?
Боль в груди не давала свободно вздохнуть. Сполз по стене, его душили слезы. Обхватил голову руками:
- За что? Почему я влюбился? Камиджо… Оджи Камиджо… Мы ведь всегда были друзьями…- замолчал, давая волю слезам и сильнее вжимаясь в стену.
- Эй, Хизаки!
Хизаки поднял голову и удивленно уставился на склонившегося над ним драммера:
- Чего тебе?
- С тобой все в порядке?
- Да оставьте меня в покое! – Хизаки вскочил: – Достали! Что вам от меня постоянно надо?
- Химе, это ведь хорошо, что ты нужен, о тебе помнят… – Юки запнулся и вцепился Хизаки в плечи: – Что вообще сегодня происходит? Сначала Оджи довел Теру до истерики, потом поцапался с Масаши… Теперь еще и ты ревешь как девчонка… Ты поругался с Камиджо?
- Камиджо… – зрачки у Хизаки резко расширились: – Я ему устрою… Я ему все припомню!
- Хизаки, да что случилось? – драммер испугался: – Хи, с тобой точно все в порядке? – он с явным недоумением уставился на Химе, который, понурившись, пятился в дальний угол.
- За что? Почему? Что я ему сделал?
Юки смотрел на лид-гитариста в явном замешательстве…
Хизаки не видел и не слышал ничего. Слезы застилали глаза. Драммер подошел к нему и крепко обнял:
- Все, успокойся. Химе, что случилось?
Хизаки уткнулся лицом ему в плечо и прошептал:
- Просто я влюбился. Но это пройдет… – отстранился от драммера и вытер слезы:
- Ты что-то хотел?
Юки слабо улыбнулся:
- Камиджо просил, что бы все собрались у него…
- Нет! – Хизаки вцепился ему в руку: – меня не будет. Скажешь, что я себя неважно чувствую и хочу побыть один.
- Тихо, успокойся. Идем, сделай вид, что ничего не случилось. Ведь решать организационные вопросы как-то надо.
Юки ушел. Химе же решил последовать его совету и даже оделся поприличней. Сильно надкрасил глаза, что бы не было видно, что он все утро проплакал, и надел темные очки.
Как всегда, он вбежал последним. Теру удивленно уставился на него:
- Ты чего такой бледный?
Масаши не дал ему ответить:
- Да в больницу ему надо…
Хизаки отрезал:
- Не надо.
Вся компания сидела на полу, и Хизаки уселся рядом с Теру. Теру приобнял его за плечи, и Химе опустил голову парню на плечо. Хорошо чувствовать поддержку друга, когда она так необходима. А Камиджо просто не обращал на него внимания, впрочем, все как обычно. Но сердце болезненно сжалось: он его действительно не любит? Тяжело вздохнул. Тут Масаши потянул его за рукав:
- Хизаки, проснись же ты! Вообще-то с тобой разговаривают!
- А? – он поднял голову.
Камиджо гаркнул на него:
- Бестолочь! Включайся уже в работу! Спящая красавица, тоже мне… И, – он резко изменил тон: – когда ты сможешь уже выступать?
- Да я уже почти здоров. Завтра или послезавтра…
- Хорошо, что не придется отменять концерты и дальше… – Юки предупредил очередную грубость вокалиста. А Оджи вызывающе взглянул на драммера и обратился к Химе:
- Хи-тян, останься. Надо поговорить…
Щеки у лид-гитариста вспыхнули от подобного обращения, но он промолчал, не желая быть инициатором ссоры.
Ребята разошлись, а Хизаки так и остался сидеть на полу. Только снял очки.
Камиджо опустился на колени рядом с ним:
- Ну и долго ты будешь изображать вздорную принцессу?
- О чем ты?
Оджи закрыл лицо руками:
- Хизаки, как ты меня достал! – он крепко обнял Химе, который попытался оттолкнуть его, но его усилия не увенчались успехом. Вокалист процедил сквозь зубы:
- Несносный ты… Почему ты так себя ведешь со мной?
Хизаки заглянул ему в глаза:
- Я тебя люблю…
Камиджо мягко улыбается ему в ответ, и он замечает, что Оджи никогда еще не смотрел на него так укоризненно:
- Ну, что с тобой?
Хизаки бросает на него умоляющий взгляд, пытаясь понять, любит ли его Камиджо на самом деле или просто играет?
- Ками… – запнулся и опустил голову Оджи на плечо.
Камиджо перебирал длинные русые волосы «принцессы»:
- Солнышко, я тоже люблю тебя. Почему ты не веришь?
Хизаки скорбно вздохнул и несмело обнял Камиджо за талию:
- Не знаю… Все как-то странно получается… Не могу найти нужных слов…
Оджи прижался губами к его виску:
- Ты мне нужен. Запомни это…
Химе поднял голову и постарался уловить в глазах Оджи подтверждение его словам. Глубокий, тяжелый взгляд Камиджо гипнотизировал его. Он чувствовал и не чувствовал ничего одновременно; ни одной осознанной мысли не было, но в голове они бродили тысячами. Тяжело закашлялся. Встал и подошел к окну – дождь уже кончился, весь город был чист и сверкал, но красоты чистота не прибавила. Камиджо подошел к нему и обнял:
- Милый, если тебе нужно время, я подожду. Но запомни: я хочу с тобой встречаться.
Хизаки кивнул, оттолкнул Оджи и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Оставаться одному не хотелось, и он решил поболтать с Теру.
Теру открыл ему не сразу, а когда открыл – Хизаки поразился его усталому и измученному виду, ведь каких-то полчаса назад все было с ним в порядке.
- Теру?
Парень впустил Хизаки и вернулся на свое прежнее место – уселся на ковер посреди комнаты и притянул к себе ноутбук. Стулья и диваны ритм-гитарист упорно игнорировал. Обратился к Химе:
- Ты что-то хотел?
- Да я просто поговорить… – сел напротив Теру: – А ты почему такой грустный? Что-то случилось?
- Все в порядке. Просто нашел старые фотки… – они минуту помолчали, прежде чем Теру продолжил: – Жасмин. Как мне его не хватает. Я скучаю за ним все больше и больше… Время не лечит. Скорее, наоборот: чем больше времени проходит, тем острее я ощущаю одиночество и понимаю, что никогда в этом мире, как минимум, его не увижу…
Замолчали. Каждый думал о своем. Теру помнил Жасмина так, как будто они вчера расстались, а не несколько лет тому назад… Жасмин… Точно подобран псевдоним… Нежный и изящный, как весенний цветок. Утонченный. Настоящая графиня.
А Хизаки перебирал события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Действительно ли Камиджо его любит? Или просто играет? Он не знал. И каждый раз он по-разному отвечал себе на этот вопрос, в зависимости от настроения. Обхватил голову руками:
- Слишком красиво, чтобы быть правдой…
- Что? – Теру удивленно смотрел на него.
- А… – Хизаки и не заметил, что прошептал слишком громко: – Да… – лихорадочно пытался понять, что же сказал, а что – только подумал.
Теру рассмеялся, видя его замешательство:
- Хи-тян, что с тобой? Что тебе Камиджо такого сказал? Или ты влюбился?
Хизаки густо покраснел:
- Ну…
- Не ну. И только не говори, что я не прав! – торжествующе воскликнул Теру.
- Теру, я никак не могу понять, действительно ли он меня любит.
Теру страдальчески закатил глаза и отбросил волосы с лица:
- Похоже, что мой крест – это выслушивать страдания одногруппников о несчастной любви.
- В смысле?
- Сначала приперся Масаши и страдал из-за какой-то сопливой девчонки. Потом пришёл посоветоваться Камиджо. Да мне уже тошно от ваших трагедий! Не понимаю, как вам самим не надоело? – он посмотрел на Хизаки – лид-гитарист был удивлен и немного напуган. Теру дал возможность усвоить ему информацию и продолжил, уже спокойнее: – Химе, надеюсь, ты правильно меня понял…
Хизаки кивнул:
- А при чем здесь Ками?
- Хизаки, только серьезно: ты его любишь?
Химе опять покраснел и кивнул. Отпираться перед Теру бесполезно, так как интуиция у него прекрасно развита.
- Хорошо, что хоть Юки мирно в гордом одиночестве запивает все свои трагедии… Не понимаю, что тебе мешает встречаться с Камиджо. Хизаки, да ты меня просто в ступор вводишь. Почему ты не доверяешь ему?
- Не знаю. Что-то мешает…
Теру закурил и, затянувшись, прокомментировал:
- Странный ты. Ни я, ни Жасми никогда даже не задумывались над этим. Ведь надо только до конца доверять человеку…
Хизаки замотал головой, чем неожиданно развеселил Теру.

Хизаки пришел в студию раньше всех и теперь что-то наигрывал на гитаре. Настроение было прекрасное. Ведь он дома, в своей Японии… Правда, в его отношениях с Камиджо ничего не ясно. Но эта неопределенность не помешала провести им вместе несколько прекрасных ночей, которые Хизаки не забудет никогда. После поездки во Францию прошло около полугода. Была ранняя весна. И вот-вот расцветут сакуры. В душе у Хизаки тоже была весна. Хотелось постоянно что-нибудь сочинять, и последние пару недель вся группа работала напряженно. Но больше всех пахал Хизаки: с раннего утра до поздней ночи сидел в студии, на репетициях орал до хрипоты. Был очень требователен как к себе, так и к ребятам. Добивался совершенства. И даже несмотря на то что последнее время практически не спал, чувствовал себя Химе на удивление бодро.
Отставил гитару и закурил. Ребята, скорее всего, проспали. Он не злился на них. Они ведь очень устали за последнее время. Подошел к окну и стал наблюдать за городской суетой. Сейчас он тяготился бездельем и поэтому загрустил. Хорошо, что ему удалось отвлечься от постоянных мыслей о Камиджо. Но что делать со своей любовью? Что ждет его впереди? Он хотел с ним встречаться, но почему-то отказался, когда Камиджо сам предложил.
Вздрогнул от звука открывающейся двери и обернулся.
Камиджо ему улыбнулся:
- А где все?
- Привет… – Хизаки неуверенно улыбнулся в ответ: – Как дела?
- Да все нормально. – Камиджо бросил сумку на диван и подошел к Хизаки: – Химе, у меня голос сел… – виновато потупился.
Химе на пару минут потерял дар речи, но, немного придя в себя, промямлил:
- Э… Ну и что теперь? Хорошо, что хоть концертов в ближайшее время нет… Ты простыл?
- Да. Мне неделю надо будет передохнуть…
Немного помолчали. Хизаки спросил:
- Все осталось в прошлом?
Камиджо вздрогнул от неожиданности:
- Ты о чем? – он действительно не понял Хизаки.
Гитарист выбросил сигарету и взял Оджи за руку, потупился. Ответить ему не хватило сил.
- Моя принцесса… – Камиджо аккуратно обнял его за плечи: – когда же ты наконец прекратишь изображать из себя взбалмошную девицу? Ты слишком вжился в образ.
Хизаки поднял голову и с ласковой улыбкой заглянул в лицо Камиджо:
- Я люблю тебя. – Привстал на цыпочки и, густо покраснев, прошептал: – Давай встречаться?

-Да пошли вы все! Пошли вы все на хрен!
Если бы я мог сейчас кричать, я бы крикнул этим людям в белых халатах все то, что я о них думаю, но я не мог и лишь сжимал кулаки до боли. Нет, я все
понимаю, я понимаю, что они мне помогли, но я не могу мириться с тем, что мне нельзя говорить некоторое время. Нельзя говорить совсем – это для меня как
перестать дышать. Не столько, конечно говорить, сколько петь. Я не могу без этого. А врачи еще оправдываются, что хотят как лучше, ведь обычные больные
могут не говорить всего пару дней, а потом переходить на шепот, но только не я.
Я вокалист рок-группы и поэтому, самое лучшее и полезное для меня – помолчать дней пять, пока мои раны после операции не заживут до конца. Я был в ужасе.
Меня так и тянуло разодрать свое горло, как я это делал во время концертов, увидеть свою кровь, захлебнуться ею, но только бы не молчать, только бы не…
Пальцы сами тянутся к шее, но тут меня останавливает грубая рука Каору, который пришел ко мне после того, как врачи осмотрели меня.

-Ты что делаешь! – рявкнул он на меня – Ты, гребаный ублюдок, убери свои лапы от горла! – Каору кричит, а я удивляюсь, от чего он так, неужели не понимает,
как мне тяжело. Волнуется? Да, скорее всего так и есть. Точно – ухмыляюсь, отталкивая ладони Каору от себя. Достали меня все. Невыносимо хочу курить, но
нельзя, есть и пить тоже могу с трудом. Раздражает абсолютно все. Мучительно и тоскливо. Такое чувство, что весь мир против меня. С размаху бью кулаком о
стену, морщусь от боли, но она меня слегка отрезвляет. Вновь подлетает Каору:

-Кё, да что б тебя! Успокойся! – орет он. – Тебе всего неделю здесь, а потом потихоньку восстанавливаться начнешь, – голос Каору становится тише, он обнимает
меня за плечи, гладит, пытается успокоить. А я завидую ему, потому что он сейчас может говорить, а я даже ругаться не могу и от этого хочется сдохнуть.
Достаю блокнот из кармана брюк, который стал мне верным спутником после операции. Туда я записываю все свои просьбы или ответы на вопросы врачей. А
иногда, когда меня раздражают нотации Каору, я пишу туда «Иди на хер, Као», а он смеется в ответ на это, не воспринимая всерьез мои слова. И правильно
делает, ведь то, что я ему говорю сейчас, точнее пишу – это всего лишь эмоции, которые окутали меня с ног до головы, влились в мою кровь вместе с
отвратительными лекарственными препаратами, которыми якобы меня обезболивают, но от них мне становится еще хуже – кружится голова, ноги слабеют, руки
начинают трястись и из сильного здорового мужчины, я превращаюсь в рухлядь.

Сейчас я торопливо написал на чистом листе блокнота «Пошли гулять, Као. Подышать хочу». Каору кивает. Медсестра заботливо кутает мое горло в шарф,
заставляет застегнуть рубашку и только после этого, выпускает из палаты.

Мы с Каору идем по больничным коридорам и спускаемся в большой сад. На улице очень тепло, все вокруг цветет. На бледном небе легкие облака. Красиво… И мне резко хочется написать песню. Легкую и светлую, без криков о безысходности существования, без боли и темноты. Усмехаюсь своим мыслям и даже немного
отвлекаюсь от своих мрачных размышлений. Мы с Каору садимся на лавочку, стоящую под раскидистой вишней, лепестки которой медленно падают с ветвей, покрывая землю вокруг. Мое лицо приятно обдувает прохладный ветерок. Закрываю глаза и мне мучительно сильно хочется петь. Морщусь от невозможности исполнить это такое простое желание, а Каору, будто читая мои мысли, кладет свою ладонь мне на плечо и произносит слова о том, что все наладится. Да я и сам знаю, что все будет хорошо, но вся моя надежда на это, потонула в бесконечной боли и моем тупом молчании. Вся моя надежда выброшена в мусорное ведро вместе с кровавыми бинтами и ватой, что были на моем горле во время операции, острый скальпель разрезал мои мечты и изуродовал то, что было смыслом моей жизни. И когда я успел впасть в такое уныние? – мелькнуло в моей голове. Ладно, пройдет, -
поспешил успокоить я сам себя. Я открыл глаза и потянулся, в спине и шее захрустело. А я и не знал, что мои мышцы так сильно затекли. Каору что-то
строчил в своем телефоне, было слышно, как громко щелкают кнопки.

-Кё, прости, но мне бежать надо, – сказал он, не поднимая головы – Только что Шинья написал мне, там на студии что-то с оборудованием. Сейчас техники придут
и мне надо быть там, ладно? – он вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я улыбнулся и пожал плечами, давая понять, что все в порядке. Каору встал и
тоже улыбнулся.

-Держись тут. Мы все очень ждем тебя! И давай без глупостей, – сказал он и пошел в сторону больничных ворот. Я вздохнул. Да я сам уже жду не дождусь, когда этот ад кончится.

После того, как мой друг ушел, я все-таки решил пройтись по дорожкам сада. Природа всегда меня успокаивала, отвлекая своей красотой от ненужных
переживаний. Я смотрел на зеленые деревья, на цветы, растущие под ними, на сочную траву, освещенную ярким солнцем. Все это прямо кричало о том, что надо
жить и радоваться и прекращать глупую депрессию. Я решил, что нужно и правда немного успокоиться, ведь то, что произошло не смертельно, и я вылечусь и вновь буду скакать по сцене со своей группой и петь свои песни. Надо просто подождать. Я спустился к небольшому пруду, который находился в парке. Вся
поверхность воды была покрыта белыми лепестками отцветающих яблонь, которые росли вокруг. Я снял куртку и бросил ее на траву. Я надеялся, что никто из медсестер не увидит того, что я сидел в одной майке, да еще и возле воды, но мне уже было плевать на это. Мне хотелось спокойствия и тишины. Я сел, по-турецки скрестив ноги и оторвав тоненькую травинку, начал покусывать ее изумрудно-зеленый стебелек. Вдруг рядом со мной приземлился чей-то телефон, будто кто-то
специально кинул им в меня. Я вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки и подобрав телефон, который был ярко-желтого цвета, огляделся в поисках
того, кто сейчас походу очень здорово нарвался. И ему повезло, что мне нельзя говорить. Я осмотрелся, но никого не увидел. Я взял телефон и взглянул на
дисплей. Там был текст сообщения, и я не задумываясь прочел его: «А я сказала не отменять концерт! Идите к черту, я приеду через две недели, и все сыграю,у
меня же горло в конце концов больное, а не руки!» – я удивленно поднял брови и вновь прочел сообщение. Ну надо же… Не один я с такими проблемами. Я вновь
осмотрелся и увидел, как ко мне спускалась девушка. На ней была кислотно-зеленая шаль из тонкой шерсти, в которую она куталась и закрывала ею
свое горло. Девушка торопливо подошла ко мне и протянула маленький блокнот, такой же как был у меня. Я прочел запись «Простите, я обронила свой телефон. Я
не хотела, чтобы он попал в вас». Я улыбнулся. Вот оно что. Я протянул ей то, зачем она пришла и вновь улыбнулся, разглядывая ее лицо. Девушка была бледной,
с холодными чертами лица, тонкие губы были обветрены. Но не смотря на тени под ее глазами, на отсутствие макияжа, на бледное измученное лицо, я увидел, что
девушка была очень даже ничего. Не совсем в моем вкусе, но все-таки. У нее были крашеные в золотистый цвет волосы, которые сейчас картинно развевались на
легком ветру. Судя по ее нахмуренным бровям, мне показалось, что она была раздражена, и я подумал, что телефон она кинула в порыве злости и попала им в
меня, так как не было похоже, что она его «случайно обронила». Мы еще некоторое время смотрели друг на друга. Это было странно, смотреть и не говорить. Ведь в иной ситуации, мы бы уже перекинулись парой тройкой слов, а сейчас мы стояли и беспомощно озирались по сторонам, будто бы ища поддержки. Я достал свой блокнот и написав в нем свое имя, протянул его девушке. Она прочла и тут же быстро написала что-то в ответ. Это было ее имя. Ее звали Маи. Познакомившись, если это можно было так назвать, мы вновь не знали, что делать. Я поманил ее за собой, туда, где лежала моя куртка. Я вновь сел и указал на место рядом с
собой. Маи сняла свою шаль и бросив ее рядом, села на нее. В отличие от меня, на Маи была одета рубашка с длинным рукавом, и поэтому она вряд ли могла
замерзнуть, поэтому я с чистой совестью мог продолжать любоваться природой, не боясь, что моя новая знакомая замерзнет. Я почувствовал, как она меня ткнула в бок и повернув голову в ее сторону, заметил, что она протягивала мне свой блокнот.

«Кё, а почему ты здесь? Что у тебя с голосом?» – спрашивала она.

«Сорвал на одном из концертов, потом не вылечил и в итоге докатился до операции» – мне много хотелось ей сказать, но было ужасно лень писать каждое слово
в блокноте. Из-за этого вновь начало портится настроение, моя беспомощность раздражала меня. Маи понимающе кивнула и быстро что-то стала писать.

«Понимаю. Хоть и не пою, но понимаю…наверное» – ответила она и мне показалось, что девушка как-то тяжело вздохнула.

Мне не хотелось расспрашивать ее об этом. Зачем делать человеку еще больнее.

«Тебе не холодно?» – вновь прочел я на ее листе. У нее был очень не ровный почерк, но я с легкостью разбирал его. Я помотал головой. Почувствовав, как она
дотронулась до моего плеча, я удивленно посмотрел на нее. Она потыкала пальцем в одну из моих многочисленных татуировок и подняла вверх большой палец,
одобрительно закивав головой. Я улыбнулся. У нее были очень холодные пальцы, но мне почему-то не были не приятны ее прикосновения. Я вновь посмотрел на
девушку. Маи была очень хрупкой. Под ее рубашкой отчетливо прорисовывались тонкие плечи, худые запястья. Верхние пуговицы ее рубашки были расстегнуты,
открывая моему взору небольшую грудь Маи, затянутую в плен черного ажурного белья. Девушка, конечно же, не могла не заметить того, что я ее так нагло
разглядываю. Она повернула свое лицо ко мне и как-то оценивающе посмотрела на меня. Ее тонкие губы тронула легкая улыбка. Маи резко встала и вновь укуталась в свою яркую шаль.

«Скоро обед. Пойдешь?» – быстро написала она в блокноте.

«Нет, я ем в своей палате, так как мне трудно пока еще» – ответил я. Маи сочувственно посмотрела на меня и присела рядом на корточки. Я был удивлен,
когда почувствовал ее руку на своих волосах. Он смотрела мне в глаза и ,кажется, я чувствовал, что она хотела сказать мне. Но она все-таки опять
прибегла к помощи своего блокнота.

«Не грусти, Кё. Еще споешь» – и поднявшись, Маи пошла в сторону больницы.

Я долго смотрел ей вслед. Даже когда ее силуэт превратился в маленькую точку и скрылся за стеклянными дверями больницы, я продолжал смотреть. Мне очень
хотелось услышать ее голос, но я знал, что все мы тут обречены хранить молчание до определенного срока. Почувствовав, что меня начинает знобить, я поднялся и, накинув на плечи свою куртку пошел прочь от пруда, жалея, что не пошел вслед за Маи сразу. Я вновь хотел увидеть её. Красивая все-таки девушка – подумал я
вновь, восстанавливая в памяти образ новой знакомой. Что-то было в ней притягательное, но вот что, я не понимал. Возможно то, что мы страдали
одинаково и по одинаковым причинам. И то, что ей каким-то чудесным образом удалось заинтересовать меня, почти не общаясь со мной, удалось пожалеть меня не применяя при этом стандартный набор сочувствующих фраз, от которых меня начинало трясти, так как я ненавидел, когда меня жалеют, удалось поговорить со
мной, написав всего пару слов в своем блокноте. Меня это удивило.

Когда я вернулся в свою палату, на меня обрушилась ругань медсестры, которая видела из окна, как я сидел без куртки. Но я лишь улыбнулся в ответ на ее
тираду и лег на кровать, закрыв глаза, всем своим видом показывая, что не стоит меня сейчас трогать. Увидев, что на меня не возымели никакого действия ее
слова, медсестра скрылась за дверью, тихонько прикрыв ее за собой.

Оставшись один, я вдруг понял, что устал, хотя постоянно только и делал, что валялся на кровати. Меня начало клонить в сон, и вскоре я сдался в плен своей
усталости. Проснулся я под вечер, когда лучи закатного солнца уже догорали на горизонте. В палате было очень душно, хотя окно было открыто настежь, впуская
вечерний воздух внутрь помещения. Немного болела голова, и я потянулся к тумбочке, чтобы взять таблетки.

-Что за… – я удивился, кода увидел на тумбочке маленькую пластиковую бутылку и записку.

«Я все-таки нашла твою палату. В бутылке имбирный чай. Он полезен для горла и если у тебя нет аллергии на имбирь, можешь смело его пить, так как мне самой
его врачи прописали. А я так поняла, что проблема у нас с тобой одна. Маи»

Я покачал головой. Мне было обидно, что я не слышал, как она приходила ко мне, так как я был бы рад ее увидеть. Но я знал, что у меня еще будет такая
возможность, поэтому я не стал раздражаться из-за этого.

На следующий день я вновь пошел к пруду и уже издали заметил яркую шаль Маи. Настроение несколько улучшилось, и я зашагал быстрее. Мы вновь сидели рядом и обменивались записками, кратко излагая свои мысли, делясь впечатлениями, а иногда просто смотря друг на друга. Мне было так странно от того, что я знаком с Маи всего два дня, но при этом, мне было совершенно комфортно с ней общаться. Единственное, что меня раздражало, это то, что я не мог выразить свои мысли так, как сделал это, если бы мог говорить сейчас. Я чувствовал себя бесконечно тупым. Мне приходилось кратко излагать свои мысли, и мне казалось, что я и Маи два робота в человеческом обличии, настолько короткими были предложения, которыми мы говорили. Я написал ей об этом, она лишь ухмыльнулась и ничего не ответила. Мы вновь погрузились в свои мысли, потеряв счет времени.

Наверное, сыграло роль то, что я давно не общался с женщинами в непринужденной обстановке или то, что за две недели, что я провел в больнице, у меня была
явная нехватка секса, но я даже сам не успел опомниться, как мои руки уже обнимали Маи, а губы покрывали легкими поцелуями ее щеки. Она вздрогнула и
отстранилась, но лишь для того, чтобы написать в блокноте:

«Осторожнее, не трогай мою шею» – и указала на свое горло, обмотанное бинтами. Я кивнул и вновь легонько прикоснулся к ней. Ее руки обвили мои плечи, несильно сжав ткань футболки. Маи была надушена какими-то духами с острым запахом, у меня даже голова закружилась от него, но я не стал отстраняться. Я взял ее лицо в свои ладони и прижался к ее бледным губам. Маи ответила на поцелуй, а мне вдруг стало очень тепло. В иной ситуации я бы задумался о том, что наверное, не нужно целовать девушку на второй встрече, тем более, что девушка эта сама на шею мне не вешалась, и у меня не было никакого права так нагло приставать к ней. Но я ничего не мог с собой поделать. Меня тянуло к ней. Наверное, это и называют молниеносной страстью, разъедающей все изнутри. Я наконец отпустил губы Маи и посмотрел в её глаза, надеясь прочесть в них хоть какую-нибудь реакцию на свои действия. Я надеялся, что не обидел ее, все-таки нам не по пятнадцать лет, чтобы обижаться на такое. Тем более, что у нее было время, чтобы оттолкнуть меня, но она не сделала этого, тем самым разрешая мне дальнейшие действия. Маи улыбнулась, в глазах появился какой-то озорной огонек. Мне показалось, или она ничуть не смущена моим поступком? Маи взяла блокнот и что-то написала там, сунув мне его под нос.

«Это было неожиданно, но в этом явно что-то было»

Я усмехнулся и положил свою ладонь ей на плечо. Она повернула свою голову ко мне, в ее глазах вновь появились озорные искорки. Что-то у нее явно на уме –
подумал я.

«Имей ввиду, у меня может сорвать крышу» – написала она вновь в своем блокноте.

Я развел руками в стороны, пытаясь показать, что меня это не удивляет, хотя на самом деле ее реплика меня озадачила. В следующий момент, Маи прошлась пальцами по моей шее и меня кинуло в жар от этих легких прикосновений.

«Покажешь свои татуировки?» – гласила новая надпись в ее блокноте, протянутом мне. Я кивнул. Меня удивила реакция Маи, но потом я подумал, что она такой же живой человек, как и я, что она тоже лежит в больнице, и что вполне возможно, именно сейчас ей не хватает мужского внимания. И я так понял, что мы можем
заключить некий договор о том, что будем друг с другом, до нашей выписки. Во всяком случае, нам не будет скучно и одиноко, а то уже в петлю охота лезть, от
такой безысходности. Я взял руку Маи в свою и поднес к своему лицу. Она удивленно подняла свои тонкие брови, когда я поцеловал ее пальцы. У нее были
красивые руки и длинные аккуратные ногти, покрытые фиолетовым лаком. Мне нравилась ее внешняя тонкость и хрупкость, хотелось прижать ее к себе и не
отпускать, согреть в своих объятиях и просто посидеть рядом.

Маи не отводила взгляда, казалось, она гипнотизировала меня. Мы еще долго просидели обнявшись, не заметив, как стало смеркаться. Нас наверное уже искали врачи, так как мы явно пропустили вечерние процедуры.

«Пошли в больницу, а то наши связки нам не скажут спасибо за пропущенный прием лекарств» – Маи потянула меня за руку.

Я кивнул, но мне совершенно не хотелось вставать. Я хотел говорить, я хотел услышать голос Маи и ее ответы на мои вопросы, хотелось ей так много
рассказать, но я не мог. Боже, каким беспомощным я себя чувствовал в этот момент.

Маи заметила перемену в моем настроении, так как подошла и обняв меня за плечи, вопросительно посмотрела мне в лицо. Я помотал головой, пытаясь показать, что все впорядке. Маи легонько коснулась моей щеки губами, а потом вновь что-то быстро стала писать на листах блокнота.

«Расскажи мне о себе»

Я отрицательно помотал головой. Уж чего-чего, а говорить о группе, о концертах, о своей внезапной болезни мне не хотелось.
Маи пожала плечами, а потом лукаво улыбнулась и вновь подсунула мне под нос исписанный листок.

«Правильно, потом расскажешь сам, а не напишешь на листе» – я улыбнулся, прочитав ее слова. Определенно, эта девушка знала, как найти ко мне подход.
Конечно же, от осознания этого факта, меня она заинтересовала еще больше.

Вскоре стемнело совсем, и зажглись бледные фонари вдоль больничных аллей. Белые яблони, казались какими-то призрачными в их свете. Стало прохладно. Я видел, как Маи поёжилась, сильнее кутаясь в свою яркую шаль. Повинуясь какому-то порыву, я высвободил ее ладонь из-под теплой шерсти и взял в свою руку. Она не отстранилась, а напротив крепко сжала мои пальцы. Возле дверей больницы мы остановились. Маи погладила меня по щеке. Я прикрыл глаза и открыв дверь, пропустил девушку вперед. Мы молча кивнули друг другу на прощание и разошлись по своим палатам.

Выслушав гневную речь двух моих лечащих врачей и медсестры, я наконец-то остался один. Развалившись на кровати, я уставился в потолок. Вновь думая о
Маи, я не понимал, почему меня например не раздражает ее поведение или то, как она касается меня. Раньше, мне не нравилось, если женщина гладит мое лицо,
нежно целует, так как в этом, с совершенно шизофреничным фанатизмом, я почему-то видел попытку охмурить меня или чего еще хуже – пожалеть. Я не
выносил, если меня считали слабым. У Маи получалось делать все выше перечисленное, но не раздражать меня. Может от того, что она не на словах, а на
своем примере понимала меня и мою проблему? Не знаю. Может просто она была умной девушкой, которая понимает, как надо себя вести с мужчинами. Я все думал о ней, и понимал, что хочу ее увидеть рядом с собой прямо сейчас. Она волновала меня. Я хотел ощутить губами ее кожу, согреть ее тело в своих руках. Такое
чувство, что невозможность говорить, сняла с нас какие–то запреты и раскрепостила нас еще больше, будто бы сделай мы что-нибудь не так, нам не
пришлось бы объясняться друг с другом, выяснять отношения или ругаться. Вряд ли мы бы стали писать об этом в своих блокнотах, поэтому нам, наверное так и
хотелось сделать что-нибудь опрометчивое.

Я сел на своей кровати и решил прямо сейчас найти Маи. Мне хотелось ее увидеть. Но искать ее палату было бы очень долго, да и дежурным в коридорах, вряд ли бы понравилось, если бы я стал шарахаться ночью по больнице. Но я все-таки решил попытать счастья. Как только я встал со своего места, дверь в мою палату открылась, пропуская полоску света из коридора. Я в нерешительности посмотрел туда, ожидая того, кто хотел попасть ко мне. Время обхода уже кончилось, и это вряд ли могли быть врачи. Это наверное странно, но я ничуть не удивился, когда ко мне вошла Маи и застыла в нерешительности на пороге. Она помахала мне рукой в знак приветствия и улыбнулась. Не передать, как я был рад тому, что она пришла, хотя на лице моем это вряд ли можно было прочесть. Я просто смотрел на нее, без всяких эмоций, без всякого выражения, а потом подошел и обнял ее, прижимая к своей груди.

Мы наверное сошли с ума в тот момент, когда наши губы соприкоснулись. Осторожно, избегая прикосновений к шее, мы исследовали лица друг друга, пытаясь
запомнить этот сладкий вкус. Мои ладони вспотели и задрожали. Боже, как мне хотелось сказать Маи о том, что я чувствовал. Я знал, что это не любовь и даже
не симпатия, скорее страсть, стихийно накрывшая нас обоих, но тем не менее сказать об этом хотелось. Но я не мог, и сходил с ума от этого не меньше, чем от
горячих прикосновений Маи к своей коже. Я стянул с ее плеч неизменную шаль, задев ладонями грудь. Маи вздрогнула, прижавшись ко мне сильнее, а мне хотелось обладать ею и хотелось сказать об этом. Пусть это были бы самые стандартные и нелепые фразы об ее красоте, ее чувственности, но это было бы искренне. А сейчас я был вынужден молчать, не говоря ни слова, молча терзая Маи своими горячими поцелуями.

На узкой кровати было совсем неудобно лежать вдвоем. Но когда вся наша одежда полетела на пол, нам стало все равно, насколько удобно или нет на больничной
койке. Чувствуя податливое тело под своими руками, мне хотелось стонать от возбуждения. Я любил заниматься сексом громко, с криками и стонами, слушая свой
голос и голос своей партнерши, а сейчас лишь тяжелое дыхание выдавало мое возбуждение. Мне была противна эта тишина и то, что я не могу даже своих эмоций
выразить нормально. Я старался не думать об этом, но мне это с трудом удавалось. Когда Маи провела рукой по моей груди, спустилась к животу и
коснулась моего возбуждения, я все-таки застонал, но из горла вырвался лишь глухой хрип взамен моего голоса, и саднящая боль окутала мою шею. Это было
невыносимо. Я чувствовал себя никчемным уродом и мне хотелось сдохнуть. Я отстранил ладонь Маи от себя и сел на кровати. Девушка молча смотрела на меня,
казалось даже не удивленная сменой моего настроения.

Нет, определенно со мной что-то не так. Я ненормальный, я готов взвыть от тех эмоций, что переполняли мое сердце. Хотелось бы мне понять, почему я схожу с
ума. Неужели, не говорить – для меня равносильно моральной смерти? Почувствовав легкое прикосновение к своему плечу, я немного успокоился. На смену раздражению пришло неловкое чувство. Все-таки мы были почти на грани того, чтобы отдаться своей страсти полностью, чтобы удовлетворить жажду собственных тел, но этого не произошло. Я слышал, как Маи что-то писала в своем блокноте, нарушая ночную тишину скрипом ручки о бумагу. Не иначе, поэму пишет – мелькнуло в моей голове,  так как девушка все царапала и царапала что-то в своем блокноте. Я отчетливо представил, как белый лист покрывается черными иероглифами, пачкая эту белизну, беря ее в чернильный плен, и мне стало не приятно. Так сейчас моя душа покрывалась темным покрывалом плохих мыслей, я уже готов был впиться в свое горло ладонями и разодрать его, как под моим носом, вновь очутился блокнот Маи.

«Кё, я знаю, что тебе не легко, но знаешь, настал тот момент, когда нужно потерпеть. Это же не будет длиться вечно, ты снова будешь петь. Не проявляй
слабость. Это ни к чему хорошему не приведет, и ты возненавидишь себя еще больше, если будешь жалеть себя или же позволишь себе сорваться. Просто
потерпи».

Как мало слов, какой стандартный смысл, но почему–то действенно. Я повертел лист в руках и смяв его, отправил на прикроватную тумбочку. Мне показалось, что
я отправил туда же свое мерзкое настроение, потому что стало как-то легче, не на много, но все-таки… Определенно, мне нужен был рядом человек, который
легко и не навязываясь, помогал бы мне. И меня радовал тот факт, что этим человеком оказалась именно Маи. Я знал, что скорее всего мы забудем друг о друге, стоит нам выйти из больницы, но это ни как не влияло на мое отношение к девушке. Есть здесь и сейчас, а что будет после – пока не столь важно.

Маи спустила ноги с кровати и хотела встать, но я схватил ее за руку, не давая ей уйти. Она обернулась. Ее лицо было бледным, лишь губы выделялись ярким
пятном, будто накрашенные. Девушка вопросительно посмотрела на меня, а я притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее мягкие волосы.

«Просто останься сейчас со мной» – мысленно обратился я к ней. И Маи, будто прочитав мои мысли легла рядом и закрыла глаза. Последнее, о чем я подумал
перед тем, как погрузиться в сон, это было то, что врачи невероятно удивятся, найдя с утра меня и Маи на кровати в весьма откровенном виде. Но на это было
плевать, впрочем как и всегда мне.

Утро встретило меня пустотой и звенящей тишиной. Бледный свет проникал в незашторенное окно. Небо было серым, казалось, что вот-вот начнется дождь. Маи
ушла. Но я не переживал по этому поводу, так как был уверен, что ей просто стало тесно спать на узкой кровати, а учитывая тот факт, что я любил
развалиться и еще помахать руками и ногами во сне, рядом со мной явно было не выспаться. Я удивился, что меня не разбудила медсестра, которая периодически
брала у меня кровь на анализы, а я проснулся сам. Взглянув на настенные часы, я в очередной раз удивился, так как стрелки показывали полпятого утра. Я встал и
подошел к окну. Там действительно было пасмурно, деревья окутывал легкий туман, все было серым, еще не проснувшимся ото сна, каким-то тяжелым и холодным. Но не смотря на довольно-таки скучный пейзаж за окном, я все же невольно залюбовался
им. В очередной раз захотелось написать песню, но почему-то после того, как мне сделали операцию, я не решался сочинять что-либо, так как раньше процесс
сочинения заключался в том, что я ходил и напевал на разные мотивы новый текст, отбирая лучшие варианты, а сейчас мне приходилось молчать, а сочинять и не
пропевать это, я не умел, или же не хотел. Таким беспомощным как сейчас, я давно себя не чувствовал. Мне казалось, что у меня были крылья, а теперь их
отрезали. Я усмехнулся банальности своего сравнения, но видимо в связи с болезнью мне только такие затасканные образы и лезли в голову. Я снова лег на
кровать и укрывшись с головой одеялом, вскоре заснул. Спалось тревожно, и от чего-то сильно разболелось горло. Я запаниковал и даже сказал об этом врачу, но
тот поспешил меня успокоить и настоятельно рекомендовал не гулять подолгу на улице, видимо медсестра нажаловалась ему о том, что я сидел возле пруда
практически в раздетом виде. Сразу после завтрака я стал ходить по больнице, пытаясь найти Маи. Узнав у медсестры номер её палаты, я не нашел Маи там, когда
пришел. Я чувствовал, что мне не хватает её рядом. Не потому что она произвела на меня какое-то необыкновенное впечатление или потому что сильно понравилась мне. Нет, просто с ней рядом было спокойно, и она будто знала, как вести себя со мной. На миг мне показалось, что я был бы рад продолжить с ней общение, но вот только она куда-то делась. Я даже не удивился, видимо так было задумано по сценарию, чтобы окончательно меня добить, отобрав последнюю надежду и радость от общения. Ну и ладно, я уже привык, что в последние годы я вообще мало с кем общался. Если мне хотелось поговорить по душам, я шел с Каору в ближайший кабак, чтобы просидеть там до утра; хотелось секса – я снимал себе проститутку или же знакомился с какой-нибудь легкодоступной девицей в клубе. Конечно, умом я понимал, что все это не правильно, и сердце мое, как у любого человека, хотело спокойствия и взаимных чувств, но я заталкивал эти мысли куда подальше и вновь шел уже по проторенной дорожке. Я не любил что–то менять в своей устоявшейся жизни. Пусть она не самая правильная, но я привык к ней, и она только моя. А с женщинами мне всегда было сложно, меня раздражало их поведение, их желание постоянно держать меня в поле зрения, контролировать и утомлять своим чрезмерным вниманием. Когда-то в юности меня предала любимая девушка, и это оставило глубокий след в моей душе, стоит ли говорить о том, что после того случая, я вообще старался не заморачиваться на какие-либо отношения. Мне даже казалось, что я стал избегать женщин, патологически боясь, вновь оказаться в их власти. Думая об этом, я понял, что противоречу сам себе, пытаясь разыскать Маи. Но она мне казалась какой-то особенной, отличной от других, видимо потому, что я чувствовал в ней родственную душу, а может потому, что мы с ней не говорили. Но я искренне надеялся, что она не та, которая будет говорить глупости, я б этого просто не выдержал. Стоя посреди палаты Маи, я растерянно озирался по сторонам.

Вдруг я заметил на столе блокнот, который Маи всегда носила с собой. Я удивился тому, что она его не взяла. Подойдя к столу, я протянул руку и взял помятый
блокнот. На страничках прыгали неровные иероглифы, выведенные рукой Маи. И куда она ушла – подумал я, начиная листать блокнот. Я никогда не читал чужие записи, считая это верхом невоспитанности, но тут мне захотелось нарушить свои правила, будто бы что-то там могло быть такое, что помогло бы мне разобраться в себе, избавиться от чувства тоски и безысходности в моей душе. Листая страницу за страницей, я не вчитывался в написанное, просто цепляясь глазом за отдельные слова «Спасибо, мне уже лучше», «Я не хочу есть», «А когда будут результаты анализов?» – понятно, это переписка с врачами. «Я хочу гулять», «Сегодня такая хорошая погода. И еще я встретила странного человека по имени Кё» – я улыбнулся, запись уже была похожа на информацию из личного дневника, а мне почему-то показалось забавным то, что Маи назвала меня странным.

Из блокнота вдруг выпала фотография, я поднял ее и вгляделся в изображение. На какой-то большой сцене сидела девушка за роялем, это была Маи, только в
концертном платье и с очень сосредоточенным лицом. Она пианистка? – спросил я сам себя – Как это мило, черт возьми. Я не особо любил классическую музыку,
предпочитая слушать тяжелый рок, но меня всегда поражали люди, занимающиеся классикой, ведь это требовало большого внимания и длительных упорных занятий, хотя моя музыка требовала того же. Я хмыкнул, разглядывая изображение. Маи шло ее темно-красное платье, оно выгодно подчеркивало достоинства ее хрупкой фигуры, открывая взору красивые ровные плечи, словно выточенные из фарфора, тонкие руки, запястья, на одном из которых сверкала серебристая цепочка. Мне захотелось послушать как Маи играет. Наверное, у нее это здорово выходит. Я вложил фотографию обратно между листами блокнота и положил его на прежнее место.

Я не спешил уходить в свою палату, подойдя к окну, я выглянул на улицу. Все вокруг было по-прежнему серым и холодным. Странно, но я любил такую погоду, мне
нравилась эта меланхоличная тишина, смешанная с каплями начинающегося дождя, с порывами холодного ветра, который обычно так и норовит забраться под рубашку. Мне захотелось дождаться Маи, и я присел на стул возле окна. Я все думал об этой девушке. Она была не такой, как все. В эти слова я не вкладывал
восхищения, скорее – удивление и смятение. Мы были знакомы один день, а на следующий – я ее уже поцеловал, а вечером следующего дня, мы чуть было не
переспали. Самое удивительное, что этот факт меня не смущал ни разу, казалось, что так и должно было быть, а Маи не казалась мне легкодоступной или
развратной. Она была не такой, как все женщины которых я встречал, я это чувствовал, она казалось, даже мыслила по-другому. Хотя, возможно это был лишь
плод моей больной фантазии и надежда на то, что я наконец-то встречу адекватную женщину, способную принять меня и мои заскоки. Я вообще об этом не думал,
впервые в жизни просто отдаваясь моменту. Я настолько сильно устал от своих переживаний, от неудач в личной жизни, что мне не хотелось думать. Казалось,
подумай я о чем-то чуть больше, и я сойду с ума от этих навязчивых мыслей. Я закрыл глаза, но тут же открыл их, потому что почувствовал прохладную ладонь на
моей щеке. Как можно ходить так бесшумно, подумал я, оборачиваясь. Передо мной стояла Маи. Я кивнул в знак приветствия, она ответил легкой улыбкой. Я был так рад, что мне не надо было ничего говорить и оправдываться. И дело было даже не в том, что я физически не мог этого сделать, а в том, что я понимал, что Маи не нужны мои оправдания. С чего я это взял? Да я и сам не знаю, просто мне так показалось. Но я все-таки взял блокнот и написал быстро несколько слов.

«Почему ты ушла?»

Девушка пожала плечами, видимо не желая писать ответ, но заметив мой пристальный взгляд, все-таки взяла ручку.

«Ты пинался во сне и засветил мне в лоб рукой»

Я покачал головой, ведь я так и знал, что это произойдет.

«Прости, я не хотел. Где именно я попал?»

Маи указала пальцем на место чуть ниже правого виска. Я не задумываясь встал со своего места и легонько прижался губами к ее тонкой коже, там, где она
показывала. Маи как-то странно на меня посмотрела, а я почему-то вышел быстрыми шагами из палаты. И я точно знал, что Маи не обиделась. На что здесь можно обижаться? На то, что я сам в себе еще не разобрался? Бред…

Я лежал у себя в палате и все думал, думал о том, что же произошло. Я не мог понять, как можно за несколько дней приобрести столь странное знакомство. Это
просто удивительно. Наверное, мы все здесь ненормальные. Единственное, что радовало, что за мыслями о девушке, я немного отвлекся от проблем со своим горлом. Мне оставалось всего два дня до того момента, как мне можно будет начать восстанавливаться, и я очень ждал этого момента, но в то же время, очень
боялся. Боялся не услышать свой прежний голос, не узнать его в хрипе ослабевших связок. За всеми этими мыслями, я и не заметил, как стемнело. После обычных
вечерних процедур и приема лекарств, я разделся и лег в постель, но сон все не шел. В пустом коридоре раздались шаги, и я был почти уверен, что это Маи. Когда
дверь в мою палату открылась, я понял, что не ошибался в своих догадках. Девушка приблизилась ко мне и протянула листок, а потом отошла к окну и уселась
на подоконник. Я не переносил, когда женщина так сидела, говоря, что такой девице не хватает лишь чашки кофе и плохого настроения. Но сейчас меня это
вполне устраивало, потому что Маи просто смотрела на улицу, и лицо её было безмятежно и спокойно. Я отвел глаза от созерцания девушки и взглянул на
листок, который был у меня в руках. Неровный почерк Маи сообщал мне о том, что ей стало скучно, и поэтому она пришла ко мне, а еще она писала о том, что ей со мной интересно, и она надеется, что я перестану переживать и буду во все горло орать свои песни. Да, именно в таких выражениях она и написала мне. Я невольно улыбнулся. А дальше Маи написала о том, что ее концерт, на котором она должна была выступать отменили из-за ее болезни и теперь ей очень противно на душе, ведь только в музыке, она чувствует себя действительно спокойно и хорошо. Она чувствует, что живет, когда играет на рояле. Я отложил письмо на простынь. Я прекрасно понимал то, о чем писала Маи, ведь если не брать в расчет то, что девушка была пианисткой, а я рок-исполнителем, то мы с ней в общем-то
одинаково-творческие личности, со своими мыслями и переживаниями. И у нас одинаковый взгляд на многое, происходящее в жизни. Я не отрываясь смотрел на
Маи, а она все так же безмятежно наблюдала за пейзажем за окном. Мне нравилось то, что она не пытается обратить на себя лишнего внимания, не вешается на меня. Я только сейчас понял, что за всю свою жизнь практически не встречал таких женщин. Все предыдущие, так или иначе пытались заполучить меня, пытались
сломить, изменить, сделать удобным, подстроить под себя. Но я не давался и не позволял себя ломать. Не удивительно, что девушки долго не выдерживали и сбегали. Нет, я не был злым или слишком требовательным, просто я хотел оставаться самим собой и ничего не менять в своей жизни. Я готов был бы идти на компромиссы, но лишь при условии, что и с моими интересами будут считаться, но таких почему-то не находилось. В конечном итоге, я оставался один на один со своими проблемами и как правило с разбитым сердцем. Все еще надеясь на лучшее, я пытался знакомиться с женщинами, но это все быстро заканчивалось, и после – я как всегда напивался в баре с Каору и трахал всю ночь какую-нибудь шлюху. И так продолжалось бесконечно долго. Я устал от всей этой суеты, но не признавался в этом даже самому себе. А сейчас, когда я видел перед собой спокойное и даже, как могло показаться на первый взгляд, безразличное лицо Маи, я кажется начинал вновь чувствовать себя живым. Хотя возможно, я опять, в сотый раз, обманывался. Встав с кровати, я подошел к Маи, которая по-прежнему сидела на подоконнике и как будто не собиралась никуда уходить.

Я провел рукой по ее волосам, а потом аккуратно взял за подбородок, поворачивая к себе. Когда я осторожно прикоснулся к ее губам, я вдруг подумал, что давно
никого вот так вот не целовал – спокойно и легко, так как мои поцелуи все больше походили на борьбу, на сплошные укусы с прокусыванием губ и с последующим
слизыванием выступившей крови – эдакая игра в вампира. Мне это нравилось, я любил грубость и резкость, любил вести себя так, а сейчас мне почему-то
хотелось спокойствия. Я вдруг понял, что боюсь сделать Маи больно, боюсь причинить ей вред. Но самое главное, что это внезапное открытие меня совсем не
раздражало. Я не знал от чего так происходит. Возможно, что это наше молчание дало о себе знать. Мы не успели наговорить друг другу глупостей или грубостей
или сказать что-то неуместное или нелепое, мы молчали, а за нас говорили наши глаза и тела. Нам не надо было размениваться на пустые фразы, на лишние слова,
на эти звуки, которые как правило, ничего хорошего не несут в себе. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что не мог сказать Маи ,какая же она
красивая. Ее бледное лицо, тонкая фигура, золотистые волосы, такие мягкие на ощупь, хоть и были покрашены, губы, которые очень хотелось целовать, шея, плечи
– к Маи хотелось прикасаться вновь и вновь, чувствуя прохладу ее кожи под своими пальцами. Девушка откинула свою голову, подставляя тонкую шею под мои
прикосновения. А я уже ни о чем не думал, желая скорее овладеть этим прекрасным телом, почувствовав наконец всю его красоту до конца. Скользя ладонями по спине Маи, я крепче прижимал девушку к себе. Если бы она могла сейчас говорить, то наверное вскрикнула бы от неожиданности, когда я резко взял ее на руки и понес к кровати, но сейчас Маи лишь удивленно распахнула свои глаза, и легкая улыбка скользнула по ее губам. Осторожно положив свою ношу на тесную кровать, я вновь припал к губам Маи, углубляя и удлиняя наш поцелуй. Сейчас я уже чувствовал, как страсть начинает разъедать меня и наваливаться своей тяжестью на мое тело. Когда тонкие пальцы девушки потянули вверх мою футболку, я отстранился и сам снял этот ненужный предмет одежды. Маи провела ладонью по моей груди, поглаживая живот и останавливаясь возле пряжки ремня. Ох, сколько же я выслушал от врачей из-за этого несчастного ремня с заклепками, так как по правилам больницы я должен был ходить в просторной, не стесняющей движения одежде, но я сказал, что не собираюсь ходить в пижамке как псих, поэтому носил свои любимые футболки, джинсы и заклепаные ремни. Сейчас, когда Маи ухмыльнувшись, начала расстегивать его, я еще раз убедился, что правильно сделал, отказавшись одевать больничную одежду, ведь я с ума просто сходил, когда девушка сама расстегивала мои ремни и заклепки. Может, я покажусь кому-то ненормальным, но у меня сносило крышу от этого, я мог часами наблюдать за тем, как тонкие девичьи пальчики пытаются справиться с этой преградой. Обычно, девушки либо начинали смущаться, особенно когда вдруг чувствовали мое возбуждение и сразу же оставляли свое занятие, либо, если попадались развратные девки, больше похожие на шлюх, то они дергали застежки настолько резко, что я и глазом не успевал моргнуть, как на мой член уже натягивали ртом презерватив. Но вот Маи в очередной раз меня удивила, она будто знала, как мне нравится и как следует делать. Она не спеша расстегнула пряжку, затем потянула за молнию на джинсах, при этом все время смотря на меня, не отрываясь. Интересно, о чем она сейчас думала. Просто ее лицо было настолько спокойно, что я вообще не понимал, а она сама-то хочет меня, или ей все равно? Решив не искушать судьбу, я мягко отстранил ладони Маи от себя и стал освобождать ее от одежды, благо на ней ее было не много. Сняв темную рубашку и тонкую майку, я отбросил их в сторону и прикоснулся ладонями к небольшой груди девушки, чуть сжимая ее и поглаживая. Маи прикрыла глаза и выдохнула. Как бы я хотел услышать ее стоны, но мне приходилось довольствоваться лишь ее вздохами, наблюдая за подрагивающими ресницами, чувствуя лишь трепет ее тела, но не слыша ничего. Я не запомнил в какой момент, мы отдались своей страсти полностью,
наплевав на все преграды и предрассудки. Помню лишь, как мысленно поблагодарил Каору, который как-то притащил мне пачку презервативов, сказав при этом, что она мне пригодится, если я захочу трахнуть какую-нибудь милую медсестричку.

Я потерял счет времени, уже тогда, когда наши губы столкнулись в неистовом поцелуе, а пальцы сплелись воедино, сжимаясь до боли. Мыслей в голове не
осталось в тот момент, когда я почувствовал, как Маи принимает меня, раскрываясь и подаваясь навстречу. Резкими движениями я толкался в ее тело,
заполняя собой до конца, проникая все дальше, сгорая от невозможности закричать о том, что я сейчас чувствую. Когда ногти Маи царапнули мои плечи, а она сама прижалась ко мне крепче, двигаясь мне навстречу и дрожа всем телом, я не выдержал и сорвался. Разрядка была яркой, обжигающей, я бы даже сказал,
ослепительной. Капельки пота скользнули с моего лица вниз по шее, но я даже не стал их смахивать, так как руки еще дрожали, а шевелиться не хотелось вообще.
За столько лет своей жизни, я так и не научился определять, когда женщина симулирует оргазм, так как вообще как-то не задумывался над этим, но сегодня
мне почему-то было принципиально важно знать, дошла ли Маи до конца. Хотя я был уверен, что у нее все получилось, судя потому, как сильно она меня сжимала в себе, а потом дрожала всем телом и вдруг резко расслабилась. Но я был бы не я, если бы не потянулся к блокноту и преодолевая дрожь в пальцах, не написал там
свой вопрос, который многие сочли бы не приличным.

«Ты до конца или как?»

Маи ухмыльнулась и закатила глаза, качая головой.

«С тобой не получилось бы не до конца. Ты ж бешеный» – и Маи снова улыбнулась,откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Я провел пальцем по ее губам, легко, будто бы касался не кожи, а крыльев бабочки, боясь стереть пыльцу с ее бледных крыльев. Это был самый странный секс
в моей жизни – без слов, без стонов, без криков, но ощущения, при этом были, пожалуй, во много раз острее тех, что испытывались мною до этого. Было
удивительно, не говорить друг с другом, лишь слушать тихое дыхание Маи и стук своего сердца, которое сейчас почему-то предательски дрогнуло, будто бы пытаясь сказать мне, что я не должен вот так вот оставлять то, что происходило между мной и Маи. И я понял, что мне хорошо, что мне спокойно, что именно сейчас я чувствую себя в безопасности, и я точно знаю, что Маи особенная и другая. Откуда я это взял, я и сам не понимал. Решив не копаться в себе мучительно
долго, я обнял Маи и прижав ее к себе, закрыл глаза и вскоре уснул.

Очередное пасмурное утро, снова ветви яблони шелестят за окном своими листьями и снова боль в горле. Мне сказали, что сегодня ко мне придет врач, и я смогу
начать говорить, точнее попробую что-нибудь сказать. Я ждал этого момента, не смотря на свой страх, мне очень хотелось снова почувствовать вкус различных
слов, ощутить их своими губами, и конечно мне хотелось петь, но с этим, по словам врачей, придеться еще немного повременить. Но еще больше, в то серое
утро, мне хотелось увидеть Маи, которая по своему обыкновению вновь ушла, так и не дождавшись моего пробуждения. После нашей ночи, когда мы стали единым целым, я понял, что хочу продолжить свое общение с этой девушкой, но я боялся сделать шаг навстречу, так как неудачи предыдущих отношений здорово подкосили мое доверие к женщинам. Но мне хотелось надеяться, хотелось верить в то, что я не ошибся на этот раз. Преодолевая утреннюю слабость, я встал с кровати и направился в душ. Приведя себя в порядок, я прошел обязательные процедуры, выпил все те лекарства, которые мне были нужны, мужественно вытерпел какой-то противный укол и направился в палату к Маи. Я решил, что скажу, точнее напишу ей о том, что чувствую. Я не мог еще точно сказать, что это такое, но это новое ощущение было приятным. Во всяком случае, мне хотелось общаться с Маи регулярно. Я постучал, но мне никто не ответил, я стукнул погромче, но ничего не изменилось. Я толкнул деверь, но она не поддалась, так как была закрыта.

-И что за ерунда,– спросил я себя мысленно – Какого ж хрена-то?

Я не мог поверить в то, что Маи куда-то ушла, не попрощавшись со мной. Да и не могли ее выписать еще. Мои размышления прервал голос медсестры.

-Ниимура-сан, вам записку просили передать, – и она протянула мне сложенный вдвое листочек.

Я уже знал от кого это. Отойдя к окну, я развернул записку и начал читать.  Вопреки моим ожиданиям, там было слишком мало написано.

«Кё, ты удивительный. И хоть я тебя совсем не знаю, мне было очень интересно с тобой. Ну а за твою чувственность и страсть, отдельное спасибо» – и смайлик. Я
ухмыльнулся.

-Во дает, в своем репертуаре, – подумал я, но вдруг сорвался с места и не слушая гневных криков врачей, выбежал на улицу. Я оглядывался по сторонам, ища Маи,
уверенный, что она ушла совсем недавно.

Вокруг было тихо, лишь легкий ветер шевелил деревья. Пациенты еще не вышли на прогулку, так как было еще ранее утро. Мотая головой из стороны в сторону, я
надеялся увидеть ту, которую так искал сейчас.

И вдруг мой взгляд упал в сторону пруда. Мое лицо озарилось улыбкой. Впервые за долгое время, я искренне улыбался. Я пошел по дорожке и вскоре спустился к
воде. Там, у самого края берега, поросшего осокой, стояла Маи. Я обратил внимание, что бинты с ее шеи были сняты, а горло было прикрыто лишь мягким
легким шарфиком. Я осторожно тронул девушку за плечо. Она обернулась, легкая улыбка тронула ее губы, словно луч восходящего солнца пробежал по водной глади. Ей очень шла эта едва заметная улыбка. Сжав ее руки, я пытался силой мысли передать то, что чувствовал сейчас, а в голове моей крутился один единственный вопрос:

-Неужели ты бы ушла не попрощавшись и не оставив мне никаких координат? Куда ты
вообще всегда убегаешь?

Вспомнив о том, что именно сегодня мне можно начать говорить, я кашлянул и собрался уже сказать хоть что-нибудь, но в тот момент когда мои губы
раскрылись, чтобы просто позвать Маи по имени, девушка приложила свой палец к ним и замотала головой. Я в недоумении смотрел на нее. Она вытащила из кармана какой-то листок и быстро что-то нацарапала карандашом. Потом она отошла от пруда чуть дальше и повернулась ко мне спиной, а я начал читать.

«Кё, давай так – все то, что между нами произошло ни к чему никого не обязывает, но ты очень интересен мне. Поэтому, давай без лишних слов – на этом
месте я улыбнулся, каков сарказм – все решим. Если нам не стоит больше видеться, то просто уйди, ну а если…» – здесь письмо обрывалось. Я не знал,
почему Маи не дописала его, дав мне свободу действий, но мне показалось, что я знаю точно, что мне нужно сделать.

Я сделал из листочка самолетик и пустил его на воду, наблюдая за тем, как он мягко опустился на прозрачную поверхность, становясь похожим на большой
лепесток яблони. Я медленно подошел к Маи и обнял ее за плечи. Я не видел ее лица, но я надеялся, что она улыбалась. Прижимая ее к себе, чувствуя запах ее
духов, чувствуя, как щекочут меня ее волосы, я хотел верить в то, что не ошибся на этот раз. Но как известно, лишь время способно показать нам, ошибались мы в
тот или иной момент своей жизни или сделали все правильно.

С яблонь медленно осыпались лепестки, покрывая поверхность пруда, будто снегом. Мне наконец-то стало спокойно, стало хорошо. Возможно, это всего лишь
предвкушение того, что через совсем короткое время, я снова буду говорить и петь. Но как бы там ни было, я знал точно лишь одно. Сегодня я выброшу свой
блокнот в мусорное ведро, и туда же отправится блокнот Маи, а может мы сделаем из этих листочков самолетики и будем пускать за окно. Но когда вечер опустится на наши плечи, я скажу Маи то, что чувствую, пусть это будет банально и даже, возможно, пафосно, но меня ничто не остановит в этот момент, разве что поцелуй или её прохладный палец, прижатый к моим губам. Я верил в то, что наш молчаливый мир разрушится сегодня, и наша вынужденная немота уйдет навсегда, утонет на дне пруда, подобно тому бумажному самолетику, что несколько минут назад был в моих руках.

Агги бездумно крутил туда-сюда колесико мышки, в сотый раз просматривая пеструю страничку в сети Twitter. В глубине души зарождалась обида, которую ничем не удавалось заглушить: Леда не написал. Вернее, написал, но ни слова о нем. Как будто и нет его вообще, и никогда не было. Словно они – чужие друг другу люди, которых уже давным-давно ничего не связывает.
«А если, и правда, не связывает?» – со страхом подумал Агги и встал из-за стола, принялся нетерпеливо вышагивать по небольшой комнате, то и дело натыкаясь на углы. Сердце протестующе заныло, как будто, если бы могло говорить, обязательно опровергло бы эту ужасную, до дрожи в руках пугающую мысль.
Он отдавал себе отчет, что совершенно не волнуется из-за предстоящего концерта. Откровенно говоря, он даже не думал о нем, как о чем-то значимом и важном, как о новом этапе его жизни. Куда сильнее его мысли занимал другой вопрос: как начинать этот этап, когда Леды не будет рядом?
Ехидный внутренний голос тут же напомнил, что он не особенно задумывался об этом, когда намеревался окончательно распрощаться со сценой и музыкой. Но тогда все казалось гораздо проще: достаточно было сказать себе, что, даже если из жизни Агги исчезнет группа, музыка, лаконичный черный бас, его лучшие друзья все равно останутся рядом с ним. На деле оказалось по-иному.
Агги не понадобилось много времени, чтобы осознать, что музыка для него – это не только род занятий, который легко сменить. Музыка – это и сам образ жизни, это мировоззрение. Очень скоро Агги понял и еще кое-что, что так долго ускользало от него: музыка – это Леда.
Отказаться от того, что прочно укрепилось внутри и буквально вросло в душу и сердце, не испытывая невыносимой боли, оказалось невозможным. И если поначалу Агги еще тешил себя надеждой, что сможет найти толковую анестезию или просто привыкнуть, сжиться с этой болью, то теперь отчетливо понимал, что проще сойти с ума. Сойти с ума или остановиться, перестать разрушать себя и постараться найти какой-нибудь другой способ изменить свою жизнь.
Признать свою ошибку – наполовину исправить ее. По крайней мере, именно так всегда казалось Агги. Разумеется, ему по-прежнему недоставало уверенности в том, что путь, которым он следовал сейчас, правильный. Однако и взяться ей было неоткуда. В последнее время он все чаще оставался в одиночестве, практически на автомате отказываясь от предложений сходить куда-нибудь выпить или развлечься. Основной и, по сути, единственной причиной его отказа являлся Леда. Причем отказывался Агги в обоих случаях: он понятия не имел ни что делать без Леды, ни как смотреть ему в глаза. Борьба с собой и страстным желанием просто увидеться, услышать его голос, не искаженный записью или динамиком телефона, каждый раз давалась Агги все тяжелее, и он даже не представлял, на сколько его еще хватит.
Тот единственный раз, когда из него едва ли не силой вытряхнули согласие, до сих пор не шел из памяти: Агги то и дело прокручивал его в голове не только в долгие часы бессонницы, но и просто в каждую свободную минуту. Сейчас он ругал себя за то, что так безбожно тянул время, опаздывал, оттягивал момент встречи. Но в его воображении Леда был слишком холоден с ним, чтобы вот так просто спешить к нему: почему-то Агги воспринимал тот вечер как свидание, момент некой интимной близости, а не просто посиделки старых приятелей.
А Леда улыбался. Улыбался так же солнечно, как и раньше. Нет, разумеется, не Агги. Просто так, сам по себе, наверняка оттого, что пребывал в хорошем настроении. И его настроения не испортило ни запоздалое появление Агги, ни его скованность и смущение. В конце концов, Агги даже решил, что Леда встретил его гораздо теплее, чем он того заслуживал…
Его невеселые мысли прервал телефонный звонок, и в первую секунду Агги даже решил не отвечать. Однако стоило ему бросить взгляд на дисплей, как руки сами потянулись к трубке, чтобы принять вызов.
- Привет, Сойк.
- Привет. Ты так и не решился? – все-таки друг успел слишком хорошо его изучить. Он не стал спрашивать о предконцертном волнении, потому что точно знал, что его не было и в помине.
- Нет. И не решусь, наверно, – иногда Агги жалел, что на людях выглядит слишком уж непрошибаемым. Вряд ли кто-то посторонний смог бы себе представить, какая стихия бушевала в его душе. Впрочем, Сойку даже представлять не нужно было: он знал это наверняка, как и то, что в ответственный вечер Агги будет заниматься самокопанием.
Некоторое время Сойк помолчал, словно обдумывая что-то, потом вздохнул, но слова, произнесенные вслух, прозвучали бодро и неожиданно жизнерадостно.
- Ну и зря. Ему было бы приятно.
- Да уж, как же, – усмехнулся Агги и поймал себя в этот момент на том, что теребит пряжку ремня и нервно мечется из угла в угол.
С усилием он заставил себя опуститься в кресло и мысленно потребовал взять себя в руки. А еще невыносимо захотелось нажать «отбой» и прекратить этот бесполезный разговор. В его бессмысленности Агги даже не сомневался: пригласить на концерт Леду – то, что так долго уговаривал его сделать Сойк, и то, о чем он сам втайне мечтал – было слишком страшно, невыполнимо, даже просто невозможно. Агги чувствовал, как у него подгибались колени от одной мысли о том, как он произносит заветное приглашение вслух, а в ответ слышит смех и язвительный отказ.
Но тут же он одернул сам себя: Леда в жизни не повел бы себя так, слишком уж хорошо он был воспитан, слишком был вежливым и тактичным. За годы совместной работы Агги доводилось видеть лидера расстроенным, разъяренным, даже злым, но в любых ситуациях Леде удавалось держать себя в руках. Безусловно, он не стал бы насмехаться над робкой попыткой Агги показать свои достижения, впустить в новую жизнь и, кто знает, наладить былые отношения. Но Агги все равно смог бы безошибочно определить за вежливым отказом равнодушное «мне наплевать на тебя».
Задумавшись, Агги не сразу понял, что Сойк продолжает разговаривать с ним, а он и не слышит.
- Что? – виновато переспросил Агги, а его друг, запнувшись на полуслове, хмыкнул.
- Ты где витаешь? – спросил он. – Я тебе предложил: давай я его приглашу.
- Да… Да ты что! – возмутился опешивший Агги. – Не хватало еще!
Такой вариант развития событий казался Агги еще худшим, чем услышать собственными ушами холодный отказ. Это означало бы, не только то, что Леду абсолютно не интересует жизнь Агги, это подтверждало бы лишний раз, какой Агги бесхребетный трус – именно таким он себя и чувствовал в эту минуту.
- Почему? – неподдельно удивился Сойк. – У тебя не получается, а я мог бы…
- Да ты сам не придешь, – напомнил Агги. – Как это будет выглядеть? Подумай сам.
- И то верно, – Агги не видел, но все равно понял, что Сойк пожал плечами. – Хотя все равно, мне кажется, что не будет ничего такого, если…
- Нет, – перебил его Агги, но Сойк не обиделся на грубость.
- Нет, так нет, – добродушно согласился он, но тут же с каким-то необъяснимым весельем добавил. – У тебя ночь впереди, еще сам успеешь.
- Со-о-ойк… – едва ли не застонал Агги, но на том конце щелкнуло: Сойк положил трубку.
Сумбурный разговор с другом не принес успокоения, напротив, Агги почувствовал себя вконец растерянным и несчастным. Резко поднявшись, он в три шага преодолел расстояние до окна и открыл форточку.
Прикурить удалось не сразу, Агги только теперь заметил, как подрагивают руки, а на уме крутилась только одна мысль о том, что в большинстве случаев жалеешь не о том, что сделал, а о том, чего не сделал.
И Агги сам не понял, как, взглянув на дисплей телефона, который по-прежнему сжимал в руке, он быстро, не открывая список контактов, по памяти набрал номер, который, казалось, запечатлен где-то в подсознании и который уже никогда не удастся забыть.
«Что я творю…» – мелькнула мысль, но Агги не успел испугаться, ему ответили почти мгновенно, словно Леда ждал звонка.
- Привет, Агги, – абсолютно ровным, неэмоциональным голосом поприветствовал он, и Агги почувствовал, будто в груди стало пусто, а во рту моментально пересохло.
- Привет, – еле выдавил из себя он, только теперь с ужасом понимая, что так спешил позвонить, пока не исчезла решительность, что даже не придумал, какими словами приглашать Леду на свой концерт.
Леда молчал, терпеливо ожидая, что ему скажут. Помогать он, видимо, никак не собирался, и Агги показалось, что время ускорило бег, секунды пустились галопом, и как последний дурак, он молчит в трубку уже бесконечно долго.
- Агги, ты что-то хотел? – по-прежнему холодно и сдержанно поинтересовался Леда, когда молчание стало совсем уж невыносимым, а Агги едва сдерживался, чтобы не бросить трубку.
- Да. Я, – внутренних сил хватило на два коротких слова. Голос пропал, а слова застряли в горле комом, мешая дышать.
- Я слушаю, – Агги показалось, что Леда едва скрывает раздражение. От этого он растерялся еще сильнее, напрочь забывая, что именно ему нужно, и мечтая поскорее прекратить эту бессмысленную пытку.
- Леда, – Агги думал, что назвав его по имени, сможет хоть немного исправить ситуацию, но ошибся.
- Да что случилось, скажи, наконец? – Леда повысил голос, отчего Агги окончательно сник и сделал, как ему показалось, величайшую глупость в своей жизни.
- Нет, ничего не случилось. Прости. Спокойной ночи, – скороговоркой пробормотал он и нажал на сброс. Ему показалось, что вздохнуть получилось только тогда, когда в трубке воцарилась тишина.
Разумеется, Леда не стал перезванивать, чтобы выяснить, что же Агги от него хотел и почему превратил разговор в комедию абсурда. Прибавив к списку своих разочарований еще и это, Агги решил, что с истерикой пора заканчивать. Такая чувствительность и эмоциональность угрожали ему исключительно проблемами, причем не только с завтрашним концертом, но и с любым делом, которым Агги вздумается заняться.
Однако сколько бы Агги ни пытался, он никак не мог заставить себя думать о предстоящем мероприятии. Он не выходил на сцену уже несколько месяцев, но не испытывал по этому поводу никакого волнения. Даже тот факт, что завтра ему придется кардинально сменить род занятий, нисколько его не впечатлял. В мире, в котором он вращался последние годы, такие перемены казались нормой жизни. За примерами не нужно было далеко ходить: их Джури начинал в другой группе гитаристом, а Леда сделал себе имя в первую очередь как басист.
Агги тяжело вздохнул и от греха подальше отложил телефон, который до сих пор крутил в руках. Хотел он это признавать или нет, но мысли его то и дело возвращались к Леде. Сколько бы Агги ни одергивал себя, напоминая, что до сих пор его поведение больше напоминало истерические метания ученицы средней школы, он ничего не мог с собой поделать. Болезненное желание увидеть Леду снова, услышать его голос с каждой секундой все крепло, грозя в скором времени превратиться в лавину. Правда, Агги по-прежнему не отдавал себе отчета в том, что он будет делать, если мироздание прислушается к его желанию и столкнет с Ледой в самое ближайшее время. Ему страшно не хотелось признаваться себе, что, скорее всего, у него снова пропадет дар речи. С другой стороны, ниже падать в глазах Леды ему было уже некуда. Сегодняшний звонок только усугубил и без того безрадостное положение, выставив его перед Ледой полным придурком и психом.
На этом унылом фоне единственная приятная мысль казалась последним аргументом в пользу наличия у Агги стойкого душевного расстройства. А как иначе объяснить тот факт, что на душе становилось чуточку теплее и спокойнее просто потому, что Агги снова, впервые за долгое время, слышал его голос. Леда ведь снял трубку, заговорил с ним, может быть, даже выслушал бы, если бы Агги нашел в себе силы объясниться. На этом полет своих фантазий Агги старательно обрывал, ибо воображение стремилось разыграться с неистовой силой.
Ему не нужно было даже прикладывать усилия, чтобы на секунду представить, что ему все-таки хватило смелости пригласить Леду прийти на завтрашний концерт. Чуть сложнее, но гораздо слаще было воображать, что Леда, пусть и холодно, сдержанно и равнодушно, но все-таки принял приглашение.

***

Концерт пролетел настолько быстро, что когда все закончилось, Агги лишь устало спросил сам себя: «И это все?» Впрочем, к подобному было не привыкать, ведь чаще всего так и случается: то, к чему готовишься полгода, проходит словно бы за считанные минуты.
Только вернувшись за кулисы, Агги понял, насколько его вымотало это мероприятие, из-за которого он, казалось бы, даже не волновался. Усталость накатила так внезапно, что Агги даже удивился, куда подевались запал и воодушевление, а заодно подумал о том, что способность проанализировать свои чувства и впечатления к нему вернется в лучшем случае завтра, когда он отдохнет и хорошо выспится.
- Круто! Это было круто! Я же говорил! – Рёджи ни на полшага не отставал от него, пока Агги неторопливо шел к гримерке, на ходу откручивая крышку бутылочки с водой и с неописуемым удовольствием делая первый, долгожданный и самый приятный, глоток.
- Ты все время что-то говоришь, – усмехнулся Агги, но Рёджи только хлопнул его по плечу и объявил:
- Вот я даже не сомневался, что все будет шикарно!
- Я тоже не сомневался.
- Сомневался! Ты в последнее время вообще какой-то прибитый ходил. Нервничал, сто процентов…
Рёджи продолжал молоть какую-то восторженную чепуху, но Агги уже не слушал, поймав себя на том, что невольно сжал зубы.
Его приятель не ошибся, в последние дни Агги и правда был подавлен, но отнюдь не из-за волнения или сомнений в собственном успехе. В этот момент он вдруг понял, что, как это ни парадоксально, о концерте он вообще мало думал, а только тем и занимался, как сочинял варианты приглашений для Леды и фантазировал, что тот все же не откажет и придет. При этом в глубине души уже тогда Агги понимал, что храбрости не хватит даже на то, чтобы просто позвонить. Впрочем, тут он ошибся: набрать номер Леды у него получилось. Да что толку?..
- Ладно, я к ребятам подойду, – объявил Рёджи и исчез из поля зрения так быстро, что Агги не успел даже кивнуть.
Отхлебнув еще немного из бутылки, он закрутил крышечку и хотел было толкнуть дверь гримерной, когда сзади раздался голос, едва не заставивший его подскочить от удивления.
- Вот и наш герой! – объявил Джури, а Агги чуть не выронил бутылку из рук.
Это было до того внезапно, что он не сразу поверил ушам, но за те доли секунды, что он оборачивался, успел искренне обрадоваться. Увидеть Джури Агги не ожидал, вроде бы Сойк говорил, что их бывший вокалист должен был уехать куда-то как раз в ближайшие дни, и Агги даже не пробовал приглашать. И оттого его появление оказалось вдвойне приятным – то, что Джури пришел, было не банальной вежливостью, согласием на приглашение, ему действительно захотелось посмотреть, как Агги выступит. Улыбка сама появилась на лице, Агги резко обернулся и хотел ответить что-то в тон Джури, шутливо и весело, когда непроизнесенные слова повисли в воздухе, а сам Агги застыл с приоткрытым ртом.
Рядом с Джури, к которому Агги моментально потерял всякий интерес, стоял Леда.
На долю секунды на Агги обрушилась тишина, словно все посторонние звуки, шум и суета вмиг испарились, перестали существовать. И в то же время чувства Агги будто обострились: ему показалось, что он смотрит и замечает каждую деталь в одежде Леды, слышит его дыхание, чувствует запах его парфюма.
Леда выглядел как обычно. Он был одет в синие джинсы и какую-то темную куртку, на его шее Агги увидел привычный простой медальон, а волосы немного растрепались, и Агги отметил, что за время, которое он не видел Леду, они чуть отросли и спускались почти до плеч. Леда улыбался ему вполне дружелюбно и вроде даже радостно, но Агги показалось, что чувства, которые он демонстрировал, были искренними только отчасти: отчего-то почудилось, что глаза Леды оставались серьезными и немного встревоженными. Но пренебрежения или каких-то иных негативных эмоций Агги не заметил, и даже от этого простого открытия почувствовал, как тиски, сжавшие грудную клетку, нехотя отпустили, а сам он расплылся в счастливой и, должно быть, глуповатой улыбке.
Что говорить и как себя теперь вести, Агги не знал. Сама мысль, что Леда пришел на концерт, без приглашения, просто потому, что захотел на него посмотреть, казалась слишком сложной для него. Принять это, осознать до конца у Агги не получалось, как бы он ни старался. К тому же мешал детский, какой-то нелепый страх, что Леда сейчас уйдет, и сказка закончится, даже не начавшись.
Джури что-то говорил, улыбался и наверняка шутил, Леда тоже кивал, соглашаясь с ним, и Агги отвечал им, наверное, впопад, только все это происходило будто параллельно, отдельно от него: Агги чувствовал себя так, словно был пьяным и соображал с трудом, не до конца воспринимая реальность.
- Так, мне надо отойти позвонить, – неожиданно объявил Джури и поглядел на свой телефон.
- Давай-давай, – подмигнул ему Леда, и Джури, кивнув в ответ, отошел в сторону.
Повисшая тишина почему-то не показалась гнетущей. Агги молча рассматривал Леду, и оставалось только гадать, как долго собрался отсутствовать Джури. Но Агги куда больше тревожило другое. У него появилась возможность поговорить с Ледой, даже просто побыть с ним наедине, пусть даже всего несколько минут. От волнения даже кончики пальцев свело, как будто Агги пытался удержать этот хрупкий и призрачный шанс что-то изменить, но не мог, буквально ощущая, как он выскальзывает из рук.
- Леда, – он наконец решился, сделал шаг навстречу, старательно сокращая расстояние между ними и уже начиная задыхаться. Леда молчал, но Агги видел, как в его взгляде заметно прибавлялось тревоги и волнения. – Можно? – Агги так нервничал, что плохо осознавал, что именно из терзавших его мыслей он сказал вслух, а что не смог.
- Что? – в голосе не было прежней холодности и равнодушия. Сейчас Агги с легкостью мог убедить себя, что вчера они ему просто послышались.
- Можно поговорить? С тобой… – для Агги почему-то крайне важным оказалось это «с тобой», слишком много эмоций вложилось в слова, отчего они наполнились каким-то дополнительным, но еще более важным смыслом.
- Разумеется, можно, – Леда даже не ответил, выдохнул с облегчением, как будто долгое время задерживал дыхание, не зная, чего можно ожидать от Агги.
- Леда, я хотел… – Агги торопился, чувствуя, что запал мог вот-вот его покинуть, а ведь ему нужно было так много сказать.
- Подожди, – Леда перебил его, при этом улыбнувшись так, что Агги даже не пришло в голову рассердиться. – Ты бы хоть переоделся. Устал же после концерта. Давай потом где-нибудь посидим, – предложил он, а Агги даже не сразу понял, что ему не померещилось то, что он услышал.
- А ты что же? – только и спросил он, в очередной раз не договаривая свою мысль до конца.
- Я тебя тут подожду, – Леда в очередной раз улыбнулся, а Агги отступил на несколько шагов.
Ему очень не хотелось сейчас уходить, оставлять Леду одного даже на секунду. Все казалось, что как только Агги скроется за дверью гримерки, Леда сразу же уйдет, чтобы никогда больше не возвращаться. От мысли, что Леда намеренно отправил его переодеваться, чтобы расстаться без объяснений, Агги стало противно до тошноты. Он не мог позволить себе так плохо думать о Леде, но бешено боялся выйти в коридор и никого там не увидеть. Как пережить такое разочарование, он не имел ни малейшего представления.
Агги переодевался торопливо, дергал застежки и завязки своего замысловатого костюма, мысленно проклиная их и только чудом умудряясь не порвать. Он ругал себя за то, что согласился, что оставил Леду, и думал о том, что сильно переменился за то время, что они не виделись. Раньше Агги умел говорить «нет» даже Леде. Если бы не умел, если бы дрожал перед ним так, как сейчас, то никогда не сумел бы уйти. Но тогда он еще не знал, как сильно будет тосковать, переживать и мучиться. Откуда ему было знать, что такое жизнь без Леды, когда Леда был у него всегда.
Тут же Агги одернул себя, напоминая, что у него, как раз таки, Леды никогда и не было. Леда просто был рядом, занимался с ним одним делом. И как только это общее дело перестало существовать, Леда исчез. И если бы Агги знал об этом раньше…
- Ты бы хоть застегнулся, – хмыкнул Леда, когда Агги показался на пороге гримерки, встрепанный и взволнованный еще больше, чем во время концерта. – Ну сам посуди, куда бы я подевался?
Агги не знал, что ответить, да и вряд ли смог бы. Он не представлял себе, как объяснить Леде, что именно он успел испытать за те несколько минут, которые не видел его. Агги был уверен, что Леда не понял бы причин его страха, а если бы и узнал о них, то только равнодушно пожал плечами: какое ему, по сути, было дело, что там себе успел нафантазировать Агги?
- Агги, что с тобой сегодня? – на сей раз Леда первым сделал шаг к сближению, с вернувшейся тревогой заглянул Агги в глаза, как будто хотел в них прочесть, что происходит.
А Агги в этот момент почувствовал, что снова теряет способность говорить и даже связно мыслить.
«Да что ж это такое!» – сердито и даже как-то отчаянно подумал он. Само собой, он прекрасно осознавал и до этого, что в обществе Леды ему будет тревожно и не по себе, но чтобы настолько…
Снова не ответив, Агги зачем-то кивнул, отмечая, как нахмурился при этом Леда. Он стоял так близко, что у Агги кружилась голова, и хотелось сделать хоть что-то, отступить на шаг назад или наоборот, сократить это расстояние – что именно, Агги сам не понимал, но одно осознавал точно: такая малая дистанция была невозможной, невыносимой.
А в следующее мгновение Леда как будто сам, не ведая того, подсказал Агги, какой дальнейший шаг необходимо предпринять. Он приоткрыл рот, размыкая губы, наверное, непроизвольно или желая сказать что-то, и тело Агги отреагировало моментально, быстрее, чем успел подключиться разум.
Агги был немного выше Леды, совсем чуть-чуть, но в этот момент он почувствовал себя маленьким и уязвимым. И когда он опомнился, осознал, что вытворяет, от страха замерло сердце, но было уже поздно. Агги сделал судьбоносные полшага и, подавшись вперед, прижался губами к губам Леды.
Это не было настоящим поцелуем. Они не обнимались, не прижимались друг к другу, вообще никак не касались, если не считать этого нежного, почти невесомого контакта. Ошарашенный Леда замер на месте, широко открытыми глазами глядя на Агги, и тот тоже не зажмурился, чувствуя, что его безвозвратно затягивают эти светло-карие глаза.
В голове за долю секунды пронеслись суматошные неуместные мысли. Ярко вспыхнуло в памяти событие, имевшее место пару лет назад, когда в одном клубе, где они отдыхали всей группой, к Леде начал цепляться какой-то пьяный тип. Вежливые доводы, что лучше отстать, его не убедили, и когда он принялся распускать руки, Леда с размаха врезал ему. Удар был настолько сильным, что должен был причинить боль ему самому, но Леда даже не поморщился.
На самом краешке сознания у Агги мелькнула мысль, что если сейчас точно также Леда ударит его, он не удивится.
Еще Агги отметил, что у Леды потрясающие глаза, самые удивительные и красивые на свете, цвета молочного шоколада, который он сам так любил. И еще веснушки, которые почему-то вызывали ассоциацию с ребенком, хотя определенно ничего детского или женственного, как могло показаться стороннему наблюдателю, в Леде никогда не было.
Обо всем этом Агги успел подумать за какой-то миг, пока они стояли так, посреди коридора, рискуя быть замеченными кем угодно. А потом Леда очень медленно, как показалось Агги, закрыл глаза и разомкнул губы, позволяя себя поцеловать по-настоящему, сразу перехватывая инициативу.
В этот момент Агги перестал думать о чем бы то ни было, полностью растворяясь в ощущениях. Если бы его спросили прежде, как ему кажется, на что был бы похож поцелуй Леды, Агги затруднился бы предположить, но про себя наверняка невольно подумал, что целовать его равносильно поцелуям с холодной фарфоровой куклой. Слишком уж неприступным и недосягаемым всегда казался ему лидер, несмотря на теплые шоколадные глаза, веснушки и солнечную улыбку.
И оттого теперь Агги был ошеломлен и восхищен этим поцелуем. У Леды оказались потрясающе мягкие и теплые губы, что резко контрастировало с его напором: почти сразу поцелуй из осторожного превратился в волнительный и горячий. Самого Агги накрывало чувство нереальности происходящего, он отказывался верить, что сейчас Леда целует его, что их дыхание смешивается… Впрочем, с этим заключением он погорячился. Агги вообще не дышал, пока чувствовал прикосновение губ Леды.
В какой момент все прекратилось, Агги не заметил, отмечая, что он как будто пропустил и начало поцелуя, и его конец, будучи не в силах вспомнить, как оно было. И теперь Агги осознавал, что они с Ледой стоят по-прежнему близко друг к другу, непозволительно близко, и только что между ними произошло нечто невероятное, невообразимое. Теперь Агги не мог себя заставить оторвать взгляд от пола.
- Вот оно что, – негромко произнес Леда, и от звука его голоса Агги очнулся и вышел из оцепенения.
В душе воронкой закрутилась самая настоящая паника, подстегнутая пониманием, что теперь все испорчено окончательно и бесповоротно. Агги ужаснулся, осознавая, что он сделал только что, почему-то забывая о том, что Леда не оттолкнул, а наоборот – ответил.
Невольно сжав кулаки, он решительно взглянул в лицо Леды, но тот сам смотрел куда-то в сторону, закусив губу, словно о чем-то напряженно думал.
Агги всерьез настроился просить прощения за этот срыв, да хоть на коленях, если Леде так захотелось бы, но в последнюю секунду остановился и не позволил жалкому, по-детски нелепому «прости» сорваться с его губ. Леда явно пришел к какому-то решению, сделал свои выводы и теперь снова смотрел на Агги, как будто изучал его заново в свете только что открывшейся информации. Агги в очередной раз за сегодняшний день ощутил себя маленьким и слабым. Ему казалось, что нечто подобное должны испытывать насекомые, которых внимательно исследуют энтомологи прежде, чем наколоть на булавку и разместить в коллекцию, снабдив подписью.
Леда по-прежнему молчал, терпеливо ожидая, когда же Агги выберется из своих сумбурных размышлений и снова начнет мыслить адекватно. Но и его выдержки не могло хватить на долгий срок, тем более что Агги явно решил прописаться в коридоре, буравя взглядом стены, пол и потолок.
- Знаешь что? Поехали, нужно поговорить, – Леда протянул Агги руку, чем поразил его до глубины души. Где-то внутри он все еще ожидал если не удара, то по крайней мере возмущения и каких-нибудь резких слов. – Агги? – Леда волновался слишком заметно: его ладонь подрагивала, Агги ощутил это, когда торопливо коснулся его руки отчего-то холодными пальцами.
- Идем, – Агги вдруг понял, что готов сейчас отправиться хоть на край света, если Леде это нужно.
Ему вдруг стало совершенно неважно, о чем именно Леда собрался с ним говорить. Все, что сейчас имело значение, – это рука Леды в его руке, переплетение их пальцев в подростково-невинном, но таком томительном и чувственном жесте.
О чем в тот момент думал Леда, Агги и предположить не мог, хотя и очень старался, пристально всматривался в его черты и чутко ловил каждый жест в надежде услышать хоть какое-нибудь пояснение. Однако Леда в который раз его удивил, обронил тихонько:
- У тебя руки ледяные. Надо согреть.

***

- Проходи. Что ты мнешься в дверях? – Леда замер, пропуская Агги вперед в небольшой гостиничный номер.
- Я странно себя чувствую, – сознался Агги, прежде чем войти. Его совершенно не тянуло рассматривать интерьер, более того, хотелось откровенно поинтересоваться: что именно Леда задумал, и зачем они вообще сюда приехали.
- Не доверяешь? – Леда спросил абсолютно спокойным и ровным тоном, но Агги уловил в его голосе горечь.
- Доверяю, – он поспешил ответить прежде, чем успел додумать свою мысль до конца и оценить, как именно это прозвучит. – Просто такое впечатление, что мы сюда приехали, чтобы… – он все-таки спохватился, замялся, обрывая фразу и оставляя ее висеть в воздухе.
Тут же напряжение между ними выросло на порядок, воздух буквально заискрился, как в сильную грозу. Агги некстати подумал, что сравнение это очень уместное: его буквально скручивало от предчувствия близкой вспышки, словно он уже увидел ветвистый росчерк на темном тяжелом небе и теперь отсчитывал секунды до раската грома.
Леда ничего не ответил, только посмотрел на Агги странно потемневшим взглядом, прежде чем в очередной раз за день сократить расстояние между ними до минимума. Секунда, которая успела пройти между этим движением и поцелуем, показалась Агги бесконечностью.
На сей раз Леда не стал тратить время на неуместную и никому не нужную осторожность, сразу же целуя горячо, страстно и безудержно, как будто мнение Агги в данном вопросе его мало интересовало. С жаром отвечая на поцелуй, Агги подумал, что это правильная тактика. Стоило ему задуматься о том, что происходит, о возможных последствиях, как в глубине души поднимался страх. Сейчас же Леда лишил его возможности не только думать о посторонних вещах, но даже просто дышать.
- Продолжай доверять мне, – неожиданно хрипло прошептал Леда, прежде чем возобновить поцелуй, пока Агги судорожно пытался протолкнуть в легкие спертый воздух. Он снова не стал дожидаться ответа, как будто был уверен, что Агги по умолчанию согласен на все, что Леда мог бы с ним сделать.
Прикоснувшись ладонями к его шее, Агги почувствовал, как под тонкой кожей бьется сумасшедший пульс, и испытал невольную радость от мысли, что Леда взволнован не меньше его самого. Верить в происходящее разум просто отказывался – даже в самой безумной фантазии Агги не воображал себе подобное и только теперь признавал, что, наверное, мечтал об этом если не всегда, то очень долго.
В определенный момент Леда с силой дернул его на себя, прижимая сильнее, пальцами одной руки почти до боли впиваясь в затылок, а второй обнимая за пояс. При этом поочередно он прихватывал то нижнюю, то верхнюю губу Агги, быстро и несильно прикусывая. И Агги поддавался, соглашаясь на все, доверяясь ему без малейшего сомнения. В голове крутилась одна единственная отчаянно-веселая мысль: «А будь что будет!» Происходящего с ним сейчас просто не могло случиться в реальности, а стало быть, это был какой-то невероятный сон, в котором можно все. О том, что он будет делать, когда проснется, Агги не думал.
То ли специально, то ли непроизвольно Леда двинул бедрами, и Агги наконец смог выдохнуть и почти застонал от понимания того, как сильно тот был возбужден. Это открытие немного отрезвило Агги, заставило замереть и прекратить судорожно цепляться за плечи Леды. Тот сразу почувствовал перемену в его настроении, резко прервал поцелуй, но почти не отстранился, только сжал ладонями лицо Агги.
- Все потом, – глухо произнес он, вглядываясь в глаза пристально и будто сердито. – Понял меня? Потом.
Агги едва хватило на слабый кивок. Почему-то он подумал, что получив согласие, Леда снова прижмется и поцелует, но вместо этого тот опустил глаза и медленно, словно любуясь своими действиями, расстегнул змейку на куртке Агги.
Безусловно, Агги уже понял, к чему они идут, и намеренно запретил себе думать, чем это обернется в дальнейшем. Но именно в этот момент, когда Леда начал раздевать его, на Агги обрушилось осознание, что сейчас он тоже сможет смотреть на Леду, совершенно обнаженного, прикасаться к его бледной коже пальцами и губами, ласкать в самых нежных и чувствительных местах. От возникшей перед глазами картинки Агги показалось, что землю выбили из-под ног, но руки сами потянулись к застежкам на куртке Леды.
Дрожащие пальцы плохо слушались, и обыкновенные кнопки поддавались не сразу. Леда нетерпеливо отстранил его руки, торопливо дергая собственную одежду, чтобы скорей от нее избавиться. И Агги, следуя его примеру, также быстро расстегивал и стягивал собственные вещи. В их действиях не было ничего красивого или эротичного, никакого классического взаимного раздевания друг друга, но у Агги даже на мгновение не возникло ощущения неправильности происходящего.
Свет в номере не горел, они просто забыли зажечь его, но из окон проникал свет вечернего города, неоновых вывесок и фар проезжавших мимо машин. Привыкшими к полумраку глазами не представляло никакой трудности разглядеть Леду, отшвырнувшего в сторону свои джинсы, которые он стащил вместе с бельем, и замершего прямо перед ним. В первое мгновение Агги почему-то не хватило сил рассмотреть его всего, и он зажмурился на секунду, впрочем, чтобы тут же открыть глаза.
Леда глядел на него с нечитаемым выражением лица, от которого по коже бежали мурашки, и потому Агги поспешно опустил взгляд, останавливая его на круглом медальоне на груди Леды – единственной вещи, которую тот не снял. Сам не зная зачем, Агги протянул руку и прикоснулся к нему кончиками пальцев, но Леда тут же перехватил его ладонь и сжал с силой, призывая этим жестом снова смотреть в глаза.
- Дашь мне? – тихо спросил Леда и сам задохнулся на выдохе от волнения.
Низ живота Агги дернуло болезненным спазмом острого желания. Вопрос Леды прозвучал грубо, а пальцы до онемения сжали его кисть, но все равно Агги с трудом сдержал стон. В действиях Леды не было ни капли нежности или трепета, он не спросил уклончиво «разрешишь» или «можно», но то, как это прозвучало, и как он смотрел при этом, пытливо и требуя безусловного подчинения, заставило Агги снова кивнуть. А еще через мгновение он застонал в голос, когда Леда с силой сжал его член рукой.
В каком-то непроизвольном жесте Агги запрокинул голову и сразу почувствовал, как Леда прихватывает губами кожу на его шее, немного болезненно и оставляя засосы. При этом он быстро двигал рукой, сжимавшей его член, и Агги понял, что ему хватит буквально пары минут в таком ритме, чтобы кончить, не дождавшись самого главного.
Но Леда сам был не намерен растягивать прелюдию, и едва Агги начал подаваться бедрами вперед, толкаясь в его ладонь, он отнял руку и отступил на полшага. Агги не сразу осознал, что теперь они снова стояли на некотором расстоянии друг от друга, и Леда беззастенчиво разглядывал его всего, явно не испытывая ни капли смущения. От этого взгляда Агги почувствовал неуместную неловкость, словно Леда мог увидеть что-то нелицеприятное. Но когда тот поднял глаза, у Агги дыхание перехватило: так восхищенно Леда не смотрел на него никогда прежде.
- Давай уже, – прошептал он и мотнул головой, указывая на постель, но опьяненный его близостью Агги не сразу понял, что от него просят. В его представлении все должно было происходить как-то по-другому. По крайней мере, порядок действий он представлял себе иначе, хотя о процессе имел самое смутное представление.
Леда не то догадался сам, не то прочитал в его глазах это недоумение и полностью перехватил инициативу. Спустя секунду он уже прижимался к телу Агги, подталкивая того к постели. Агги казалось, что мышцы одеревенели и перестали слушаться. Его, прежде такое гибкое, тело вело себя сейчас словно каменное: он опустился на край кровати слишком неловко, но Леда не допустил и секунды промедления, надавил ладонью на грудь, вынуждая лечь на спину, а сам навис над ним. Агги по-прежнему не мог долго выносить этот прямой, жадный и голодный взгляд, поэтому первым отвел глаза. Ему вдруг бешено захотелось провести руками по плечам Леды, погладить грудь и живот. Страх, что Леде это может не понравится, испарился сразу же, едва на краю сознания забрезжила мысль, что ничего из этого может больше никогда не повториться. Стоило Агги подумать, что Леда уже не будет ближе, чем сейчас, откуда-то появилась решимость не только принимать его ласки, но и действовать самому.
Прикосновения говорили о том же, о чем еще недавно Агги мог судить только по внешнему впечатлению. У Леды были широкие плечи, кончиками пальцев Агги ощущал рельефные мышцы, но думал только о том, какая нежная у него кожа, совсем как у ребенка.
Внезапно Агги вспомнил кое о чем, что бесконечно долго не давало ему покоя, завозился, пытаясь не то приподнять Леду над собой, не то сползти вниз. Он плохо видел в полумраке, зато мог доверять своим губам и пальцам. Кожа на животе около пупка была еще более нежной и тонкой, чем можно было себе представить. А из-за сережки чувствительность ее стала запредельной. Агги осторожно ласкал ее, поддевая языком и даже прихватывая зубами, не догадываясь, какое сокрушительное воздействие оказывает на Леду.
- Хватит! Перестань, – Леде пришлось очень постараться, чтобы хоть немного смягчить голос. Он оттолкнул Агги, вынуждая того снова лечь на спину. Казалось, Леда просто сорвался, разом смел последние ограничения и теперь собирался получить все, что хотел, независимо от желаний Агги.
Леда отстранился, использовав эту паузу, чтобы вынуть из кармана джинсов блестящий квадратик фольги и быстро надеть презерватив. Коленом надавив на бедра Агги, заставляя развести ноги, он устроился между ними, уверенно, не совершая ни единого лишнего движения. С невесть откуда взявшейся тоской Агги подумал о том, что подобная сноровка достигается исключительно годами практики. Впрочем, он и не рассчитывал быть у Леды первым. Другое дело, что одна только мысль о том, что такой вот секс у Леды в порядке вещей, оставляла после себя боль, обжигала и отравляла горечью. Агги по-прежнему хотел быть для Леды особенным. Особенный – это же почти как единственный, но только еще лучше, острее и ближе.
- Не зажимайся, – хриплый голос Леды заставил вырваться из размышлений. Агги ощутил, что до сих пор воспринимал реальность как фантастический сон. Понимание того, что вот-вот должно было произойти, обрушилось на Агги только тогда, когда возбужденный член Леды впервые толкнулся в его плотно сжатые мышцы.
Агги было больно. Не настолько, чтобы кричать, но достаточно, чтобы инстинктивно пытаться ее избежать. Он понимал, что делает только хуже, сжимаясь и не пропуская Леду в себя, но не мог ничего с собой поделать. В конце концов, тот не выдержал, крепко сжал пальцы на бедрах Агги, не позволяя ему дергаться, и с силой рванулся вперед, одним резким движением проникая до конца. Агги зажмурился от острой боли и до крови прикусил губу.
Леда не стал двигаться сразу: Агги догадался, что этот порыв стоил ему целой гаммы неприятных ощущений, хотя Леда и старался этого не показывать. Убедившись, что боль все равно не проходит, хотя и превратилась уже из резкой в мучительно-тянущую, Агги на пробу двинулся сам. Первый же толчок его бедер сработал не хуже катализатора.
Леда подхватил его под колени, придвигая к себе, одновременно насаживая еще глубже, и сразу же взял бешеный темп. От новой вспышки боли у Агги заслезились глаза, но он усилием воли запретил себе зажмуриваться, старательно не обращая внимания, как влажная капля скатывается по виску, чтобы затеряться в волосах. Он хотел видеть Леду каждую секунду, пока тот двигался в нем, то и дело закрывая глаза и закусывая губу от напряжения.
Дыхание Леды моментально сбилось, цвет глаз уже не казался теплым и шоколадным, скорее черным, затягивающим, но Агги не знал, из-за полумрака в комнате, или ему это просто чудилось. Когда Леда двигался особенно резко, от вспышек острой боли Агги становилось дурно, и он с трудом сдерживался, чтобы не застонать в голос: казалось, что стоит дать слабину, и он просто сорвется на жалобный скулеж. Но самым удивительным было то, что при этом ни за что на свете Агги не отказался бы от этой близости, от понимания, что Леда берет его, от пальцев, до боли сжимающих бедра, от рваного хриплого дыхания.
Покрывало под ним, которое они даже не отбросили в сторону, сразу сбилось. Агги цеплялся за него, почему-то боясь прикоснуться к самому Леде, словно от любого неловкого ответного движения тот мог исчезнуть. А еще очень остро он чувствовал металлический привкус крови во рту, то облизывая прокушенную губу, то с силой сжимая зубы.
Последние движения Леды были особенно глубокими и резкими, Агги показалось, будто что-то рвется внутри, и, не выдержав, он зажмурил глаза, а через секунду услышал стон Леды. В этот момент Агги не испытал ничего, кроме отчаяния: несмотря на всю боль, он был бы рад чувствовать Леду в себе бесконечно долго. Агги замер на месте, когда понял, что Леда выскальзывает из его тела, и подумал, что теперь все, он отстранится и уйдет. Но этого почему-то не произошло.
Через секунду или две Агги почувствовал, что Леда прижимается к нему, опираясь на локти. Тяжесть его тела показалась приятной, и Агги, не открывая глаз, скорее автоматически, чем осознанно, обнял его за плечи, не сразу понимая, что это дрожат не его руки, а сам Леда. А потом Леда поцеловал его.
Поцелуй был до того удивительным, что Агги не сразу понял, происходит ли это наяву или просто разыгралось собственное воображение. Боль от недавней грубости, спешки померкла, отошла на второй план, потому что Леда целовал его настолько медленно и нежно, что Агги боялся отвечать, лишь бы не спугнуть, не разрушить эфемерное видение. Не углубляя поцелуй, Леда едва касался его губ, чтобы потом прикоснуться к щекам, смеженным векам, собрать губами выступившие от боли слезы.
От этой ласки Агги почувствовал, как спавшее было возбуждение возвращается, и шумно выдохнул, когда Леда сместился с его тела, скорее всего не нарочно задевая его член. Повернуться ему Леда не позволил, пристроился рядом на боку, продолжая целовать щеку и шею, а кончиками пальцев провел по груди Агги, потом по животу. Прежде чем пальцы Леды сомкнулись на его члене, Агги успел почувствовать, как сильно взмокла его собственная кожа, а от интимного прикосновения вздрогнул, отмечая до чего холодные у Леды руки по сравнению с его собственным горячим телом.
Леда не спешил его удовлетворять. Вместо этого он по-настоящему ласкал, поглаживал, дразняще обводил головку члена кончиками пальцев, размазывая выступившую капельку влаги, некрепко сжимал, но тут же отпускал, чтобы провести рукой между ног. Агги уже ерзал на месте, но просить о большем не решался: ему казалось, что любое слово, даже просто произнесенное вслух имя или стон испортят все безвозвратно. Потому, когда Леда в очередной раз сомкнул пальцы, Агги с силой подался бедрами в его ладонь, тут же зашипев от боли после недавней близости. Но немую мольбу Леда понял и дальше мучить не стал, лишь сжал крепче и задал быстрый темп, торопливо двигая рукой.
При этом губами он нежно прихватывал кожу не шее Агги, совсем легко и невесомо, теперь совершенно точно не оставляя следов, покусывал мочку уха, пропуская между зубов сережки. Контраст резких сводящих с ума движений и чувственных прикосновений сводил Агги с ума, заставлял извиваться на постели и в голос стонать, позабыв обо всем на свете. Изо всех сил он сдерживался, чтобы продлить сладкое удовольствие как можно дольше, но, в конце концов, сорвался, вновь подаваясь бедрами в руку Леды и задыхаясь от накрывшего оргазма.
Некоторое время Леда продолжал двигать рукой и когда наконец отнял ее, Агги перехватил его за запястье. Смотреть на Леду он почему-то не мог, закрыл глаза и, поднеся его кисть к своим губам, провел языком. Леда еле слышно выдохнул, но руку не отнял, и потому Агги продолжил начатое, слизывая все до последней капли.
Открывать глаза не хотелось. Удовольствие отступило, оставив после себя горько-сладкий привкус, тянущую боль и неловкость. Как теперь вести себя, что говорить, да хотя бы как просто посмотреть на Леду и не сгореть при этом от стыда, Агги не представлял. И с легкостью согласился бы провалиться под землю, лишь бы только избежать объяснений.
По большому счету, Агги слабо себе представлял, что тут можно обсуждать. После того, что случилось, любые слова казались ему нелепыми и неискренними. Да и что он мог услышать в ответ от Леды, тоже никак не удавалось предугадать.
- Я в душ, – Леда отстранился и поднялся с постели, а Агги подумал, что тот мог бы и не отчитываться. Агги по-прежнему не удивился бы, если бы через пару минут за Ледой захлопнулась дверь номера.
Как только в душе зашумела вода, Агги сел и тут же поморщился: тело напомнило о достаточно грубом и безжалостном обращении острой вспышкой боли. Вот только стоило признаться себе, что Агги даже сейчас, уже зная, каково это, не стал бы отказываться. По крайней мере, он до сих пор испытывал желание быть рядом с Ледой, пусть даже так, время от времени, занимаясь ни к чему не обязывающим сексом в безликом гостиничном номере дешевого отеля.
Задумавшись, Агги едва не упустил момент, когда в комнате снова стало тихо: Леда вот-вот должен был выйти из душа. Торопливо натянув джинсы, Агги зачем-то принялся поправлять скомканное покрывало. Любое резкое движение по-прежнему отдавалось болью, отчего Агги, уже не сдерживаясь, шипел и сдавленно ругался сквозь зубы.
- Совсем плохо, да? – тихо спросил Леда, подходя сзади и останавливаясь в шаге, как будто не зная, чего ему хочется.
- Ничего страшного, – у Агги даже получилось улыбнуться, хотя поворачиваться он не спешил, словно опасался увидеть то, что могло ему не понравится. – Тебе было хуже… Тогда. Ну, год назад… – сорвалось с языка прежде, чем Агги успел подумать, как это прозвучит.
- Не знаю. Я не сравнивал, – Леда усмехнулся, сократил остававшееся между ними расстояние, но обнимать или даже просто прикасаться не стал, хотя Агги вдруг понял, что безумно хочет этого.
Наверное, так было бы проще: удалось бы избежать объяснений, обязательной неловкости и недопонимания. Впрочем, Агги осознавал, что с пониманием друг друга у них всегда были проблемы.
- Я соскучился. Поэтому и пришел, – коротко и как-то слишком уж равнодушно обронил Леда, чтобы в его напускное спокойствие можно было поверить.
Сердце Агги замерло, буквально застыло, а потом сорвалось, загрохотало в груди так, что вот-вот готово было проломить ребра.
- Я хотел, чтобы ты пришел, – говорить, не глядя на Леду, не видя его глаз, было куда проще, и Агги беззастенчиво этим пользовался. – Я звонил… и не смог.
- Я так и понял, – Леда зачем-то провел пальцами по шее Агги, взъерошил волосы на затылке, но тут же убрал руку. Агги вздохнул, понимая, что на продолжение можно не надеяться. – И пришел.
Что говорить дальше, Агги не представлял. Он прекрасно осознавал, что в его душе перемешались и перепутались все противоречивые чувства: желание и страх снова увидеть Леду, снова быть рядом, пусть и недолго, пусть эпизодически, и опасение понять однажды, что для самого Леды такие короткие встречи ровным счетом ничего не будут значить, и еще многое, многое другое. Но сказать сейчас что-либо Агги просто не мог. Незначительное прозвучало бы глупо, важное – неискренне и неуместно.
Наверное, Леда сам подумал о чем-то подобном. А может, и нет, ведь что творится в его голове, Агги никогда не мог понять. Едва слышно Леда вздохнул, и Агги подсознательно понял или даже почувствовал кожей, что он отошел от него и даже не смотрит больше. Только теперь Агги нашел в себе силы обернуться и увидеть, что Леда, одетый после душа в одни джинсы, оперся руками на узкий подоконник и всматривался в пейзаж ночного города за окном. Глядя на его обнаженную спину, Агги понимал, что Леда взволнован и думает о чем-то: казалось, что каждый мускул был напряжен, а сам Леда будто к прыжку готовился, а не любовался неоновыми вывесками за стеклом.
- Я тут кое-что планирую, – словно невзначай проронил Леда, однако показалось, что каждое слово он с силой выталкивал из себя. – Что-то вроде сольного проекта.
Агги отметил, что фраза достигла его слуха, но не сразу была понята, настолько внезапно Леда сменил тему. Однако он быстро опомнился и поспешил сообщить:
- Я в этом даже не сомневался, – с удивлением он отметил, что улыбается, как самый настоящий дурак.
Ведь он и правда не сомневался, что Леда задумывает нечто подобное. Только в случае Леды, который никогда не знал полумер, результат его работы должен был стать не чем-то вроде, а самым настоящим плодом серьезного творчества.
- Можешь прийти послушать, – пропустив его реплику мимо ушей, Леда как-то неопределенно повел плечами, будто сам еще не решил, хочется ли ему, чтобы Агги слушал, и немного сбивчиво, торопливо уточнил. – Если есть время. И желание, разумеется. Завтра.
За мгновение в голове Агги промелькнул вихрь мыслей о том, что как раз завтра у него распланирован полностью весь день. Но важность любых дел померкла на фоне того, что Леда произнес только что. Агги намеренно проигнорировал равнодушие и простую вежливость в голосе Леды, решив сразу же, что ему плевать, каковы истинные причины приглашения. Главное, что появилась причина увидеться снова. Однако прежде чем Агги успел на все согласиться, он увидел то, что заставило ошарашено замереть.
Что есть силы Леда сжимал руками край подоконника. Пальцы даже побелели – Агги четко видел это в неверном свете, проникающем через окно. Сам Леда замер на месте, и нельзя было определить, терпеливо ли ждет он ответа или просто задумался о чем-то своем. Но этот, на первый взгляд, незаметный жест, четко указывавший на то, что Леда нервничает, что ему не безразличен ответ Агги, заставил перестать дышать, а сердце забиться еще быстрее. Хотя казалось, быстрее некуда.
- Конечно, – ответил Агги почему-то вмиг охрипшим голосом и, чуть прокашлявшись, добавил. – Я завтра совершенно свободен.
- Вот и отлично, – голос Леды даже не дрогнул, а руки разжались, и кончиками пальцев он провел по подоконнику. – Может, подыграешь мне?
- Почему бы и нет, – согласился Агги, на всякий случай не поверив в услышанное, уж слишком много неожиданных сюрпризов выпало на его долю сегодня.
Кивнув, то ли соглашаясь с его словами, то ли со своими собственными мыслями, Леда заметно расслабился и отошел от окна, сразу наклоняясь и подхватывая с пола свою футболку.
- Тогда я позвоню тебе утром, договоримся, где и во сколько, – его слова прозвучали так спокойно и привычно, словно и не было этого времени порознь. – Я сейчас такси вызову, – негромко добавил он. – Если хочешь, поехали вместе. Нам, в принципе, по пути.
- Хочу, – заверил его Агги и поспешил последовать примеру, натягивая свою одежду.

***

Когда подъехала машина, Леда почему-то предпочел забраться на заднее сидение, махнув при этом рукой, давая Агги понять, чтобы он садился вперед. Пожав плечами, Агги открыл дверь и устроился рядом с водителем.
- Куда вам? – поинтересовался тот, и Агги без раздумий выдал адрес Леды, лишь спустя мгновение спохватившись и подумав, как это, должно быть, выглядело со стороны.
- Помнишь, – не промолчал Леда и хмыкнул как будто даже ехидно, но Агги ни на секунду не поверил в эту иронию.
- Помню, – согласился он и улыбнулся, глядя прямо перед собой.
Почему-то в этот момент Агги не думал о завтрашнем дне. О том, как он снова встретится с Ледой, как тот покажет ему свои наработки и, может, даже позволит косвенно поучаствовать, сыграть вместе с ним. Агги осознавал лишь то, что впервые за последнее время в душе поселилось необъяснимое чувство, которое никогда не удалось бы описать словами: чувство правильности происходящего. Словно то, что он так долго не мог наладить, встало на свои места.
- Вот и мой дом, – объявил Леда, когда машина повернула в очередной раз и притормозила у подъезда. – До завтра?
И Агги улыбнулся вопросительным ноткам, прозвучавшим в голосе Леды. Отчего-то было приятно думать, что всегда уверенный в себе, он сам не верит: на следующий день они снова встретятся, и что это привнесет в их жизнь, пока еще неизвестно.
- До завтра, – кивнул Агги, не оборачиваясь.
Дверца захлопнулась, и машина тронулась с места, а Агги увидел, как на приборной панели часы мигнули и показали ровно ноль часов, ноль минут. Обещанное завтра уже началось, и с удовольствием Агги подумал, что до новой встречи осталось совсем немного.

Я пытался пропускать мимо ушей все придирки Оджи к новой сочиненной мной мелодии, но слова больно ранили. Хотелось влепить Камиджо пощечину и убежать на другой конец земли. Но поскольку такой возможности не предвиделось, я просто зажал уши руками и затопал, как капризный ребенок. Хотя капризного ребенка сейчас изображал не я, а Оджи. Камиджо удивленно посмотрел на меня:

- Хи, что тебе не так?

- Почему ты сегодня ко всему придираешься? Скажи конкретно, что тебе не нравится, без чтения нотаций…

Камиджо бросил листки с нотами на стол, молча собрал вещи и вышел из студии. Удивленно смотрю ему в след и понимаю, что сегодня к нему лучше не лезть с предложениями провести вечер (ну и ночь, само собой разумеется) вместе… Или рискнуть, пойти к нему без предупреждения и попробовать поговорить? Ведь мы не говорили просто так, ни о чем, очень давно. И хочется прижаться к его плечу, почувствовать, как Оджи меня крепко обнимает… Времени, как всегда, в обрез… У нас нет возможности даже просто взглянуть друг на друга просто так, без причины… Сколько раз, засыпая в твоих объятьях, я мечтал, что ты проведешь весь день со мной, хотя и понимаю, что я – егоист и веду себя, как капризная девченка…

Ну, что-то я совсем расклеился. Того и гляди разревусь. Улыбаюсь своему отражению в зеркале, небрежно запихиваю злосчастные листки в сумку и выбегаю на улицу. Долго не удается поймать такси. Начинаю нервничать. Бегу, расталкивая прохожих, к ближайшей станции метро. Хорошо, что жетоны есть в кармане, не надо их покупать.

Камиджо как-то исподлобья смотрит на меня, выслушивая сбивчивые объяснения моего визита. Постепенно черты его лица смягчаются. Берет за руку, и от его прикосновения становится тепло и уютно. Замирает сердце. Я вопросительно смотрю ему в глаза:

- Оджи, почему ты сегодня не в духе? Что тебе не так?

- Я очень устал… – улыбается и садится ко мне поближе: – мы слишком мало времени проводим вместе…

Улыбаюсь в ответ и опускаю голову ему на плечо:

- Я тоже устал. Как допишем новый альбом, непременно устроим себе выходные. Правда?

Несмотря на то, что скоро полночь, уходить не хочется. Крепче жмусь к Оджи:

- Я останусь на ночь?

Он не отвечает, только целует в губы. Ласково, нежно. Ложусь на спину и притягиваю его к себе. Пытается оттолкнуть меня, а я смеюсь:

- Только не говори, что не хочешь меня!

Камиджо снимает футболку и театральным жестом отбрасывает ее в сторону. Любуюсь его красивым телом. Бледная кожа, четко видны кровеносные сосуды… Стягивает мою рубашку. Расстегиваю ремень на джинсах и охотно отвечаю на поцелуй. Оджи шепчет мне что-то о любви, но из-за громко бьющегося сердца я не могу разобрать слов.  Ласкает. Легкие, практически невесомые прикосновения, и вот уже мое сознание заволакивает туманом. Помогает мне стянуть джинсы и гладит по бедрам. Закрываю глаза и крепче жмусь к нему. Целует в щеку. Меня же это не устраивает, и я, широко распахнув глаза, провожу рукой по твоей щеке и касаюсь пальцами губ. Оджи угадывает мое не выказанное вслух желание и целует в губы. Углубляю поцелуй, крепко обнимая, и тем временем играю с его языком, покусываю его губы. Но он прерывает поцелуй и спрашивает:

- Идем в спальню? – хочет встать. Но я недовольно хмурю лоб и цепляюсь ему в плечи.

Оджи ложится на меня. Раздвигаю ноги и жмурюсь, когда он рукой касается моего члена. Глажу его плечи и смотрю ему в глаза, обнимаю ногами. Как все-таки хорошо любить его… спать с ним… Хотя просто выспаться Камиджо мне никогда не давал. Прогибаюсь в пояснице и жмурюсь, когда он входит в меня. Немного больно. Замирает, крепче обнимая меня. Потом начинает двигаться. Выгибаюсь под ним и царапаю ногтями его плечи, стону. Мне уже плевать на боль в такие моменты, а Оджи покрывает поцелуями мое лицо, стараясь меня успокоить. Опять целует в губы, и остатки рассудка улетучиваются у нас обоих. Я насаживаюсь на его член и не могу сдержать крик… Боль смешалась с наслаждением. Оджи легко коснулся губами ключиц, и я цепляюсь ему в волосы, прошу не останавливаться. А он крепко сжимает мой член, и мы кончаем одновременно. Лежу, крепко обняв любимого, и пытаюсь выровнять дыхание. А Оджи, немного придя в себя, отстраняется и садится рядом. Я тоже сажусь рядом и шепчу:

- Ты прекрасен…

Оджи обнимает меня за плечи и, ложась на спину, шепчет:

- Сделаешь минет?

Улыбаюсь в ответ и целую в скулу. Провожу рукой по его животу… Касаюсь губами пупка. Он выдыхает сквозь зубы:

- Что ты тянешь? – гладит меня по волосам.

А я, не отвечая на вопрос, беру его член в рот. Оджи больно притягивает меня за волосы и начинает толкаться в рот. Я сбрасываю его руку с волос и отстраняюсь, что бы отдышатся. Камиджо не унимается и подминает меня под себя. Неспешно гладит меня и покрывает все тело поцелуями. Я раздвигаю ноги и прошу:

- Возьми меня…

Я тону в темных глазах Оджи и мечтаю только о том, что бы он наконец вошел в меня. А когда это происходит, сам насаживаюсь на его член и начинаю двигаться как можно быстрее. Я целую его в губы, и сжимаю свой член рукой. Оргазм накрывает нас одновременно. Оджи ложится рядом и гладит меня по ноге, потом неспешно целует в губы. Как он нежен со мной! Тону в наслаждении, упиваясь нашей любовью…

Почему мне так хорошо с ним? Наверное, потому, что люблю…

Просыпаюсь от того, что он трясет меня за плечо:

- Вставай, а то на репетицию опоздаем…

- Не хочу. – Укрываюсь с головой и крепко обнимаю подушку. Оджи не унимаешься:

- Химе! Пора уже на репетицию. Ты меня слышишь? – стягивает с меня одеяло и гладит по волосам: – Милый, потом отоспишься…

Встаю и начинаю искать одежду:

- Когда?

Камиджо не знает ответа и сам.. Молчит и с улыбкой наблюдает за мной. Ну да, я догадываюсь, как смешон, когда бегаю голым по квартире и не могу собрать свою одежду… А он уже одет и вполне готов выходить.

Минут через 15 выходим на улицу. Закуриваю на ходу и беру его за руку. Хорошо держать его за руку и понимать, что улыбается он сейчас только мне.

- Хи! – он крепче сжимает мою руку, от неожиданности вздрагиваю и испуганно смотрю на него. Оджи продолжает: – Почему ты такой счастливый? – Останавливается и заглядывает мне в лицо.

- Оджи… – бросаюсь ему на шею и смеюсь. Камиджо обнимает меня и смеется в ответ. Не представляю, как бы я жил без него…

 
 
- Чем бы ты вообще хотел заниматься в жизни?
- Ну… Я даже не знаю. Пока не определился, наверное…
- А что тебе доставляет удовольствие? Что тебе нравится делать?
Такуя думал отшутиться и сказать, что больше всего удовольствия ему приносит бесцельное лежание на диване в компании телевизора, но, глядя в серьезные глаза Юуто, острить почему-то расхотелось.
Такуя был самым обычным молодым человеком, таким же, как, должно быть, и его светловолосый приятель Юуто, которого он еще не очень хорошо знал. Они познакомились пару недель назад в пиццерии, где Такуя работал официантом, и куда Юуто полюбил заходить поужинать. Такуя трудился здесь уже около года и предпочитал не задумываться о том, каким видит свое будущее. Ясно, что всю жизнь просидеть на одном месте в роли обслуживающего персонала не хотелось, но каких-то иных перспектив он перед собой пока не видел.
Да и его работа, по большому счету, не казалась такой уж плохой: пиццерия была оформлена на западный манер и тем самым очень нравилась Такуе. Прямо напротив входа тянулась длинная стойка, похожая на барную, с высокими стульями, только выпивку здесь не предлагали, лишь молочные коктейли и соки. А справа в два ряда стояли несколько одинаковых столиков с маленькими диванчиками. Кафе было чистеньким, уютным и оттого без посетителей не простаивало. Но сейчас время близилось к одиннадцати, остальной персонал уже разошелся, а Такуя планировал закрывать заведение. Только завсегдатай Юуто лениво потягивал свой клубничный коктейль и никуда не торопился.
- Когда-то я играл в любительском театре, – со вздохом признался Такуя и добавил. – Мне это нравилось.
- Ух ты! – Юуто неподдельно удивился такому заявлению и во все глаза посмотрел на него. – А почему теперь не играешь?
- Да как-то не сложилось, – пожал плечами Такуя, протирая полотенцем и без того чистые стаканы. – Это все было несерьезно, а мои друзья, по совместительству коллеги, взрослели, решали браться за ум. В общем, не стало нашего театра.
- Понятно, – задумчиво кивнул Юуто и потянул коктейль через трубочку, но когда Такуя решил, что разговор уже окончен, он поинтересовался. – А ты не думал пойти учиться на актера?
Такуя только покачал головой и слабо улыбнулся. Конечно, он думал об этом, причем неоднократно. Сцена даже бедного любительского театра приносила ему немало радости, и было бы замечательно связать с этим делом свою судьбу, но…
- Нет, это не для меня, – решительно произнес он вслух.
- Но почему? – не отставал Юуто.
- Потому что я не чувствую за собой таланта, – честно признался Такуя, отложил в сторону полотенце и внимательно посмотрел на своего приятеля. – Одно дело развлекаться для собственного удовольствия, играть в театр, но совсем другое – играть в театре.
Юуто слушал его с интересом, даже рот приоткрыл, и Такуя от этого зрелища невольно улыбнулся.
- В общем, не вышло бы из меня актера, – закончил свой недлинный монолог он. – Теперь я здесь. А там видно будет.
Его приятель снова кивнул, залпом допил содержимое стакана, и Такуя подумал, что вот теперь не самая приятная тема закрыта, но, подминаясь со стула и перекидывая через плечо сумку, Юуто неожиданно произнес:
- Иногда талант раскрывается не сразу. Никогда не узнаешь, есть он у тебя или нет, если не попробуешь ни разу.
На этих словах он развернулся, махнул на прощание рукой и вышел за дверь, а Такуя еще пару секунд изумленно смотрел ему вслед, потом тряхнул головой и начал собираться.
…Однако когда он вышел на улицу, оказалось, что Юуто еще не ушел. Он стоял возле двери и курил, а Такуя, улыбнувшись и перевернув табличку с «открыто» на «закрыто», поинтересовался:
- Неужто меня ждешь?
- Неа, – тихо рассмеялся в ответ Юуто. – Просто не люблю курить на ходу.
- Вот оно что, – ответил Такуя, доставая ключи и запирая дверь, а его приятель зачем-то уточнил:
- Я вообще-то бросаю.
«Оно и видно», – хотел насмешливо заметить Такуя, но вместо этого только кивнул с важностью:
- Какой ты молодец.
- А то! – щелчком отбросив сигарету в урну и каким-то чудом не промазав при этом, Юуто попрощался. – Пойду я. Хочу еще перед сном по парку пройтись.
- Да ну, – удивился от этого заявления Такуя. – Поздно уже, а ты гулять собрался…
- Ну и что, – пожал плечами его приятель. – Ночные пейзажи меня вдохновляют. Тем более, там светло.
На этих словах он зашагал прочь по боковой аллее в сторону, а Такуя по центральной направился к выходу из парка, к автобусной остановке, отметив при этом, что летняя ночь была приятно прохладной и очень тихой, как будто находились они не в Набари, а где-то далеко за городом.
Но завтра в десять утра Такуе уже надо было быть на работе, открывать пиццерию и принимать первых клиентов, потому позволить себе ночные прогулки он не мог. Где-то на периферии сознания мелькнул вопрос, а чем занимался Юуто, что не спешил домой в столь поздний час, но уже через минуту он позабыл о своем знакомом, отвлеченный более насущными проблемами, в частности, что купить в круглосуточном супермаркете и не забыть завтра заплатить за квартиру.
 
***
 
Часто Такуя слышал, что не существует людей, которые любят утра будней, потому себя он считал ненормальным: предвкушение нового замечательного дня и хорошее настроение всегда были неотъемлемой частью его пробуждения, даже если погода была ненастной или все еще хотелось спать.
Однако это утро было отличным во всех отношениях, потому что за окном сияло солнце, а Такуя проснулся таким бодрым, словно и не спал вовсе.
Из автобуса он буквально выпрыгнул, игнорируя ступеньки и весело насвистывая незамысловатую мелодию, а добравшись до парка, в котором находилась его пиццерия, почти вприпрыжку припустил к цели. При этом на работу он отнюдь не опаздывал, просто из-за хлещущего через край позитива хотелось двигаться, скакать и даже петь. Впрочем, от последнего Такуя решил воздержаться.
Однако когда до дверей его кафе оставалось не более пары десятков метров, боковым зрением Такуя заметил нечто странное у одной из парковых скамеек. Скорее интуитивно, чем осознанно, он повернул голову, чтобы тут же остановиться и приглядеться.
Прямо возле лавочки на газоне рядом с гравиевой дорожкой лежала тетрадка. Первой мыслью Такуи была догадка, что кто-то обронил ее здесь, второй – идти своей дорогой и не обращать внимания. Но по неизвестной ему самому причине он не отправился дальше по делам, а сделал шаг в сторону и подобрал странную находку.
Тетрадь, которая при ближайшем рассмотрении оказалась больше похожей на толстый ежедневник, была влажной от утренней росы, и Такуя предположил, что лежит она здесь с вечера. Обложка ее была потертой, и вряд ли кто-то взялся бы определить, какое изображение было на ней изначально. Но, открыв тетрадь наугад, Такуя присвистнул от неожиданности. Странички были исписаны убористым почерком, но, безусловно, не это поразило его – в руках Такуи был дневник, самый настоящий дневник с заметками какой-то девушки.
Почесав затылок, Такуя призадумался. Если бы его спросили вчера… Да что там вчера, если бы его спросили полчаса назад, ведет ли кто-то в современном мире рукописный дневник, Такуя рассмеялся бы шутнику в лицо. Ладно еще блоги или дневники на специальных сайтах, но чтобы так, от руки да на бумажных страницах… Такуя был уверен, что подобное в жизни уже не встретишь. Определенно, хозяйка этого старомодного дневника была весьма оригинальной барышней.
Покрутив его так и эдак, Такуя понял, что выбросить не поднимается рука. Наверняка для кого-то эта тетрадка представляла немалую ценность, и бросить ее на дороге теперь казалось просто кощунством. С другой стороны, что делать со своей находкой, Такуя не знал.
После минуты мучительных раздумий он пожал плечами, стащив с плеча маленький рюкзак, который всегда носил с собой, спрятал дневник и направился на работу.
…Как и следовало ожидать, о тетрадке он позабыл через пять минут после того, как нашел ее. Дела и заботы закружили в своем водовороте, Такуя носился, как заводной, между кухней и барной стойкой, принимал заказы, разливал коктейли, успевая при этом перекинуться парой слов со своими коллегами, и не имел ни минуты свободного времени.
К вечеру поток посетителей схлынул, у Такуи наконец появилась возможность передохнуть, но и в эту минуту о дневнике он не вспомнил. Незадолго до закрытия пиццерии на пороге появился Юуто, сияя неотразимой улыбкой, и заказал уже привычный коктейль.
- Как дела? – поинтересовался он, потягивая через трубочку сладкое угощение.
- Лучше всех, – гордо объявил Такуя и объяснил. – У меня завтра выходной.
- Здорово, – обрадовался за него Юуто, но, подумав немного, заметил. – Правда, ты не похож на человека, который страдает на работе.
- Я и не страдаю, – согласился Такуя. – Просто выходной – это замечательно в любом случае, какой бы чудесной не была твоя работа.
- Хорошо сказано, – еще шире улыбнулся Юуто и полез в карман за деньгами, чтобы расплатиться за коктейль, но Такуя остановил его:
- Не надо. Я угощаю.
- Это с чего вдруг? – хитро прищурился его приятель, не прекращая радостно улыбаться.
- С того, что у меня хорошее настроение, – простодушно сообщил Такуя, а Юуто только головой покачал.
- Ты всегда работаешь себе в убыток, когда настроение хорошее?
- Сегодня впервые, – честно признал Такуя, и они дружно рассмеялись.
И лишь добравшись до дома, приняв душ и перекусив, Такуя внезапно вспомнил о своей находке, которая по-прежнему лежала в рюкзаке.
«Может, на дневнике есть какие-то пометки? Сведения о владелице?» – осенило Такую, пока он расстегивал змейку и вытаскивал тетрадку на свет. – «Можно было бы найти и вернуть…»
Но при ближайшем рассмотрении ни имени, ни, тем более, адреса или телефона хозяйки дневника Такуя не нашел. Обложка была совсем затертой, и даже если поначалу что-то и было на ней написано, теперь прочитать это было никак нельзя. Складывалось впечатление, что романтическая девушка, которая вела этот дневник – Такуя был уверен, что лишь мечтательная сентиментальная барышня могла затеять подобное – таскала его повсюду с собой, и от долгого пребывания в сумке тетрадка совсем истрепалась.
Читать дневник Такуе не хотелось. О моральной стороне вопроса он даже не задумывался: само собой разумеется, тому, кто вел его, не понравилось бы, если б посторонний человек прочитал. Но Такуя был также уверен, что ничего интересного там быть не может. Какие-нибудь переживания из-за неразделенной любви, нытье о подругах-предательницах и подробное описание скандалов с родителями, которые уговаривают взяться за ум. Что еще там может быть?
Однако бездумно пролистав тетрадь туда и обратно, Такуя зацепился взглядом за одну заметку, начав читать которую, он почему-то не смог остановиться.
«Все-таки жизнь – на редкость удивительная штука», – такими словами начиналась запись от октября прошлого года, а Такуя невольно улыбнулся этому глубокому замечанию: действительно, куда уж удивительней. Но, прочитав еще немного, он неожиданно для самого себя увлекся.
 

«Все-таки жизнь – на редкость удивительная штука. Пока различные события случаются с тобой, ты живешь себе и не замечаешь мелочей, не радуешься малому и только мечтаешь о будущем. А ведь, как говорится, жизнь – это то, что происходит с нами, пока мы строим планы.
Вот сегодня мне пришла в голову мысль, что в последнее время я только ною и жалуюсь, что у меня ничего не выходит, что не хватает денег и не получается даже просто выспаться. А потом, на старости, быть может, я буду вспоминать эти дни, как самые счастливые. Как у меня все только начиналось, когда лучшее было впереди. Ведь начало пути – это замечательно. И кто знает, может, именно с сегодняшнего дня я начну свои мемуары? Может, мои воспоминания будут ценны для кого-то, кто-то их опубликует и будет продавать? И, о чудо, книга станет бестселлером!»

 
Прочитав это, Такуя тихонько рассмеялся. Юная восторженная особа, которая по собственному признанию находилась в начале своего пути, уже планировала, как на старости лет подытожит свою жизнь, еще и продаст воспоминания за баснословные деньги.
Заметка показалась Такуе детским лепетом, но почему-то позабавила. К незнакомой барышне он неожиданно проникся симпатией: какой бы она не была, но вся непосредственность, прозвучавшая в простых, казалось бы, словах, импонировала ему. И потому, хмыкнув и призадумавшись не более чем на пару секунд, Такуя открыл дневник на первой странице и принялся читать.
…Часы показывали начало третьего, а Такуя никак не мог оторваться от необычного дневника. Усталость и сон, как рукой сняло, а сам он даже не замечал, что сидит с выпрямленной спиной и приоткрытым ртом, жадно вглядываясь в каждое слово, выведенное на бумаге незнакомым ему парнем.
Да, удивительно, но владельцем дневника оказалась отнюдь не трепетная девушка, которую Такуя вообразил себе поначалу. Это был парень, причем, судя по его записям, романтичности в нем не было ни на грош. Зато его заметки были пропитаны таким оптимизмом и позитивом, что, читая, Такуя невольно улыбался, а порой даже в голос смеялся. С чувством юмора у автора заметок тоже было все в порядке, и определенно он обладал задатками писательского таланта: нельзя было объяснить иначе, почему порой Такуя хмурился и искренне сопереживал ему, когда в дневнике описывались какие-то невеселые события.
Отложить в сторону толстую тетрадь Такуя смог, только когда за окном начало светать, а последняя страничка дневника была перевернута. Медленно закрыв его, Такуя бездумным взглядом уставился в пол и только теперь понял, до чего же он взволнован и поражен. Объяснить причины своего состояния самому себе он смог не сразу.
Вроде бы ничего необычного, ужасного или, наоборот, прекрасного, в дневнике не описывалось. Это были обычные заметки обычного парня, судя по всему, примерно такого же возраста, как сам Такуя. Незнакомец в своем дневнике, который он начал примерно год назад, описывал различные события, происходившие в его жизни, делился размышлениями, мечтами и надеждами. Иногда текст перемежался строчками песен преимущественно на английском языке, которые сочинял этот парень. Они показались Такуе немного мрачными, не соответствующими образу автора, который нарисовало воображение. Но по-своему эти песни оттеняли и дополняли его, будто придавали живости незнакомому и оттого как будто нереальному человеку.
Но удивительным было не это. Такуя был поражен тем, насколько тонко и глубоко этот незнакомый ему парень чувствовал, насколько живо описывал свои эмоции, и насколько ярким казался он сам. Читая дневник, Такуя соглашался со всем, что заявлял или утверждал незнакомец, возмущался и негодовал вместе с ним, улыбался тому же, чему радовался он.
Дочитав до конца, Такуя подумал, что никогда не встречал в жизни таких удивительных людей. От первых слов до самых последних он думал о том, что этот человек, автор потерянного дневника, обязательно стал бы ему другом, если бы они встретились в реальности.
Такуя лег спать, когда утро окончательно вступило в свои права, но сон все равно не шел. Обдумывая прочитанное, перебирая в памяти особенно запомнившиеся ему фразы и слова, перед тем, как все же уснуть, он твердо решил отыскать владельца дневника. А еще перечитать все снова. Обязательно.
 
***
 

«Сейчас я еду в поезде, на бешенной скорости покидаю родной Набари, чтобы уже сегодня прибыть в Токио и начать новую жизнь. Отныне меня будут звать Ледой. Сам не помню, где услышал, но звучит красиво, потому пусть будет так.
В этом дневнике я расскажу обо всем, что со мной произойдет. И быть может, когда я стану всемирно известным музыкантом, мне будет интересно перечитать и вспомнить, как все начиналось.
Как-то раз я услышал: «Делай то, что нравится, и в твоей жизни не будет будних дней». Мне кажется, что это очень правильный подход к жизни, а фраза отлично подойдет для установки на каждый день.
Предварительно разругавшись с родителями, разумеется, я решил попробовать стать тем, кем всегда мечтал, попробовать стать музыкантом. И я уверен, что у меня все получится, потому что я верю в себя».

 
Именно такой заметкой начинался дневник, а датирована она была августом прошлого года. В настоящее время стояло знойное лето, то есть с момента, когда начали вести дневник, прошло примерно одиннадцать месяцев.
Сперва Такуя удивился, как же так вышло, что исписанная мелким почерком тетрадка так скоро вернулась в Набари, но ответ на этот вопрос он нашел только в самом конце повествования.
Первые пару месяцев Леда писал о том, как устроился в новом городе. Он снял крохотную квартирку под самой крышей многоэтажного дома с видом на соседний двор, где шла стройка. С веселой иронией Леда рассуждал о том, что из-за этого малоприятного зрелища из окна жилье досталось ему особенно дешево, но на самом деле такой вид был лишь на руку ему – глядя каждый день, как продвигается строительство, Леда думал, что сам он точно так же строит сейчас свое будущее.
За первое время он успел сменить ряд занятий, поработав и, как Такуя, официантом, и курьером, и продавцом, но нигде не задерживался надолго, потому что основной своей целью Леда считал создание группы, отдавал этому все свои силы и время, отчего систематически страдала работа.
 

«Вчера я высветлил волосы, а сегодня Като-сан сказал, что с такой прической я не могу работать в его магазине, потому что у него (цитата) «приличное заведение, а не дурдом». Я ответил, что дурдом – это когда место, где продают разноцветные светящиеся гондоны…»

– слово было старательно зачеркнуто, а дальше следовало более корректное: –

«презервативы, считают приличным заведением. В общем, работы у меня больше нет».

 
Хотя заметка носила скорее веселый характер, Такуя искренне опечалился: до этого пару недель почти каждый день Леда описывал забавные ситуации, которые происходили с ним, пока он работал в секс-шопе, и теперь веселые истории о смущенных покупателях и характерных для этого заведения недоразумениях должны были закончиться. Такуя сердился на начальника Леды и не понимал, какая разница, как выглядит продавец в и без того сомнительном заведении.
Но Леда умел находить что-то смешное и интересное во всем происходящем вокруг. Когда он работал, например, курьером, ему удавалось узнать и рассказать столько всего интересного о людях, которых он встречал, что Такуя поражался его наблюдательности. Правда, на этой работе он продержался тоже недолго.
 

«Сейчас я расскажу о вреде курения»,

– писал Леда в очередной заметке. –

«Сегодня по пути домой проходил мимо вокзала и решил зайти, выпить кофе из автомата. Стою я, значит, выбираю, а рядом, возле табачного образовалась небольшая очередь. Но неожиданно непонятно откуда выбегает парень с безумными глазами, расталкивает всех локтями и орет: «Пропустите! Пропустите меня! Мой поезд уходит через три минуты!»
Я так обалдел, что забыл, зачем вообще суда пришел, а парень сунул купюру в автомат, схватил пачку и припустил на свой поезд, даже сдачу не забрав. В который раз я порадовался, что не курю, и убедился, что даже начинать не стоит. Зачем самого себя загонять в такую зависимость? Вот я, например, очень люблю киви, просто до безумия люблю, но даже не представляю, чтобы вот так, за три минуты до отправления поезда побежал за ними к ближайшему магазину.
Определенно, курить не стоит».

 
Но основной целью Леда считал музыку и больше всего рассказывал в своем дневнике о творческих планах, набрасывал тексты песен, делился впечатлениями о концертах групп, которые он посетил, и о своих попытках завязать нужные знакомства и собрать вокруг себя единомышленников.
Леда играл на гитаре, и, узнав об этом, Такуя почувствовал на сердце приятное тепло, которое ощущаешь, когда встречаешь родственную в чем-то душу. Он сам очень любил гитару и достаточно самонадеянно считал, что играет недурно, но, впрочем, не настолько, чтобы создавать свою группу.
А незнакомый Леда писал о том, что всячески совершенствуется, занимается по несколько часов каждый день, выслушивает претензии от соседей и уверенными шагами идет к достижению своей мечты.
Примерно через месяц длинных обстоятельных заметок, Такуя наткнулся на странную отписку всего в несколько слов:
 

«Сегодня я познакомился с Агги. Он офигенный!»

 
После этого пару дней Леда не писал совсем ничего, что было для него нетипично: прежде каждый день он находил время рассказать хоть что-то о своей жизни. А Такуя, видя такую картину, почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло, и вынужден был признать, что этот неизвестный Агги ему уже не нравится. Просто потому, что удивительный и такой необыкновенный Леда по неизвестным причинам посчитал его офигенным.
Когда Леда продолжил писать, Такуя узнал, что промежуточная его цель была достигнута, группа из каких-то более-менее приемлемых музыкантов собрана, и наконец они приступили к репетициям. После этого, видимо, свободного времени у Леды почти не осталось, писать он стал значительно реже, а в кратких заметках сетовал на усталость и нехватку денег. Однако оптимизма он не терял, даже наоборот: все уверенней Леда рассуждал о счастливом будущем, музыкальном Олимпе, большой сцене.
А еще Леда много писал о своем новом друге Агги, который, как выяснилось, играл в их группе на басу. Такуе понадобилось прочитать не так уж много заметок в дневнике, чтобы понять, что из себя представлял этот Агги. О внешности Леда писал немного, только упомянул, что у Агги были дреды, и что он был выше его ростом. Зато из дневника можно было сделать выводы о характере его нового друга.
 

«Агги в очередной раз меня поразил. Вчера пришел в гости и притащил с собой целый пакет киви. Я, конечно, киви сам люблю и с удовольствием ем, но впервые увидел такое. Агги разрезает фрукт пополам, берет чайную ложку и выскребает содержимое, оставляя одну оболочку.
Агги смотрел фильм и ел киви. Я во все глаза смотрел на Агги. Только после третьего по счету фрукта Агги заметил мое нездоровое внимание и спросил, в чем причина. Я честно признался, что впервые вижу такое издевательство над киви, и он заверил меня, что так в сто раз вкуснее.
Попробовал. Действительно, вкуснее. Намного».

 
Перечитав эту заметку, Такуя почесал нос и призадумался. Потом отложил в сторону дневник и направился на кухню.
В холодильнике обнаружилось всего два киви в пластиковой коробке, и, недолго думая, Такуя вытащил один, покрутил в руках, а потом разрезал ножом пополам.
Только старательно выскребая ложкой последнюю половинку, Такуя опомнился и понял, что съел даже больше, чем планировал. Он сам не мог объяснить, почему есть киви ложкой оказалось приятнее, чем традиционно разрезать на дольки. Но факт оставался фактом – эти два киви были самыми вкусными в жизни Такуи, и он твердо решил купить завтра еще не меньше килограмма.
А Леда, тем временем, в своем дневнике продолжал описывать долгие репетиции, подготовку к первому сборному с другими командами концерту и постоянно говорил об Агги.
 

«Сегодня Агги рассказал мне, кто такой Леда. Точнее, кто такая. И вообще всю легенду рассказал. Я в шоке».

 
После этой заметки Такуя расхохотался в голос. Он прекрасно помнил миф о прекрасной Леде, но когда впервые прочитал псевдоним владельца дневника, как-то не связал красивое имя с древними греками. Однако теперь, когда оказалось, что имя было позаимствовано именно из этой легенды, просто неосознанно, а саму суть истории Леда позабыл, Такуе стало откровенно смешно.
Пожав плечами, он мысленно утешил незадачливого гитариста тем, что наверняка многие не помнят, как поступили с Ледой в легенде, и, быть может, не свяжут его образ с коварным лебедем.
 

«Спросил у Агги, как он умудряется ходить по улице в таких огромных наушниках. Они же реально – на всю голову! Агги пожал плечами, предложил попробовать. Ну, я, конечно, не стал отказываться, но ощущение было, что с такой красотой на голове зиму можно пережить без шапки. Зато ничего не тревожит, идешь себе, погруженный в музыку, и не замечаешь окружающего шума… Но все равно, это не для меня».

 
При этом в заметке, датированной парой дней после, Леда написал:
 

«Сегодня купил здоровые наушники. Даже больше, чем у Агги. Хожу теперь по улицам, как космонавт, и чувствую себя счастливым дураком».

 
Такуя улыбнулся, прочитав это, и подумал о том, что со своим другом, которого встретил в Токио Леда, он определенно нашел общий язык. Так бывает крайне редко, когда у непохожих друг на друга людей – а Такуя почему-то был уверен, что Леда и Агги были диаметральными противоположностями – получается звучать в унисон, понимать с полуслова и делиться маленькими радостями и своими особенностями, которые медленно и неуловимо сближают их, делают роднее.
Группа Леды продолжала кропотливую работу, из заметок Такуя понял, что ребята репетировали каждый день по несколько часов, а сам Леда, судя по всему, перестал даже спать, не находя на это времени.
Зато за труды они были вознаграждены – в конце осени состоялся их первый условный концерт. Условным Леда назвал его сам, потому что сыграли они всего три песни, причем две из них были известными каверами. Но больше в запасе у них ничего и не было, да и ни один клуб не дал бы больше времени никому неизвестной группе.
 

«А самое смешное, что когда наше выступление закончилось, и я вышел в зал, ко мне подошла очень милая девушка, улыбнулась и подарила крохотную шоколадку. Я так удивился, уставился на нее, на шоколадку, то есть, во все глаза, что, кажется, даже не поблагодарил. А девушка, видимо, оказалась стеснительной и скрылась в толпе, так и не представившись.
Но вообще, по-моему, это очень забавно. Первый концерт, а у меня уже есть поклонница, да! Ха, наверное, я буду всегда помнить эту первую шоколадку. Ведь не многие могут похвастаться таким воспоминанием – маленькое угощение от незнакомого человека».

 
Читая об этом эпизоде, не особо значительном, но показавшимся Такуе удивительно милым, он улыбался и искренне радовался за Леду.
 
***
 
О том, где искать владельца дневника, Такуя думал недолго. Естественно, единственным вариантом был всемогущий и всеобъемлющий интернет, в котором, как известно, можно найти что угодно и кого угодно. Впрочем, Такуе был свойственен некоторый скептицизм по части этого вопроса, ведь все же не все люди просиживают в глобальной сети день-деньской, а если и заходят в интернет часто, совсем не факт, что посетят именно те сайты, на которых сидит Такуя.
Но выбора особо не было, потому, раскрыв ноутбук, Такуя попытался отыскать самые посещаемые форумы с объявлениями. Поисковик за секунду выдал ему перечень из нескольких десятков ссылок, и Такуя тяжело вздохнул. Выбрав несколько наиболее популярных, он зарегистрировался, разместил сообщение для Леды, потерявшего дневник в парке в Набари, и оставил номер своего телефона.
Нажимая кнопку «отправить», Такуя чувствовал легкое волнение, а когда его заметка появилась на первом из сайтов, даже с некоторой опаской покосился на свой телефон, будто Леда мог вот так сразу увидеть ее и позвонить. Отчего-то Такуя беспокоился. Каким окажется этот парень в жизни? Как он выглядит? Из его заметок сложно было составить четкий образ, Такуя знал только примерный возраст, и что у Леды были светлые волосы, если, конечно, он снова не перекрасил их. Больше ничего. Но даже не внешность человека, которого, ни разу не видя в глаза, Такуя имел возможность так хорошо узнать, волновала его. Невольно он переживал, будет ли Леда сам по себе таким, каким нарисовало его воображение. А вдруг Такуя обманулся и придумал образ, который и близко не соответствовал действительности?
Рассердившись на себя за эти мысли и излишнюю мнительность, Такуя приказал себе ни о чем не думать и просто ждать звонка.
Однако в этот день Леда не позвонил ему. Как не позвонил и на следующий. И через неделю.
 

«Я даже не знаю, какими словами описать то, что произошло сегодня»,

– так начал новую заметку Леда. По дате Такуя понял, что до нового года оставалось не так уж много, но о праздниках Леда, погруженный в творчество и работу, не думал. –

«После репетиции Агги немного задержался вместе со мной, когда ребята уже ушли, а я все проверял напоследок и выключал. Спросил, почему он ждет, а он…»

 
Далее Леда старательно зачеркнул, почти закрасил написанное, и как Такуя не силился понять, что было рассказано в изначальном варианте, у него ничего не вышло.
 

«…обнял и поцеловал меня. Да. Вот так и было».

 
Непостижимым образом Такуя понял, что после этой фразы, которая, вероятно, далась Леде с трудом, он долго сидел над своим дневником и не писал ничего, чтобы продолжить повествование через какое-то время.
По самому тексту Такуя никак не мог понять этого, но откуда-то точно знал, что именно так все и было. Поступок друга поразил Леду и вызвал в его душе столько противоречивых чувств, что изложить их на бумаге оказалось не так-то просто.
 

«Я попытался вырваться, когда от шока отошел. Но отошел я, когда он уже с минуту целовал меня. По-настоящему вот так целовал. А потом я его оттолкнул, но он словно и не заметил. Даже не думал, что он такой сильный. Черт, черт, черт! Зачем было это делать, зачем все портить?! И как теперь мне это понимать? И что дальше?.. А потом он перестал целовать, но все равно не отпустил, и глядел в глаза, а я не мог смотреть в ответ и отвернулся. И вообще все это было ужасно и кошмарно. А он, кажется, понял, что я думаю по этому поводу, развернулся и ушел. Как теперь быть? Ох ты ж блин… Я даже не заметил, как домой добрался. Вот что теперь делать?!»

 
Из-за одного поцелуя Леда так переживал, так сумбурно, сбивчиво и не похоже на себя самого описывал случившееся, что Такуя, читая об этом, снисходительно покачал головой. Он подумал о том, что где-то на подсознательном уровне Агги нравился Леде ничуть не меньше, чем он сам нравился своему другу. Именно поэтому он так отреагировал на относительно невинный поступок. Ведь будь Леда равнодушен, он просто плечами пожал бы и попросил больше так не делать. Но, видимо, оттого, что Леда увлекся не девушкой, а своим другом, он сам растерялся и запутался. Впрочем, Агги его смятение не остановило.
 

«Весь день промучился, как буду вечером с ним разговаривать, как в глаза стану смотреть. Придумал три сотни вариантов начала разговора на все случаи, как бы он себя не повел, а в итоге, когда пришел и увидел его, прирос к полу и все забыл.
Веду себя, как тупая школьница! Ну вот что за поведение? Надо просто спокойно и четко объяснить Агги больше так не делать, что я ему не девочка…
В общем, я такой весь решительный, но стоило по окончанию работы всем разойтись, как Агги подошел ко мне и повторил все в точности, как вчера. Я даже слова сказать не успел. Только теперь я не отталкивал. Я с ума сошел».

 
Читать последующие заметки было отчасти забавно, но с другой стороны Такуя от души и по-доброму сочувствовал Леде, который пребывал в крайнем смятении от всего происходящего.
Из записок в дневнике Такуя понял, что однополые отношения для Леды были внове, и оттого волновался и беспокоился он так, словно все случившееся между ним и Агги было постыдным. Однако напора его друга хватило на двоих: медленно, но уверенно и очень настойчиво он вторгался в личное пространство Леды, при каждом удобном случае подлавливал его, зажимал в темных углах, зацеловывал и относительно невинно ласкал, а Леда, как он сам выразился, сообщил, что «с ним прощается крыша».
 

«Ну вот и все, доигрались. Почему-то теперь боюсь смотреть на себя в зеркало, хрен его знает, что там увижу. Рассказываю по порядку…
Сегодня вечером ко мне заявился Агги, неожиданно и без приглашения. Я сразу почувствовал неладное, потому решил, что лучшая защита – это нападение, и сообщил, что нам давно пора поговорить. Агги не стал отказываться, говорит, мол, конечно, давай поговорим. А сам улыбается, как довольный кот, и медленно так ко мне приближается.
Сам не знаю, как не потерял дар речи сразу, нашел еще в себе силы потребовать прояснить ситуацию, объяснить, что именно между нами происходит, и куда мы катимся. А он ничего не отвечал, только хитро щурился и подошел совсем вплотную. В его присутствии я вообще теряю способность здраво мыслить. И разговаривать, похоже, тоже. А когда он так близко, то тем более.
Думал, он уже не ответит, просто примется снова тискать меня, как девку какую-то, а он такой берет и заявляет: «А что происходит? Я тебя хочу, и ты меня тоже».
Я только рот и раскрыл. От шока, наверное. А он был рад воспользоваться моим замешательством, прижал к стене… Короче, не могу я это описывать».

 
На этом повествование обрывалось, наверное, Леда искренне планировал не писать дальше. Но, как догадался Такуя, через некоторое время он вернулся к своему дневнику, после того, как успокоился немного. Дальше почерк стал ровнее, а сам Леда уже спокойней и не без некоторой иронии рассказал, чем закончился вечер.
 

«Тут я и сообразил, что действительно хочу его. Хотя бы потому, что стояло у меня не по-детски. То есть, я как бы и раньше ловил себя на этом желании, но старательно пытался о нем не думать. Но в тот момент, когда Агги прижал меня к стене, настало время честно признаться: я хотел своего друга.
Все равно мне было не по себе, я думал о том, что это вообще капец какой-то – трахаться с мужиком, и как теперь быть, если и хочется, и страшно? А Агги, тем временем, доволок меня до футона, начал стаскивать одежду и целовал при этом так, что я на хрен обо всем забывал. Опомнился только когда оказался в коленно-локтевой позе и без одежды. И вот тут меня осенило, что я не просто попал, а круто попал, потому что сам факт того, что я буду трахаться с парнем – ужасен, но то, что я еще и окажусь снизу, вообще не поддается описанию.
Ну, я, конечно, сразу сказал ему, что передумал, и пусть слезает с меня, но он ни фига не послушал и засадил без всяких прелюдий. Думаю, орал я так, что соседи теперь решили: кто-то замочил придурка с гитарой, который всем мешал спать. Все желание, как ветром сдуло, и я понял, что ненавижу Агги. Но его ничего не смущало.
Ладно, это я тоже не могу описывать. Если коротко, он меня трахал, я матерился, ему было хорошо, а потом он сделал хорошо мне, правда, уже языком. Теперь не знаю, как буду смотреть на его губы – в голову и так лезут воспоминания, а при виде этой развратной скотины станет еще хуже, я уверен.
Когда все закончилось, и мы наконец оделись, я от души врезал ему по физиономии и честно предупредил, что это был первый и последний раз. И чтоб он больше ко мне не совался. Но этот засранец, кажется, не поверил: слизывал с губы выступившую кровь и улыбался. Но я все равно выставил его за дверь.
P.S. Жопа болит невыносимо. Я убью его».

 
Читая заметку с описанием событий того вечера, Такуя уже не сдерживаясь смеялся в голос. Когда он впервые взял в руки дневник и подумал о том, что в нем могут оказаться какие-то описания романтических отношений, он и предположить не мог, что все же найдет их, но в такой неожиданной форме. С каждой последующей заметкой Такуя проникался к автору дневника все большей симпатией и думал о том, что должен любым способом найти этого парня и вернуть ему его собственность.
В дальнейших заметках Леда рассказывал о том, как идут дела в группе, как обстояло с работой, и как складывались их отношения с Агги.
С огорчением Такуя понимал, что успешный старт и быстрый подъем в начале пути Леды были самой счастливой частью этой истории, а вот дальше ладилось у него все не так складно. С работой были перебои, и оттого денег хронически не хватало. В группе тоже возникали разногласия, как понимал Такуя, из-за несхожести музыкальных вкусов участников – порой они даже не могли договориться, в каком стиле играют.
И вот только с Агги у Леды все было хорошо. Дальнейшие заметки об их отношениях уже были отнюдь не столь ироничными, и хотя Леда не писал в дневнике ничего душещипательного или трогательного, Такуя чувствовал, какая нежность крылась за его словами, когда он рассказывал об Агги.
 

«Я пристрастился к сигаретам, хотя не так давно зарекался, что никогда не буду этого делать. Но мне нравится сам процесс – курить вместе с Агги. Лежать в постели, смотреть в потолок и выпускать дым, чтобы он тонкими завитками поднимался вверх, смешиваясь и будто даже переплетаясь.
Вчера неожиданно увидел такое, что даже испугался, а Агги, идиот, только и рад надо мной поиздеваться. Лежали мы вот так, и тут я заметил на запястье левой руки Агги здоровый грубый шрам. Я такие видел только в кино, но тут богатого опыта не надо, чтобы догадать – явно штопали вены.
Я вцепился в его руку, спросил, как это произошло, а он драматично закатил глаза и сообщил, что жизнь его не всегда была такой безоблачной и счастливой, как сейчас. Я, значит, проникся, посочувствовал, про себя подумал, до чего же надо было довести человека, что он решил проститься с жизнью? Начал его обнимать, целовать, в итоге дал ему второй раз за вечер, хотя не собирался. А потом!
Перед тем, как уснуть, этот гад заржал и сказал, что пошутил. Он, видите ли, в детстве шел по квартире с чашкой в руках, споткнулся, упал и разбил ее. А осколком действительно вспорол вену. Показывает мне свое запястье и говорит: «Ты что, не видишь, шрам ведь столетней давности!»
Я попытался убить его, но он вцепился в мои руки, прижал к себе и вознамерился так спать. Некоторое время я сопротивлялся, потом плюнул на это дело. Убью его в следующий раз».

 
***
 
- Как найти человека в этом мире, если ничего о нем толком не знаешь? – спросил Такуя, подперев подбородок рукой и задумчиво глядя в темноту за окном.
- Ну… – Юуто немного удивился этому неожиданному вопросу, потому, прежде чем ответить, откусил кусочек пиццы, задумчиво пережевал и поинтересовался. – А что именно ты знаешь?
- Знаю, что он живет в Набари, – невесело усмехнулся Такуя. – Кажется. Если не уехал.
- Да уж, – усмехнулся Юуто. – Такого человека найти очень просто. Ты такой человек, я такой, выйди на улицу – тебе любой подойдет…
- Смеешься, – вздохнул Такуя и перевел взгляд на своего приятеля. – А мне вот действительно очень нужно найти одного замечательного друга. Но я не знаю его имени.
- Что ж это за друг, даже имя которого тебе неизвестно? – одарил его скептическим взглядом Юуто.
- Разве это главное? – пожал плечами Такуя. – Я знаю имя, которым он себя называл, но оно не настоящее. Как бы псевдоним.
В ответ Юуто лишь покачал головой и сообщил:
- Если это все, что тебе известно, найти будет очень непросто. Может, попробовать через каких-то общих знакомых?
- Нет, – отрицательно мотнул головой Такуя. – Не вариант.
Некоторое время они помолчали, и Юуто, который, видимо, не знал, что еще сказать, спросил:
- Это кто-то из твоего театра?
Объяснять ничего не хотелось, потому Такуя просто кивнул, соглашаясь с этим ошибочным предположением.
 

«Наверное, у меня своего рода кризис.
Скоро будет год, как я в Токио, и постепенно приходит понимание, что я нахожусь на той же точке, с которой начал. Впрочем, нет, даже хуже: теперь мне кажется, что я имею даже меньше, чем в день приезда. В прошлом августе у меня было самое главное – вера в себя, а сейчас кажется, что все мои попытки тщетны.
Уже неделю я не могу найти работу, и последние сбережения тают на глазах. Вчера официально мы распустили нашу толком даже не сформировавшуюся группу. А еще мне кажется, что с Агги у нас тоже все идет на спад. Период эйфории прошел, и, похоже, ничего больше не осталось. Провал по всем фронтам.
Все чаще меня посещают мысли, что родители были правы, когда советовали не ввязываться в такую сомнительную авантюру, как эта поездка и попытка создать что-то свое. Им действительно было не понять, для чего все это нужно, когда в Набари меня ждет теплое место на фирме отца, и жить я смогу в родном городе без проблем и забот. Если я решу вернуться, они мне и слова не скажут, уверен. Просто будут очень рады. Но что такое сочувствующие взгляды родителей, за которыми обязательно прочитается «а мы тебе говорили», по сравнению с простым пониманием того, что я проиграл?
С другой стороны, я, конечно, могу остаться в Токио, продолжать бороться, пытаться, с Агги или без, не важно, строить свое будущее, не сдаваться и далее по списку. Но меня очень страшит одна мысль: а что если апофеозом моей музыкальной карьеры, вершиной, которую я в принципе могу покорить в этой жизни, и есть тот самый маленький паршивенький клуб, в котором мы дали несколько наших выступлений? Если это лучшее, что со мной было, и ничего прекрасней уже не светит?
Даже тех, кто достиг невероятных высот, пугает мысль, что вот оно, самое-самое, наивеличайшее достижение, а дальше будет только хуже. Что же говорить тогда обо мне, человеке, не добившемся ровным счетом ничего?..»

 
Это была предпоследняя заметка в дневнике, а еще ей предшествовал целый ряд похожих рассуждений. К лету дела Леды окончательно разладились, о чем он подробно писал в своей тетрадке. Оценивая со стороны, Такуя считал, что это было обычной полосой невзгод, и, быть может, такой оптимистичный человек, как Леда, справился бы со всем этим, если бы вдобавок к неприятностям у него не разладилась личная жизнь.
Леда остро переживал отчуждение и холодность, которые с недавнего времени появились в их отношениях с Агги. Читая дневник, Такуя думал о том, что этой паре с трудом удавалось пережить переход на новый уровень, когда страсть угасает и возможны два варианта развития событий: либо потеря интереса и расставание, либо наоборот – укрепление более надежных неразрывных уз, таких как нежность, доверие, любовь.
Леда никогда не писал о том, что чувствовал к Агги, но это было и ненужно. Он так подробно анализировал свои эмоции, рассказывая, как они вместе проводили время, скрупулезно записывал то, что Агги говорил ему, и что он сам отвечал на это, и для Такуи не составило никакого труда прочитать между строк, насколько сильное и действительно глубокое чувство связывало их двоих.
Такуя до последней заметки в дневнике верил, что они смогут преодолеть разногласия, найдут силы абстрагироваться от прочих проблем, чтобы правильно решить собственную. И тем больше было его разочарование, когда он осилил последнюю, лаконичную и даже какую-то сухую, заметку. Прочитав до конца, Такуя лишь с горечью подумал, насколько ему самому, казалось бы, постороннему человеку стало обидно оттого, что так несправедливо все получилось.
 

«Сегодня мы поговорили с Агги и пришли к выводу, что продолжать отношения больше не стоит. За пятнадцать минут нашего разговора он оприходовал полпачки, но, судя по моему состоянию, я выкурил и того больше.
В общем, я решил вернуться в Набари и сообщил ему об этом. Он пожелал мне счастливого пути. Еще были вялые попытки прояснить, что мы друг для друга значим, но как-то ничего не получилось. Я вот думаю теперь, что нормальное выяснение отношений бывает только тогда, когда одна из сторон – женщина. Почему-то им как-то проще даются важные слова. А вот я ничего так и не сказал.
Ну и ладно. Все равно это было плохой идеей ехать в Токио и затевать весь этот бред с группой, самостоятельностью и так далее. Надо набраться мужества и признать наконец, что я неудачник.
Телефонную карточку я выбросил, чтобы прошлое из Токио меня больше никогда не нашло. Завтра буду дома. Больше никакой музыки, никакого Агги и никакого Леды».

 
За простыми, неэмоциональными словами этой заметки Такуе казалось, что он видит неописуемую печаль. Когда люди скорбят по-настоящему, они не рыдают и не произносят громких монологов. Настоящая боль безмолвна, и, дочитав до конца дневник, эту историю о рождении, воплощении и такой скоропостижной смерти мечты, Такуя почувствовал себя раздавленным и огорченным. Ни одна книга или фильм не производили на него настолько сильного впечатления, быть может, потому что история Леды из Набари была не выдуманной, а настоящей.
И пускай реального трагизма в ней не было, ведь никто не погиб, не спятил и не потерял все, но Такуя неожиданно отметил, что нет ничего горестнее, чем когда люди отказываются от своей цели. И кто знает? Может, они сдаются в тот момент, когда до желаемого остаются считанные шаги?
 
***
 
- Ты какой-то невеселый сегодня, – заметил Юуто, не прекращая крутиться на стуле.
Вечерние посиделки стали для них уже традиционными, и Такуя в последнее время отмечал, что, заболтавшись со своим приятелем, он уходил с работы даже несколько позже, чем положено.
- Да так, думал о всяком, – неопределенно ответил он и потянул через трубочку свой коктейль: сегодня он сделал два стакана, для себя и для Юуто.
- Все ищешь безымянного друга? – вспомнил недавний разговор его приятель, и Такуя вздохнул.
- И это тоже, – кивнул он. – Мой друг наломал дров, и ему надо вправить мозги. Но как это сделать, если я не могу его найти?
- Да уж, дилемма так дилемма, – согласился с ним Юуто. – А что он натворил-то? Ушел от жены и пятерых детей?
- Намного хуже, – усмехнулся Такуя и поболтал трубочкой в стакане. – Он отказался от своей мечты ради спокойствия.
- Это ради карьеры, что ли? – сразу догадался Юуто.
- Почти, – неопределенно ответил Такуя, не желая пускаться в подробные объяснения.
- Ну, знаешь ли… Мечта – это такое… – почему-то невесело усмехнулся Юуто. – Было время, когда я тоже придерживался мнения, что это самое главное, даже давал себе каждое утро установку: делай, что любишь, и в твоей жизни не будет будних дней. Но потом судьба распорядилась по-своему, и вышло так…
Юуто продолжал говорить еще что-то, но Такуя уже не слышал. Раскрыв рот, он во все глаза смотрел на своего приятеля и не верил своим ушам.
Такуя слишком много раз, не менее десятка, читал и перечитывал дневник. И конечно, он не мог забыть фразу, с которой фактически эта печальная история начиналась.
В одну секунду головоломка сложилась в нужную картинку. Ну, конечно! Все было просто и так очевидно, что Такуя с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Юуто, его светловолосый приятель, которого Такуя, работая в пиццерии около года, впервые увидел несколько недель назад, именно тогда, когда закончился дневник Леды. Он вернулся в Набари, начал осваиваться снова и полюбил ходить именно в это кафе. По вечерам он часто гулял в парке и, наверняка, в одну из таких прогулок обронил дневник, не заметив этого в полумраке. А на следующий день совершенно случайно его нашел Такуя.
И что самое удивительное, только теперь Такуя понял, что примерно таким, как Юуто, он и представлял себе Леду – улыбчивым, ярким, красивым, притягивающим к себе взгляды.
- Что?.. – осекся на полуслове Юуто, видимо, заметив, что его уже не слушают.
А Такуя внезапно понял, что даже слова произнести не может, только прошептал еле слышно:
- Леда…
Его приятель изменился в лице, глаза удивленно распахнулись, и на секунду Такуе показалось, что сейчас Юуто отрицательно покачает головой и сообщит, что он обознался. Но этого не произошло. Юуто неуверенно улыбнулся и спросил:
- Откуда ты знаешь?
Вместо слов, которые по необъяснимой причине застряли в горле, Такуя молча потянулся к своему рюкзаку, припрятанному под стойкой, и извлек на свет потертую тетрадку, которую постоянно носил с собой.
В то же мгновение изумление на лице Юуто сменилось настоящим неверием. Во все глаза он смотрел на свой дневник, потом неуверенно протянул руку и провел пальцами по обложке.
- Ничего себе… – прошептал он. – А я думал, что уже не найду никогда…
Взяв дневник в руки и оглядев его, как будто впервые видел, он посмотрел на по-прежнему молчавшего Такую и, как тому показалось, с недоверием спросил:
- Ты читал?
Где-то на самом краю сознания у Такуи мелькнула мысль, что Юуто может рассердиться из-за того, что он сунул нос в его личную жизнь, и, наверное, надо было извиниться. Но вместо этого Такуя наконец задал вопрос, который мучил его уже не первый день:
- Как же так вышло, что ты струсил?
На лице Юуто промелькнуло столько эмоций, что Такуя не смог бы выделить хотя бы одну конкретную, а потом его приятель опустил глаза, безусловно понимая, о чем его спрашивают, и горько усмехнулся:
- Тебя там не было…
- Еще как был, – слабо улыбнулся Такуя, чувствуя, что удивление отступает, и к нему возвращается способность мыслить и говорить. – После того, как прочитал твой дневник, у меня чувство, что я все переживал вместе с тобой.
Если бы на месте Юуто оказался кто-то другой, наверняка, он был бы зол на Такую за то, что тот прочитал чужой дневник, что теперь набрался наглости отдать его и при этом смело смотреть в глаза. Но Такуя хорошо знал человека, который сейчас сидел перед ним: Леда никогда не стал бы злиться из-за подобного и ни за что не сделал бы выводы, не узнав сперва, как обстояли дела.
- Еще по коктейлю? – предложил Юуто, улыбнувшись, и в его глазах промелькнуло какое-то незнакомое Такуе выражение.
- Конечно, – кивнул он. – И, наверное, еще не по одному коктейлю. Мне надо многое тебе рассказать.
…На следующий день Юуто не пришел в пиццерию. Не появился он и через день, и через два. Но Такуя не переживал из-за исчезновения друга: откуда-то он точно знал, что тому нужно побыть наедине с собой, обдумать все, о чем они разговаривали в ту ночь до самого утра.
- Ты должен играть снова, – сказал на прощание Такуя.
- Но ты даже не слышал, как я играю, – возразил Юуто.
- Я слышал, что ты при этом думаешь, – ответил Такуя. – И это намного важнее.
А когда Юуто выходил из кафе, за дверью которого уже занимался рассвет, Такуя добавил:
- И Агги позвони. Я думаю, он ждет.
Его приятель ничего не ответил на это, но глаза отвел, и поспешно вышел на улицу.
Юуто ничего не говорил о своих дальнейших планах и вслух не делал никаких выводов из их беседы. Но к Такуе пришла уверенность, что теперь у истории, о которой он узнал из дневника Леды, будет совсем другой конец.
А еще примерно через неделю, незадолго до закрытия кафе, дверь приоткрылась, пропуская внутрь его друга.
Своим поведением Такуя не показал, что удивился, и впрочем, так оно и было: он точно знал, что прежде чем уехать, Юуто зайдет попрощаться.
- Вот и я, – сообщил он, присаживаясь на свое привычное место, и улыбнулся.
- Привет, – неподдельно обрадовался ему Такуя.
- А я пришел… – начал Юуто.
- …попрощаться, – кивнул Такуя, и его приятель только вопросительно поднял брови, но ничего не сказал.
- Думаю, не стоит объяснять, куда я еду, – улыбаясь немного смущенно, произнес он.
- Не стоит, – кивнул Такуя, включая блендер, чтобы смешать две порции клубничного коктейля.
Юуто молчал, теребил в руках салфетку и, похоже, подбирал нужные слова, а Такуя не торопил его, позволяя собраться с мыслями.
- Чувствую себя придурком, – наконец выдохнул его друг и засмеялся. – То приезжаю, то уезжаю… Как идиот какой-то!
- Как идиот ты был, пока сидел здесь, – резонно заметил Такуя, и теперь они рассмеялись уже вместе.
Но расслабляться своему другу Такуя не позволил.
- Ты Агги уже позвонил? – строго спросил он, а Юуто покачал головой.
- Еще нет, – тихо ответил он.
- А чего тянешь?
Юуто снова потеребил салфетку, а потом поднял на Такую глаза, в глубине которых притаились крохотные сияющие искорки.
- Думаешь, он правда ждет? – вместо ответа спросил он.
- Я уверен в этом, – заявил Такуя. – Уже целый месяц ждет.
Последний вечер в компании друг друга пролетел быстро, Такуя и его приятель засиделись почти до полуночи, а когда прощались уже на улице, Юуто сообщил:
- Я хочу прогуляться перед сном по парку.
- Следи за вещами, – кивнул Такуя, и его друг заговорщицки подмигнул в ответ, как будто тот упомянул какую-то их общую тайну.
- Обязательно, – заверил он и, прежде чем уйти, спросил. – Мы, наверное, еще встретимся когда-нибудь?
- Конечно, – улыбнулся Такуя. – Как же иначе?
 
***
 
Поезд, отправлявшийся из Набари в Токио, набирал скорость, а сидящий у окна парень задумчиво смотрел за стекло. Пейзажи проносились с неимоверной скоростью, но казалось, что он совсем не обращал на них внимания, погруженный в свои мысли.
Однако придавался размышлениям этот пассажир недолго. Через некоторое время он потянулся к своей сумке, достал новенькую красивую тетрадку и простой карандаш.
Раскрыв ее на первой странице и задумчиво прикусив кончик карандаша, он вздохнул, а после вывел первые слова на чистом листе:
 

«Сейчас я в поезде, который направляется из Набари в Токио, и впереди у меня неизвестность и важная цель.
Сегодня начинается новая жизнь, в которой мне понадобится такое же новое имя. Отныне меня будут звать Джури. Не помню, где услышал, но звучит красиво, потому будет так.
В ближайшем будущем я планирую поступить в университет на театральный факультет, а заодно устроиться в какой-нибудь любительский театр.
Один мой друг, о котором я обязательно расскажу позже, как-то заявил мне, что если не попробуешь, никогда не узнаешь, есть ли у тебя талант. А еще он любит повторять, что если делать то, что нравится, в жизни никогда не будет будних дней. Думаю, пришло время проверить, так ли это…»

—

- Где ты была эти три дня? – громкая пощечина по бледной щеке, сопровождаемая тихим женским всхлипом. – Я у тебя спрашиваю, шлюха долбанная! Отвечай! – выпалил мужчина посаженным сигаретами голосом. – Наверное, работала, как заводная, а потом скажешь мне, что у тебя были месячные, ты лежала дома, пила клюквенный сок и прочую хуйню, да? – прохрипел он, присев на диван.

Девушка стояла на холодном полу, низко опустив голову. Прошлое некоторое время, но она не издала ни звука. А разъяренный сутенер тем временем заключал договор по телефону, допивая очередной бокал красного вина.

Бросив трубку, он презрительно посмотрел на нее:
- Чего так одета богато? – саркастически выдавил он, ибо привык видеть откровенные наряды, а не ту закрывающую «нужные части» тела дрянь, что обволакивала хрупкое тело девушки. – И почему босая? Хочешь, чтобы я тебя пожалел? А вот хрен тебе, сучка неблагодарная! – он поднялся с дивана, схватив девушку за ее волнистые рыжие волосы и покрывая ее изнеможенное тело очередными ударами, которые вскоре превратятся в опухшие синяки. В ответ на эти леденящие душу удары, она лишь покусывала алые губы, что почти всегда бывали опухшими.

Мужчина поставил ее на колени, крепко накрепко хватив ее за нижнюю челюсть. Он заглянул в ее необычайно глубокие глаза с оттенком бирюзы, а она даже не отвела взгляда. Ее прекрасные очи пронзали его своей выразительностью. Он был очарован ею, но не мог поступать иначе.

- Красивая. А куда ты тратишь свою красоту, рыжая бестия. Потаскуха. Шлюха. И больше ничего, кроме сплошной грязи. Да еще обманываешь меня. Сама ведь пришла ко мне на работу, сама захотела стать проституткой. А на хрена! – он больше не мог держать свои эмоции внутри.

Он понимал, что поступает, как подобает сутенеру. Но почему он чувствовал себя так хреново?
Отбросив лишние мысли, он возвысил свою тяжелую руку над щекой девушки…

Все верно, мои дорогие,
должна была последовать громкая прегромкая пощечина…
но ее не последовало.
О нет, только не из-за того, что наш озлобленный сутенер пожалел ее и решил отпустить. Он, поверьте мне на слово, тот еще подонок.

Просто в комнату умеренными и негромкими шагами вошел молодой человек. Невысокого, можно сказать среднего роста, с осветленными, гладко уложенными волосами, полными губами оттенка финика, полных губ в мире проституции предостаточно, но красивых полных губ, согласитесь, не так то много; светлой бархатной кожей, натянутой на крупноватые для японца кости; вдобавок легкая кривизна ног и непропорциональность тела придавали ему сочный оттенок гайджина, все правильно, иностранца; брови длинные, хмурые, а нос, как мне кажется, не совсем удался – с тонкой переносицей и большими ноздрями. Однако у кого нет недостатков, мои хорошие. А достоинств…

Его голос был довольно низок, обладающий каким-то гипнотическим свойством… вы слушаете его, и вам так спокойно на душе…знакомо это ощущение?

Ну и, конечно же, надо бы описать глаза, а они у него темные, глубокие… невероятно красивые, с возбуждающим кровь привкусом строгости и равнодушия. С первого взгляда вы подумаете, что он грубиян и подонок, но если вы увидите, как он плачет… просто невероятно. Но лучше вам не видеть этого, вы же не хотите грустить? Я прав?

Звать его Булли. Не бойтесь, это всего лишь незамысловатое прозвище, которое ему дали в мире продажи «чистого» секса.
- Остановись, Ренди. Хватит на сегодня побоев, – сказал он, подойдя к стоявшему над девушкой мужчине.
Ренди раздраженно фыркнул:
- Советую тебе покинуть мой кабинет, Булли. Я еще не закончил беседу с этой потаскухой.

Новоприбывший недовольно посмотрел на него:
- И ты называешь это беседой?
- Слушай, я тебя предупреждал. Уходи или я продолжу свой разговор при тебе, – сказав это он, толкнул девушку за плечи на пол.
Булли тут же потянул Ренди назад:
- Брат, перестань уже, – наконец закричал он, заглянув в ледяные глаза Ренди.

И только тогда тот остановился. Брат, сколько родства и силы в этом слове. Называя кого-то братом, даже если он тебе ненастоящий брат, ты делаешь его частичкой себя и несешь ответственность перед ним. Но Ренди и Булли были кровными братьями. Однако насколько было далеко их духовное родство. Как и, впрочем, бывает со многими братьями и сестрами. Жаль.

- На этот раз. Только на этот раз, слышишь меня. И чтобы я тебя больше здесь не видел, Бул, – отрезал мужчина, посмотрев на них вспыхнувшими от гнева глазами, после чего покинул роскошный кабинет.

Светловолосый парень некоторое время стоял над лежавшей на полу девушкой, затем приблизился к дивану и присел. Закурив толстую сигару, но тут же потушил ее с кислым выражением лица. Почему-то сегодня она не показалась ему столь желанной.
С не читаемым выражением лица он перевел взгляд на рыжеволосую диву.
- Ну, и как долго ты собиралась его изводить? – спросил он глядя на нее. Девушка не подняла взгляда. – Он тебя может и убить так. Тебя долго не было. Куда ты пропала? Почему молчишь?
- Какая тебе разница! – разъяренно зашипела девушка.

Первое, что мы от нее услышали, ну помимо всхлипов и тяжелого дыхания.

- Какая разница? – возмущенно переспросил он. – Ты спрашиваешь, какая разница?! Ты завалила сделку, подставила меня, подставила Ренди? Как ты это объяснишь! Ты можешь мне ответить, Саша?

После этих слов девушка медленно приподняла голову и повернула ее в сторону Булли, глядя на него мертвым взглядом.
- Нет, не могу, – все что она могла выжить из себя на тот момент.

Вы даже не представляете, насколько зловеще выглядела эта картина: необычайно красивое нежное создание, выросшее в атмосфере заботы и тепла, лежит, нет, скорее распласталось на холодном деревянном полу, с посиневшими от побоев телом; его огненные влажные локоны сползают на лицо, а изумрудные глаза глядят прямо на вас.

- Нет, ты можешь. Всему есть объяснение, Саша. Всему. И твоему поступку тоже, – медленно проговорил Булли.

Измученная девушка опустила голову на пол, и собрав ноги и опираясь на маленькие ладони, не спеша вытянулась по весь свой небольшой рост. Несколько минут она просто смотрела на своего сутенера. Верно, Булли тоже сутенер, как и его брат Ренди, как и все они…

- Ну, что будем делать, родная? – спросил он не глядя ей в глаза. – Как ты предлагаешь вернуть долг?
Саша медленно опустила веки, глубоко вдохнув, заполняя весь объем легких. Её необычайно пышная грудь приподнималась по мере того, как она снова и снова вдыхала воздух.
- Я не знаю, – выдохнула она тихим и уставшим голосом.
Булли разочарованно посмотрел на нее.
- Зачем убежала?
В ответ молчание.
- Денег хотела?
Молчание.
- Отдыха захотелось?
И снова молчание.

Булли поднялся с дивана, равняясь с Сашей.
- Счастья хотела.
Саша удивленно посмотрела на него.
- Любви хотела.
Она нервно сдвинула брови.
- Свободы желала, – наконец сказал Булли.
После этих слов Саша разревелась, упав на пол прямо у ног Булли.

У него сердце было готово упасть, но он не показывал этого.
- Расскажи что произошло, – как можно холоднее сказал он Саше.

И она рассказала.
Она все ему рассказала.
—
—
Новый день, хотя скорее ночь, началась довольно неплохо.
Столько заказов, клиентов, азарта в публичном доме.

Да и «товар» был сегодня в духе. Весь в блеске и дешевом гламуре, с сияющим лицом и легкой кокетливостью.

Однако все мы знаем, что «товар» ненавидел их всех; был готов растерзать то мясо, что терзало его тело каждый, простите, по несколько раз в день, не давая передохнуть и отдышаться, требуя усердной работы и больше энтузиазма. Но откуда, спрашивается, он мог дать клиенту то, чего сам не получал в жизни. По крайней мере, в мире проституции.

Хотя, нам ли судить.
Виноваты обе стороны.
А порой та сторона, что больше страдает.

Булли ходил по залу, хмуро разглядывая своих клиентов, после чего его передернуло. Хотя это происходило почти каждый день при того, как грубые лапы клиентов жадно хватались за молодую свежую плоть «товара».
Эти совсем юные и красивые девушки и парни были похожи на прекрасных фарфоровых кукол, попавших в замок Карабаса.

Понимаю, что нехорошо смешивать русские мультфильмы с японским криминалом… Но ничего не могу с этим поделать. Надо рождать новый жанр. Ладно, я согласен с вами, он уже давно создан, надо лишь развивать его.

Желая подальше убежать от этого места, где осуществляется сказка «Красавица и Чудовище», в прямом ее значении, не углубляясь, конечно, в сюжет данной истории, Булли вышел на улицу.

Стояла прекрасная летняя ночь, и небо уже осыпалось множеством сверкающих звезд, свежий ветерок ласкал кожу ну и тому подобное…
Молодой сутенер стоял на крыльце своего здания, глядя на огоньки ночного Токио и вслушиваясь в шум, издаваемый машинами и людьми, что бродили по улицам.
Прошел какой-то неизвестный мне промежуток времени, как к общежитию, что находилось неподалеку от публичного дома, подъехала машина, дверца которой резко распахнулась, и из нее, в буквальном смысле, вывалился человек. Не успел он и встать на ноги, как его рюкзак с вещами отправился на тротуар вслед за ним, после чего машина потерялась из виду.
Парень недовольно фыркнул и, собрав свои вещи, зашагал по тротуару.

Его темная фигурка, топающая вдоль дороги небрежной походкой, сразу же привлекла к себе внимание Булли. Он точно понял ситуацию, в которой оказался выброшенный из машины незнакомец. И ему сделалось печально.
- «Неудачная попытка», – вздохнув, пробубнил он себе под нос.

После этих слов, сутенер перевел взгляд на ночное небо этого порочного и грязного города, который кажется нам с вами «Центром Вселенной». Однако, у всех на это свои взгляды.

- Чего задумался? – послышался хриплый голос позади.

«Ренди, ты как всегда вов…» – Решил освежиться, – раздраженно ответил блондин, продолжая разглядывать созвездия.

Криво улыбнувшись, Ренди зажег сигару.
- Мог бы просто сказать, что тебя тошнит. Тебя всегда от них тошнило. Не понимаю, зачем ты все это терпишь, если ненавидишь свою работу, – словно сам себе сказал он.
- Потому что ему обещал, ты разве не знаешь? – ответил Булли, повернувшись к брату. – Обещал, что сделаю наш притон самым лучшим в Токио…
- И ты добился этого, – продолжил Ренди с серьезным выражением лица.
- Нет. Мы добились этого, – поправил Булли.
- Но спокойствия это тебе не дало, верно? Ты все еще чувствуешь свою вину перед отцом.
- Нет.
- Булли, перестань уже крутиться вокруг прошлого. 5 зим минуло с тех пор.
- Все. Прекрати. Не хочу больше твоей терапии.
- Ладно, – согласился Ренди, наклонив голову в сторону, но тут же вернув ее в изначальное положение, когда мимо них угрюмо прошелся тот самый парень, привлекший внимание Була.
Он мельком взглянул на господ, продолжая идти по тротуару.
Булли успел разглядеть его губы в профиле. Необычная форма бантиком, аккуратная и искусно сотворенная природой.
Оставшиеся детали скрывались за черным капюшоном и длинной челкой. Вдобавок ко всему было темно. Но вполне можно сказать, что это подросток.

Ренди тут же сделал несколько шагов вперед, чтобы хорошенько разглядеть прохожего. Удивленное выражение лица сменилось ухмылкой.
- Ты смотри, – растянуто проговорил он. – Кажется, я понимаю в чем дело. А Бул? Ты понял о чем я? Неудачная попытка! – победным тоном заявил Ренди, глядя вслед парню. – Он топает как беременный пингвин…
- Да заткнись уже, пингвин – выпалил блондин, толкнув брата в плечо.
- Я выражение такое придумал для «таких», – оправдался Ренди. – Хм, жаль парнишку. Будь он в нашем притоне, с ним бы не случилось такое, особенно в первый день.

Он сделал очередную затяжку, и его вдруг осенило:
- Слушай, а что если его возьмем к себе? Как раз на место Эндрю.
- О нет. Ни за что, – отрезал Булли. – И к тому же, откуда тебе знать, что он будущий проститут?
- У меня на это глаз меткий. Да и сам ты все прекрасно видишь. А что, если он не может оплатить свое обучение и ему нужны деньги? Неужели ты откажешь милому парню в помощи.
- Я сказал нет. Он и без нашей помощи обойдется, – он направился к двери. – И не вздумай его приводить, я тебя знаю.
—
- Спасибо, господин Булли. Мне нравятся ваши девочки, – сладко пропел клиент, погладив колено одной из красавиц, после чего перевел взгляд на другую часть комнаты. – А мальчики у вас какие. Можно мне двоих сразу? – он облизнулся. – Нет, троих.

- Зачем же вам столько парней, Амиро кун? – без особого интереса спросил Булли. – Ну, берите сколько душа пожелает. Не мне с ними развлекаться.
- Что-то вы сегодня не в духе, Булли, – нахмурился Амиро, – день не выдался?
- Типа того, – пробормотал он, направляясь в свой кабинет. – Щики, предоставь комнату Амиро сану и выбери троих Аполлонов.
Девушка в понимании кивнула, после чего направилась к Амиро.

Распахнув пиджак, сутенер улегся на диване, крепко зажмурив глаза. Когда в последний раз он спал?

Мир сейчас не имеет никакого смысла для Булли.
Кощунство.
Ему всего двадцать пять, а смысла уже нет.
Зачем же вы так рано стареете?
Хотя, по сути, люди никогда не вырастают.

Он крепко зажмурил глаза, хм, я вроде уже писал это раннее. Ладно, повторюсь еще разок.
И…
Мрак. Ничего нет. Понятное дело, что, закрыв глаза, люди ничего не видят, но я не о том.
Нет спокойствия и чувства защищенности. К примеру, некоторые умудряются видеть цвета, а кто-то просто представляет свои мечты или же воспоминания. Но, почему-то наш сутенер оказался настолько угнетенный, что даже забыл как надо мечтать.

- Надо бы мне успокоиться, – очень тихо сказал он самому себе и, приложив руку к груди, сделал глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдо…

Громкий стук в дверь прервал его терапию успокоения, и не дождавшись разрешения, в кабинет ввалился Ренди.
- Дебил, – сказал он, глядя на то, как Булли распластался на диване, приложив руку к сердцу.
Блондин тут же поднялся с дивана, хмуро глядя на брата.
- Чего пришел? Иди обслуживать гостей.
Ренди покачал головой.
- Это не входит в мои обязанности, братишка. Я пришел к тебе не один.
Булли удивленно посмотрел на темноволосого сутенера.
Извиняюсь, я забыл сказать, что Ренди брюнет.

- Что? Откуда новый «товар»? – спросил Булли, глядя на Ренди с не читаемым выражением лица.
- Погоди, я его приведу, – ответил брюнет, после чего, раскачивая бедрами, подошел к двери.
Повернув ручку, он впустил в комнату гостя.
- Вот и «товар», – заявил Ренди.
Булли сердито посмотрел на брата.
- Какого черта, – все, что смог выдавил сутенер.
Перед ним стоял тот самый мальчишка с пухлыми губками.
Извиняюсь за банальность. И его лицо так же скрывалось за капюшоном.
- Не чеши мне, что велел не приводить его сюда, – попросил брюнет, глядя на Булли, после чего резко повернул голову к парню. – Но он сам пришел.
Блондин удивленно вскинул бровями.
- Да- да, Булка. Как говорится, если гора не идет к Магомеду, Магомед пойдет к горе, – пропел Ренди, обойдя гостя. – И вот моя гора сама пришла ко мне.

Длительная пауза.

- Хватит сказки рассказывать, – возмутился Бул. – Я знаю, что это …
- Я сам пришел, – прервал его мягкий голос, тут же вызвав к себе внимание сутенера. – Когда я заворачивал за угол, услышал от прохожих, что это публичный дом. Поэтому, развернулся и пошел обратно. У крыльца стоял, – он посмотрел на внимательно слушавшего его брюнета.
- Ренди. Называй меня Ренди, – велел ему сутенер.
- У крыльца стоял Ренди. Я попросил его взять меня к вам. Вот, теперь я здесь, – закончил гость.

Булли продолжал сидеть на диване, глядя на них с задумчивым выражением лица.
- Как тебя называть? – спросил он наконец.
- Койю, – тут же отозвался он.
- Сколько лет?
- Семнадцать.
- Кем работаешь?
Койю задумался.
- Я никем не работаю. Вообще-то я должен учиться, но…
- Не хватает денег, – продолжил Булли.
- Да их, в принципе, и нет, – грустно ответил парень.
Булли насторожился.
- А где твои родители?
- Умерли.
- А опе…
- Я сбежал из дома своего дяди, – закончил Койю.
Сутенер нахмурился. Ведь должна быть веская причина, раз Койю сбежал из дома.
Булли откинулся на спинку дивана, глядя на парня.
- Нет.
Койю удивленно посмотрел на мужчину.
- Что нет? – спросил он.
- Я не беру тебя на работу. Дети мне здесь не нужны.
- Но… мне через три дня будет восемнадцать, – отчаянно заявил Койю.
- Найди себе другое занятие.
- Но мне нечем заняться.
- Ошибаешься, – сказал Булли. – В мире множество способов заработать.
- Но…
- И этот способ далеко не самый лучший. Я не знаю… Стой на прилавке. Продавай картины. Возвращайся домой. Но, нечего плести паутину в мире проституции и собирать грязь, – громко заявил Булли.
- Домой? Чтобы добрый и заботливый дядя снова заставил меня делать ему минет? – зарычал Койю.

Пауза. Вот в чем дело. А догадаться то было не так уж и сложно.

- Это делать тебя и здесь заставят, – спокойно ответил Булли.
- Но, мне за это будут платить.
- А что, содержать тебя, одевать, обувать – не награда за твои услуги дяде? – спросил блондин.
- Государство оплачивает ему расходы на меня.

Ренди раздраженно ходил по комнате, посвистывая какую-то мелодию.
- Э, бро. Какая тебе разница, зачем ему это надо? С каких пор ты стал расспрашивать товар?
- Потому что вижу, что ему нет необходимости этим заниматься. Ты просто хочешь легких денег. Ищешь легких путей, – выпалил Булли, глядя на Койю.
- Разве вы не делаете то же самое? – спросил парень.

- А вот это тебе необязательно было спрашивать, – ответил блондин.
- Но почему я не могу работать проститутом? Разве тебе не все равно?

Булли тяжело вздохнул. Тяжело принимать такие решения, верно? Вроде бы и хлопца жаль, и с какой-то стороны все равно.
- Ладно. Но я не могу тебя принять, пока мы не проверим твою «годность», – сказал Булли. – У меня работают истинные мастера по доставлению удовольствия. Настоящие красавцы. И ты должен войти в их ряды. Не справишься – не будешь пить вина. Я это о том, что сразу вылетишь отсюда.
Мне негодный товар не нужен.

- Сними капюшон, – приказал Ренди, присев на диван возле Булли.

Парень робко потянулся к голове, скинув черную ткань.
Перед ними открылся взор истинного Эроса. Светлая кожа оттенка слоновой кости, живописно вырезанная форма янтарных глаз, тонкие брови, красивые скулы, длинные шелковистые волосы цвета грецкого ореха. Про губы я уже упоминал. Нежные, персикового цвета.

Только не набрасывайтесь на меня за то, как это все нереально. Ведь за капюшоном все равно должно было лицо виднеться. Просто я забыл упомянуть о том, что в комнате Булли был выключен свет и горела лишь одна ночная лампа в дальнем углу. И еще, Ренди навел на него яркий фонарь. И потому мы увидели прекрасную физиономию Койю.

Два сутенера глядели не него, приоткрыв рты.
- Лицом ты удался, – заявил Ренди. – Остается проверить самое главное.
- Мне, что, раздеться? – невозмутимо спросил Койю.
Ренди сузил взгляд.
- Нет, сынок. Тебе, конечно, придется раздеться. Но не передо мною.

Ренди нервно засмеялся, отчего Булли сделался еще более хмурым.
- Перед кем тогда? – в недоумении спросил Койю.
- Перед ним, – ответил брюнет, кивая в сторону Була. – И не только раздеться. Ты должен переспать с ним.

У Койю округлились глаза.
- Переспать с сутенером?
- Я не буду торговать тобою, пока не увижу тебя в деле, – спокойно ответил Булли. – Ну, что, уже страшно стало?! Может, все-таки откажешься, пока не поздно…
- Нет. Я готов, – Койю выпрямился на месте, уверенно глядя на мужчину.
Ренди снисходительно посмотрел на Койю.

- Ну, что, Булли? Уговорил тебя товар… Так, надо позвать Масато, – пропел Ренди, приблизившись к телефону, что стоял на столе.
- А кто этот Масато? – насторожился парень.
- Как кто, врач нашего притона, – ответил светловолосый сутенер, распластавшись на диване. – Я не хочу подхватить какую-нибудь дрянь. Проверим тебя на чистоту. Не забывай, что это самый крутой притон в Токио и проститутки здесь поголовно чисты.
- Чистые проститутки… как бы это смешно не звучало, но это так, – заметил Ренди. – Так, сейчас придет Маса, так что, готовимся.
- Я чист, – тихо сказал Койю.
- Сомневаюсь, – начал Булли. – Я видел, как тебя выкинули из машины. А это может означать, что…
- Тебя поимели и выкинули, не заплатив ни гроша, – продолжил Ренди.

Койю не знал, что ответить. Вообще-то, это правда. Его обманули. Обещали хорошенько отблагодарить, но он и предположить не мог, что именно таким образом. Благо, в этот раз, в его первый раз, он был активом.

- Я был в роли актива, и мы использовали презервативы, так что все должно быть нормально, – уверил Койю.
- О Боже, какая прелесть, – саркастически пропел Ренди. – А теперь посмотрим, как обстоят дела на самом деле.

В комнату вошел довольно таки высокий парень, с суровым выражением лица, острыми скулами и светлыми глазами. Поправив свои каштановые локоны, Масато приблизился к ним. В его руках был огромный чемодан с необходимыми вещами.
- Здравствуйте, Ренди, – поздоровался он, после чего посмотрел на его брата. – Булли.
Его голос был тихий, а речь слегка ленива.

- Вот наш пациент. Хорошенько проверь его. Ведь ты знаешь, что его испробует господин Бул, – предупредил Ренди.
Масато хмуро посмотрел на них.
Сутенеры кивнули, после чего покинули комнату.
Не прошло и пятнадцати минут, как дверь кабинета распахнулась.
Масато подозвал братьев.
- Ну, что? – спросил Ренди.
Врач молчал некоторое время, как всегда хмуро поглядывая на них. Собрав все свои вещи, он направился к выходу.
- Из него выйдет отличная проститутка, – сказал он напоследок.
- Ну, что же. Тогда я испаряюсь. Будь умничкой и понравься Булу, – заявил Ренди, чуть ли не сияя от радости. – И да, Койю, тебе надо придумать новое имя. Чтобы оно вызывало возбуждение от одних только букв. Ну, все. Бай- бай. Не шумите слишком громко.
—
Койю сидел на диване, свесив голову вниз.
На душе полное безразличие.
Он сам не понимал, зачем ему это все.
Просто хотелось заполнить ту пустоту, что не давала покоя каждый день, каждую минуту, не зависимо от того, что он делал. Ему хотелось хоть что-то изменить в своей жизни. Через три дня ему исполнится восемнадцать лет, и он прекрасно понимал, что дядя все равно бы его выгнал из дому, потому что Койю больше не будет приносить ему прибыль. Придерживаться принципа «лучше самому прыгнуть за борт, чем ждать, пока тебя оттуда выкинут», быть может, поймут не все. Самое главное, что Койю это понимал и пользовался этим.

Что он увидел за эти восемнадцать лет? Мало чего хорошо. На самом деле, его родители отдали его в приют, когда ему было всего десять дней от роду, но сам он утверждает, что они погибли.
Ведь, это правда. Они умерли для Койю в тот самый день, когда бросили его.

Была поздняя осень. Шел сильный дождь и небо заслонили хмурые тучи. Холодный ветер срывал листья с деревьев, оглушая все вокруг. Не самое хорошее время для прогулок.

Однако у порога небольшого приюта стоял молодой человек с младенцем на руках. Мужчина ерзал на месте, оглядываясь по сторонам с тревожным выражением лица. Он громко постучал в дверь, после чего приоткрыл угол конверта и в последний раз взглянул на лицо крохотного ребенка, закутанного в белую тканью. Малыш не спал. Кажется, он чувствовал, что его ожидает что-то нехорошее, и потому смотрел на молодого человека испуганными глазками, что цвета миндаля.

Невинные, чистые, бездонные.

Мужчина не мог оторвать глаз от малыша. С его мокрых прядей темного цвета капнуло несколько капель дождя, что попали прямо на лицо младенца, превратившись, словно в его собственные слезы.
Дверь приюта резко распахнулась, и случилось то, чего больше всего боялось дитя:

Лишиться любви и опеки тех, что подарили ему жизнь.

Молодому человеку, о котором чуть ранее шла речь, поручили доставить ребенка, то есть своего младшего сводного брата.

А имя, подаренное малышу воспитателем приюта, навсегда оставит след того самого осеннего дождливого дня.

Когда природа погибает, уступая место белоснежной зиме.
- Поднимайся, пора приступать, – приказал сутенер.
Койю не спеша приподнял голову.
- А где? – осторожно спросил подросток. По сути, ему было все равно. Шлюха не должна давать лишних вопросов.
Хотя, переспать с сутенером – весьма любопытная вещь. Не то, чтобы ему было противно. Нет. Да и Булли вполне симпатичный человек. У Койю не было ограничений в выборе партнеров, но чаще всего ему попадались девушки, а если парни, то он был в роли актива. И кажется, сегодня настал тот день, когда ему придется ощутить вкус участи пассива.
Почему он прежде им никогда не был? Как я понял, недоверие.
Койю не мог впустить кого-то в свой храм, пока не доверится этому человеку. А это может означать одно – он так и не встретил такого человека. Да ладно, ему всего семнадцать.

Черт, как я могу писать обо всем этом, если сам прежде не занимался сексом? Если честно, не знаю. Но это не значит, что я не ощутил сладость оргазма, верно? Вы все правильно поняли, чего греха таить. Описать эту постельную сцену весьма не просто. И я прошу у вас прощения за это. Давайте я просто расскажу как это произошло и максимально постараюсь передать то, что ощутили наши мальчики?

- В одной из комнат. После того, как я тебя проверю, быть может, выделю твоей персоне отдельную комнату, – ответил Бул.
Койю кивнул, после чего они вышли из кабинета, направляясь к лестнице.

Когда они поднялись на второй этаж, Койю заметил прекраснейшую девушку, возле которой стояла взрослая женщина и нежно поглаживала ее за рыжие кудри. Девушка мило улыбалась, хотя было заметно, что ей противна та дама, что заказала ее.
Когда на этаж вслед за Койю поднялся Булли, девушка словно застыла на месте. Она смотрела на своего сутенера, не отрывая глаз, как будто бы ища спасение. Булли краем глаз взглянул на нее, после чего продолжил подниматься по лестнице. Койю посмотрел на нее, и опустив голову, последовал за мужчиной.

- У вас все девушки такие? – громко спросил Койю, усаживаясь на диван.
- Какие такие? – переспросил Булли.
Койю задумался.
- Ну, не знаю, как дети что ли… С трудом верится, что она проститутка.

Булли печально вздохнул.
- Нет. Только Саша, – он снял пиджак. – Этим она и цепляет. Сколько не порть ее, а она все как весенний цветок.
- Или это всё не ее, – заметил Койю.
- Это и не твое тоже, – выпалил Булли, презрительно глядя на подростка. – Я и ее уговаривал, а она все стояла на своем. Теперь и пожимает плоды своего упрямства. Ты видел, как она на меня смотрела? – Койю кивнул. – Так вот, если ты посмеешь так же на меня посмотреть, сразу выкину, – закончил сутенер, после чего скрылся в ванной.
Что за черт? Почему Булли так волнует судьбы других людей?
«Быть сутенером тоже не твое», – вздохнув, подумал Койю.

Послышался скрип двери, и Булли вышел из ванной. Но, почему-то он был в своей прежней одежде.
- Марш подмываться, – приказал он подростку, – и смотри, хорошенько прочисти зубы, ногти, своего дружка и анус… и вообще все тело.

Нервно кивнув, подросток пулей влетел в ванную, не понимая, что делает.
- Ты полотенце не взял, – послышалось за дверью.

Тихо улыбнувшись, Койю растеряно вышел из комнаты и захватил белоснежную ткань.
«Интересно, как же это произойдет?» – между делом подумал Койю, – «буду ли я бояться или это будет так же, как с другими…»
Выключив кран, он вылез из душа и принялся вытирать тело.
Холодно.
Высушив волосы, Койю взглянул на свое отражение в зеркале.
«Способен ли я на нечто большее?» – спросил он себя, глядя на прекрасное лицо, точнее, на его отражение. Нечто горькое сильно ударило его в грудь.
- Нет, – прошептал он, отвернувшись от зеркала. – Я способен только на самое примитивное.

Не желая надевать то же белье, он решил пойти с обмотанным вокруг бедер полотенцем. Когда парень вошел в комнату, Булли сидел на кровати со скучающим видом. Койю тут же заметил на тумбочке все необходимые вещи: влажные салфетки, целая стопка презервативов, огромная банка с лубрикантом, и кто его знает, что еще лежит в этой тумбочке.

- Одевайся, – приказал Булли.
Койю приподнял бровь.
- Зачем одеваться, ведь…
- Хочу посмотреть, как ты раздеваешь и раздеваешься, – пояснил сутенер. – Это тоже надо уметь.
Подросток скорчил лицо.
- А можно хотя бы нижнее белье не …
- Одевайся, – раздраженно приказал Бул. – Ты слишком самовольный, а я этого не люблю.
- Понял.

Одевшись, Койю вернулся к кровати.
Булли осмотрел его с ног до головы, после чего перенес вес на другую ладонь.
- Приступай.
Койю неуверенно начал мешкать, подергивая то кофту, то штаны.
Сутенер скорчил мину.
- Так не пойдет. Ты не должен робеть. В данный момент, я твой сексуальный партнер, а не сутенер. И ты должен доставить мне как можно больше удовольствия.

Койю кивнул в понимании, и сделал глубокий вдох.
Плавным движением он стянул с себя облегающую кофту черного цвета, и томно поглядывая на сутенера, приблизился к нему, одарив мимолетным поцелуем, – вступление.

Задержавшись на глазах Булли, Койю вновь прикоснулся к его губам. Однако в этот раз поцелуй был неторопливым и более уверенным. Булли сделался более спокойным, расслабленным, и Койю понял, что это был некий сигнал на дальнейшие действия. Он повалил сутенера на кровать, и вцепился в его шею, засасывая каждый участок кожи, отчего дыхание Булли сделалось неровным. Не отрывая губ от шеи блондина, Койю скользнул под его рубашку и принялся поглаживать его пах.
После этого он стянул с него пиджак и рубашку, и налюбовавшись его торсом, неожиданно прильнул к левому соску, хаотично двигая языком по горошине. Булли тихо застонал, запустив руку во влажные локоны Койю. У подростка полегчало на душе от подобного рода одобрения сутенера, и с еле заметной хмылой, он скользнул к самому горячему участку тела Булли, потирая темную ткань брюк. Финиковые губы сутенера тут же распахнулись от нахлынувшей приятности. Койю был прямым свидетелем того, как твердеет причинное место Булли. Настало время обнажить своего героя.

Неторопливо сминая перед брюк сутенера, он быстро расстегнул ширинку и стянул штаны, которые были барьером и заточением для его эрекции. Теперь Булли остался в одних трусах и носках. Приятнейшее зрелище. И это только начало.
Койю поцеловал все еще спрятанный за черной тканью орган блондина, и отбросив носки, принялся массажировать его ступни. Зная, что это вконец возбудит Булли, он обхватил губами большой палец ноги, игриво посасывая его и поглаживая внутреннюю сторону бедер сутенера, отчего тот прогнулся в спине. Койю провел своим влажным языком по всей правой части тела блондина, начиная от ноги и заканчивая плечом, после чего вовлек его в страстный поцелуй, который сопровождался ярым сплетением горячих языков. Пока осуществлялась эта забавная игра, Койю тем временем плавно терся бедрами об эрекцию Булли. Когда это им это уже наскучило, Койю резко повернул блондина на живот и стянул с него нижнее белье. Роскошная цепочка, нет, целый архипелаг мышц сутенера предстал его взору. Он уверенно прошелся рукой по широкой спине, помассировал плечи, уместил ладони на его ягодицах и мягкими, но возбуждающими движениями сминал упругую плоть.

Булли был так удивлен. Если честно, ему впервые массируют ягодицы, посасывают пальцы ног… да и вообще, откуда такому малышу, как Койю иметь такую испещренную фантазию? И многие действия подростка выдавали его тесные связи с женщинами.
Посмотрим, на что еще способен этот парень. Булли уже хотел сказать Койю, что уже достаточно возбужден…
Но, внезапно, кое-что очень влажное и вместе с тем приятное заставило его охнуть.
С отчаянным выражением лица он обернулся, чтобы увидеть свои раздвинутые в разные стороны ягодицы, и как мокрый язык Койю ласкает его анус.
- Анилингус?! – почти удивленно выкрикнул сутенер.
И в этот момент Булли увидел глаза Койю.
Подросток невозмутимо смотрел на него, не останавливая плавные движения языка. Это зрелище должно было смутить любого…
Однако никакой похоти нет. Довольно странное, но немного знакомое ощущение.
Его мысли приостановило дразнящее нервы проникновение острого языка Койю в его задний проход и легкая тяжесть пальца на промежности.
«Этот демоноид знает эрогенные зоны», – резко застонав, подумал Булли.
Умелый инструмент Койю исчез из его ануса, и сутенер был вновь перевернут на спину. Он посмотрел на состояние своего органа и ужаснулся, когда увидел прикованный к животу стержень. Он был в полной боевой готовности.

Койю разглядывал его в течение некоторого времени, отчего Булли нахмурился.
- Ты так и будешь пялиться? – небрежно спросил он изумленного подростка.
- Прости, просто у тебя он такой…, – Койю ухмыльнулся, и стянув с себя брюки и боксеры, подкрался поближе к Булли и закончил свою фразу, – тонкий и длинный.
Впервые за все это время сутенер смутился.
- А тебе нравятся такие, как у меня? – спросил он у Койю.
Но вместо ответа губы Койю вцепились в его ствол. Булли ахнул, уже в который раз за эти 15 минут.
Мягкие губы Койю скользили по всему стержню, и только временами из щели появлялся господин язык, который тоже плавал по мягкому стволу. Дорога была долгой. Все благодаря космической длине. Чуть позже в работу вступили длинные пальцы подростка, что уверенно сминали рыхлый мешочек с той замысловатой жидкостью, – эликсиром плодородия. В этот раз Булли застонал почти, как женщина. Койю это услышал, и не мог не удивиться.
Значит, это самое чувствительное место сутенера? Не впечатляет, но факт.

Его руки покинули сокровищницу. Хорошего понемногу. Сделав несколько кругов по покрытому редкими волосами лобку Булли, пальцы Койю ухватились за основание члена.
Ох, неужели я назвал это своим именем?

К вашему сведению, полноценного минета еще не было, и сутенер горел желанием проверить мастерство будущего проститута. Но почему-то Койю не торопился приступать к этому сокровенному делу.
Он поднял глаза, и взглянул на покрасневшее от возбуждения лицо Булли. Его глаза были затуманены, и было трудно определить его чувства, но Койю прекрасно понимал, что, конечно же, жажда получить как можно больше удовольствия.
- Булли, – тихо сказал он.
Сутенер вопросительно посмотрел на подростка.
- Я… до жути не люблю это дело, – почти виновато прошептал Койю.
Булли нахмурился, резко вцепившись в его каштановые волосы.
- Я уже, кажется, предупреждал, что ты будешь этим заниматься всегда, – прорычал он в левое ухо подростка, отчего тот нервно сдвинул брови.
- Я… я делал это только Изуко, моему дяде, – выдавил Койю, пытаясь посмотреть сутенеру в глаза. – И, когда у меня это не получалось, он… он заталкивал свой безобразный пенис мне по самую глотку, – длительная пауза. – Иногда дело доходило, чуть ли не до удушья, но чаще всего это была лишь рвота и боль в горле на целую неделю.
Булли отвел взгляд в сторону, стараясь не принимать признание близко к сердцу.
Отпустив волосы Койю, он поднял его на ноги, указывая на тумбочку.
- Принеси презерватив.

Подросток в смятении поплелся за серебристой пачкой, и вручил его Булли.
Мужчина ловко разорвал упаковку, и натянул резину на свой ствол.
- Во-первых, минет у нас делают только с презервативом, – сутенер невозмутимо поправил белую материю, дабы не было складок. – Во-вторых, я не собираюсь заталкивать свой орган тебе по самую глотку. И в-третьих, настоящая профессиональная проститутка сделает так, чтобы не сделать себе больно и клиент был доволен, – он посмотрел на Койю. – Сейчас ты должен это сделать, чтобы я определился, над чем же тебе надо практиковаться. Не бойся, если что-то будет не так, тебя научат наши талантливые «ликёры». Но старайся. Это твой экзамен.
—
Толчок.
Стон.
Тихий всхлип.
Шуршание презерватива.
Койю заглотнул член Булли, после чего резко вынул его из рта, отчаянно ловя губами воздух. Это длится уже десять минут, и ему противно. Это напоминает ему о Изуко, когда его дядя впервые заставил Койю делать ему минет. На тот момент подростку было четырнадцать лет. Койю сильно испугался подобной просьбе дяди. Ибо ему и в голову бы не пришло творить подобное с мужским органом. Койю до сих пор помнит свою наивную фразу: «Изуко сан, разве член берут в рот? Им же в туалет ходят. Это так противно»…, за которую Изуко влепил мальчишке громкую пощечину. После этого ужасного первого раза последовали третий… пятый…сотый. Однако Изуко никогда не «прикасался» к Койю, разве что крепко накрепко зажимал в кулаке его волосы.

Койю не мог никому сказать об этом.
Ему было стыдно.

И он даже не до конца понимал, занимаются ли такими вещами вообще. Но, увидев свое первое в жизни порно, Койю понял, что к чему. Он уже не воспринимал это как нечто ненормальное. Но всякий раз, когда он вычищал свой наполненный спермой рот жидким мылом, парень чувствовал, как часть его гордости и чести куда-то улетучивается вместе с той щелочью, стекающей на белоснежную раковину с его нежных губ. И всякий раз он сам себе обещал, что, когда он станет большим и сильным, то никогда не позволит никому так издеваться над собою. У него было желание как- нибудь расправиться с Изуко. Например, когда он спит или принимает душ. Койю сушил свои волосы, и ему тут же приходила мысль бросить этот фен в воду, в которой сейчас нежиться Изуко. Однако подросток знал, чем ему это грозит и не хотел брать на себя такой грех.
- Я заслужил такую жизнь, а значит должен перенести все невзгоды, – сам себе шептал он, когда его воспаленные связки не давали уснуть. Мальчик вытирал слезы, продолжая утешать сам себя, после чего тут же засыпал.
—
- Ты отвлекся, – сквозь урчание заметил Булли, дернув небольшой участок волос Койю. – Я уже близок.
Койю тут же принялся за дело. Булли с горечью наблюдал за тем, как подросток насилует свое горло этими резкими движениями.
- Ты, – резкий вздох. – Ты слишком небрежно это делаешь!

Булли оттолкнул от себя Койю, ложась на кровать. Его грудь бурно вздымалась от продолжительных стонов.
Койю удивленно посмотрел на сутенера, неуверенно вытерев рот тыльной стороной ладони.
- Небрежно? – спросил он, продолжая стоять на коленях.

Булли устало приподнялся на локти, взглянув на Койю. Он выглядел совсем как мальчик, и сутенер с трудом верил в то, что Койю станет проститутом.
- Да. Неумело. Одним словом, тебе нужна практика, – пояснил Булли.
Койю рассмеялся, что очень удивило старшего.
- Я, – смешок. – Я занимаюсь этим с четырнадцати лет.
- Да? – переспросил сутенер, приподняв бровь. – Тогда у тебя просто нет таланта.
Койю задели эти слова. Ведь это могло означать, что он не достаточно хороший любовник.
- У Изуко был противный, – возразил он, надувшись. – О какой практике могла идти речь!
- Хватит болтать. Надевай презик, – приказал Булли, распластавшись на кровати.
- Презик? Но он ведь на тебе… или это что-то новое?
- Нет, ты за главного, – непринужденно ответил сутенер.
- Как? Но я думал…
- Мало, что ты думал. Ты еще не все знаешь, – перебил его Бул.
Неожиданно.
Койю угрюмо подошел к тумбочке, на которой лежали пестрые упаковки.
- Какую взять? – спросил он, глядя на самые разнообразные виды презервативов.
- Такой же, что ты брал до этого, – махнул Булли рукой, дернув за край презерватива, который облегал его плоть. – Это всего лишь защита. Да и без нее, во всяком случае, я не забеременею.
На этой ноте сутенер устало засмеялся.
- Хорошо быть педиком, верно?
В этот момент Койю надевал резинку и смазывал ствол густым слоем лубриканта.
- Хм, не думаю, – ответил он, приближаясь к Булли. – Пусть с парнями нет обязательств в плане залёта, зато, сколько опасности заразиться спидом. Впрочем, ты скажешь, что и с противоположным полом эта вероятность не исключение, но у гомосексуалистов шансов больше.
- Замолчи, – сморщился Булли. – Я сам не в восторге от всего этого.
Койю ухмыльнулся.
- Тебе нравятся парни? – спросил он, запустив в Булли указательный палец.
Сутенер покорно насел на влажный палец.
- Мне никто не нравится, – очень просто ответил Булли.
- И даже такие красивые, как я?
- Да хоть сами БогиСекса мне предложат интим, – возмутился сутенер. – Добавь еще один.
Койю запустил еще один палец. Потом еще. Пока Булли не зашипел от боли.
- По-моему, ты готов.
- Какой ты внимательный, – заметил сутенер, раздвинув ноги.
Койю неуверенно навис над ним.
- Как? Как мне это делать? – спросил он у утомленного партнера.
- Так как со всеми, – не задумываясь, ответил Булли.
—
Толчок. Шуршание. Скользкий звук. Рык. Всхлипы. Мужские стоны. Рваное дыхание. Отчаянное выражение лица.
Койю не останавливаясь, входил и выходил из мужественного тела Булли. Ему было очень приятен секс со своим будущим сутенером. По животу порхало то самое сладкое чувство, от которого его роскошные губы распахнулись в прекрасном «О». Прикасаться к телу Булли показалось ему самым обычным делом в жизни. Словно Койю был рожден, чтобы доставлять удовольствие этому человеку.
Булли стонал громче, чем Койю. Его радовало то чувство заполненности, что туманило разум. Но это не то чувство, что испытывают влюбленные. Скорее всего, это секс между двумя друзьями, что хотят доставить друг другу удовольствие.

Еще несколько толчков, и они достигли финиша; того самого состояния умиротворения, когда тебе ничего не нужно, кроме того ощущения, что разливается по всему телу: от макушки до кончиков пальцев.

Койю мгновенно выскочил из безумно горячего прохода Булли, стянув бежевую материю и изливаясь на шелковую простыню. Он лег возле сутенера, который безмолвно лежал на спине, плотно захлопнув глаза.
—
В комнате светло. Начищенные до блеска зеркала отражали происходящее на огромной кровати с черными простынями.
Три пары рук извивались вокруг него, лаская его морщинистую плоть. Тоненькие пальчики скользили по волосатой груди, по дряблым бедрам, зарывались в гуще его темных волос. Алые губы обхватывали каждый миллиметр тела.

Невероятное ощущение.
Амиро знал и любил это.

Он приходит в этот притон на протяжении двух лет, и у него уже были некоторые права, которые были не справедливы для новичков.
Амиро мог расплатиться за проституток в рассрочку, мог себе позволить заказать больше десяти шлюх, и за это ему будет сделана небольшая скидка. Однако это все не придавало ему уверенности в своем величии.

Ему хотелось больше.

В обычные дни он простой бизнесмен, у которого есть семья, четверо детей, машина, дом, деньги, ну и прочие земные прелести. Его отец вот-вот должен передать ему все свое наследство, и Амиро с нетерпением ждал того дня, когда его больной раком папаша покинет этот свет.

Как вы поняли, Амиро- человек доблестной чести.
Спит он со всеми, кто попадется. Не важно, девушка, парень, девочка, мальчик.

Ему все время хотелось секса. Иначе он просто с ума сойдет от одиночества. Одиночества в его штанах.
Зачем богатому бизнесмену и семьянину такой развратный образ жизни?
Разве это скучно, быть приличным мужем и отцом?

В детстве ему запрещали выходить из дому дальше ворот, общаться с простыми людьми и соответственно с их детьми. Даже девушек приглашать на свидание, если та из среднего слоя населения также запрещалось.
Весь ответ заключен в одном простом слове.
Запрет.

Но теперь все по-другому. Амиро больше не тот маленький мальчик, которому все запрещалось. По ночам, когда он уходит из дому, чтобы оторваться на своей детской травме, Амиро чувствует себя как никогда лучше.
Теперь никто ему не помешает купить все, что он захочет.
Заплатить за свой грех.
Он может купить себе любую продажную проститутку, что будет кричать, как резаная свинья и просить еще.
Вот тогда его самолюбие как никогда было на высоте.
Амиро – центр Вселенной.

И с приходом нового дня он будет упорно трудиться, чтобы вновь придти в этот притон, в котором он будет чувствовать себя, как король.
—
Булли бездумно уставился в потолок. Никакие мысли не беспокоили его «ясную» голову. Только белый потолок. Тупо белый потолок. Зачем он вообще нужен?
Симптомы послеоргазменного состояния.
- Это было неплохо, – хрипло сказал он.
В это время на второй половине кровати валялся Койю, тихо отвернувшись от партнера. Услышав эти словечки, он перекатился на другой бок, посмотрев на Булли.
- Правда? – с надеждой переспросил Койю.
Его мутные глаза метались по обнаженному телу сутенера.
Черт возьми, он сексуален.
Его роскошные мышцы, чистая кожа, да и вообще весь он.
Булли.
Что за тупое имя? Как можно было такому БогуСекса дать такое ебнутое погоняло?!
Койю возмущало это больше всего.

- Бул, а как тебя зовут на самом деле? – спросил Койю с надеждой, что услышит те самые заветные буквы, что были даны Булли с рождения.

Сутенер молчал некоторое время. Кому какое дело до его настоящего имени? Причем, это небезопасно, называть свое имя.
Но почему-то ему хотелось ответить на вопрос Койю.
Поэтому он, конечно, ответил.

- Акира.
Так просто, но эффектно.
Да и Койю очень понравилось. Он мило улыбнулся, приподняв голову.
- Как сексуально, – приметил он своим кошачьим голосом. – Я даже возбудился.

Булли игриво ухмыльнулся Койю.
- Это даже очень кстати.
- Почему? – автоматически спросил Койю.

Акира перевернулся на бок, нависнув над телом подростка.
- А по-то-му что сей-час я бу-ду тра-хать те-бя, – протянул сутенер, с губ которого не сходила та самая улыбка, которую можно увидеть на лице вашего партнера перед сексом.
- Ч-ч-ч-то? – подросток был явно в шоке.
- Я же говорил, что ты еще не знаешь всего, – пояснил сутенер. – Я должен определить, чья роль тебе подходит больше всего.
- А мне кажется, что ты просто хочешь меня, – засмеялся Койю. – Черт, я никогда не был прежде пассивом. Мне не будет больно?
- Конечно, будет, но сладкая боль. Sugar Pain, как говорится.
- У тебя хреновый английский, – приметил Койю.
- Я японец, так что мне простительно.
- Я тоже, но у меня получилось бы намного лучше.
- Ты, что язву съел? – возмутился Булли. – Зато я трахаюсь лучше, раздвигай ножки baby.
- Я уже ненавижу тебя, – проскулил подросток, закрыв руками лицо.
- Так даже лучше, – засмеялся Акира. – И да, твое имя. Знаешь, какое имя дам тебе я?
- Ну…?
- Уруха.
- Что?

Но в этот момент Акира запустил в него средний палец. Так внезапно. Предупредил бы, что ли.
- Ах… , – захныкал Койю.
- Расслабься, – проворковал Булли. – Сейчас еще несколько пальцев добавлю.
- Еще? – возмутился Койю. – Фак ю, мне одного хватит.
- Ох, нет. Еще как не хватит. Когда мой фак войдет в тебя, посмотрим как завизжишь, – пояснил Акира с издевкой. – Тебя надо хорошенько растянуть, детка.
- Я не умею визж…. аааа…., – в этот момент еще два пальца: указательный и безымянный оказались в «девственном чреве» подростка.
Три пальца, три влажных красавца оказались в горячем анусе Урухи. Думаю, его уже можно величать своим проститутским прозвищем.
Три пальчика массировали его простату, растягивая мышцы… ну да… колечко мышц. Было немного, даже очень много странно и неловко встретить у себя гостях инородное тело, являвшееся фалангами Акиры.
Немного повертев ими, сутенер извлек содержимое и направился к протектору, некая белая резиновая пелена, что разделит или соединит его фак и ущелье Урухи.
Натянув презерватив и хорошенько смазав ствол, Булли приблизился к Койю.
В глазах подростка бушевало некое волнение, что испытывают девственницы перед своим первым разом. Да, действительно, это первый раз Урухи в роли пассива.

Акиры прекрасно понимал это состояние. Знал, как это фигово, не знать насколько тебе будет больно или приятно.
Неизвестность убивает.

Крепко ухватившись за бедра Койю, Булли посмотрел ему прямо в глаза. Все еще тот страх, в какой-то степени паника, с которой борется подросток. Приблизив свой член к вратам блаженства, Акира промолвил свое далеко не первое «готов?», и получив неуверенный кивок, поспешно вошел в тело Урухи так, что тот не успел и испугаться вторжению.
Словно что-то очень большое вошло в очень-очень маленькое и узенькое.
Койю распахнул рот и сморщил лицо от нахлынувшей боли. Лучше бы он был активом.
Так проще.
Но мы легких путей не ищем, верно?

Немного успокоившись, он собрал все свое мужество, чтобы принять небольшие толчки Акиры, туманящие разум. Сутенер тяжело задышал от собственных движений. В целях сохранить опору, его руки вцепились в белоснежные бедра Урухи, отталкивая их и себя от ануса подростка.
Койю хотелось, чтобы Акира поскорее вышел из него. Ибо было жутко больно и неприятно.
Боль возрастала с каждым толчком, обжигая все внутри, и когда толчки стали жестче и быстрее, уголки глаз Урухи наполнились слезами.
Акире стало жалко своего партнера. Ему всем сердцем хотелось уменьшить боль. Может быть он слишком груб?
Сутенер жадно вцепился в опухшие губы Койю. Подросток тут же ответил на поцелуй, со страстью приняв горячий язык Акиры. Что же делать дальше? Нужно быть помягче. В смятении Акира неловко погладил Уруху по волосам, но тот еще больше заплакал, запустив руку в его светлые волосы. Тогда Булли принялся целовать его в глаза, отчего его губы стали влажными и солеными. Он настолько увлекся ласками, что даже забыл, что движется внутри Койю и что конец уже близок.
С отчаянным стоном Акира излился в презерватив, не успев высунуть свой член. В этот же момент кончил Уруха, выгнув от порыва наслаждения спину и испустив жемчужную струю, что украсила их с Акирой животы.
Сутенер повалился прямо так него, вздыхая как бешеный зверь, и накрепко зажмурил веки.
Койю неуверенно высунул руки и положил их на спину Акиры, тем самым обняв его. Сутенер резко распахнул глаза, и смутившись, снова закрыл.
—
- Уруха, прелесть моя. К тебе пришли клиенты, – раздался хриплый голос Ренди с первого этажа.
Проститут иначе проститутка, если вам так угодно, нервно подбежал к зеркалу, поправляя свои шелковистые волосы. После успокоительного вздоха, Уруха вышел в коридор, оглядываясь по сторонам.

Он уже две недели, как проститут по имени Уруха, что работает в пределах стен притона и выполняет роль только актива. У него неплохо получается, правда, конкуренция очень большая и клиентов не так много. Зарплата у него пока небольшая, но он всем сердцем верит, что станет самой дорогой шлюхой Токио. Неплохая мечта, верно? Очень хорошая.

Уруха приблизился к деревянной лестнице, и придерживая перила, принялся спускаться.
- Здравствуй, Саша. Как ты? – спросил он, встретив на своем пути поднимающуюся наверх прекрасную диву.
- Здравствуй, солнце. Хорошо. Правда захворала немного, – ответила она с легкой улыбкой на лице. – Это твои парни внизу?
- Да. Как они тебе? – поинтересовался Уруха, ведь он понятия не имел, кто к нему пришел.
- Весьма привлекательная пара, – спокойным тоном ответила Саша.
- Пара? Ну, хорошо, посмотрим, что там, – сказал он с улыбкой, продолжая свой путь.

Шаг за шагом Уруха спускался по ступенькам, опустив голову вниз. Его начищенные до блеска ботинки не давали покоя с самого утра. О такой обуви он мечтал еще с четырнадцати лет. Однако его шаги, совместные с любованием приостановили чужие ботинки, коричневые и грубые, но также начищенные до блеска и принадлежавшие…

- Акира! – Уруха засиял от одного только вида своего сутенера.
Ему хотелось вцепиться в его шею и повиснуть на ней и расцеловать Булли, но этого делать было нельзя.
Сутенер мило улыбнулся, осмотрев Койю с ног до головы.
- Отлично выглядишь, – заметил он.
- Благодарю, – прошептал Уруха, смущенно поправив волосы.
- К тебе пришли очень важные клиенты. Так что обслужи их как следует, – сказал Булли, заглядывая в миндалевидные глаза Койю.
- Хорошо.
- Ты хорошо выспался? – спросил сутенер, оглянувшись по сторонам, а затем взяв Уруху за подбородок.
Койю был готов растаять на месте.
- Д-д-а. Все хорошо, – запинаясь, ответил он.
Акира улыбнулся.
- Ну, тогда вперед.

Они продолжили шаги, каждый в своих мыслях. Уруха спустился на несколько ступенек, но вдруг остановился.
- Акира…
Сутенер тоже остановился, повернув голову к проституту.
- Да?
- Раз я только в активе, может быть…, – Уруха запнулся.
Булли слегка улыбнулся.
- Может быть что?
Койю полностью повернул корпус к нему и посмотрел, широко распахнув глаза.
- Может трахнемся еще разок?
——————————————-
Макс: Так закончилась история рождения на свет проститута Урухи и его сутенера. Право не знаю, что получилось, ибо впервые работаю с подобным жанром. Я планирую написать еще несколько историй об этих персонажей. А то и целый цикл «Сутенёр». Если найдете в тексте опечатки, просьба сообщить мне. Спасибо за прочтение!

Первая история

Дождь смывает всё – тонких линий гроз,
Дождь смывает всё – капли слез,
На твоих щеках вижу только дождь,
В наших двух руках лишь дрожь. (с)

 
 
При прочих равных условиях люди стремятся работать с теми, кто им нравится. При прочих неравных они поступают так же.
- Давай попробуем? Вместе?
Позже, вспоминая тот разговор, Джури думал, что с него все и началось. С того самого дня, когда Леда предложил ему создать собственную группу, а он, ни на секунду не усомнившись, утвердительно кивнул.
- У нас получится, – заверил его Леда.
- Я знаю, – ответил Джури. – Обязательно получится.
Но на деле это решение стало своего рода переломным моментом, шагом к чему-то общему и новому, а история Леды и Джури брала свое начало намного раньше, когда они впервые встретились.
Тонкий мир все же существует, иначе никак не объяснить, почему одни люди притягивают к себе с первого взгляда, а иные оставляют равнодушными. Почему появление одних заставляет улыбаться, а в обществе других чувствуешь себя некомфортно. И совсем необязательно тому или иному человеку делать что-то или говорить о чем-то, впечатление можно составить сразу, до того, как он успеет рот открыть.
Леда определенно относился к тому типу людей, которые, едва войдя в комнату, притягивают взгляды всех присутствующих. И причина была не во внешней привлекательности и не в ярком имидже, а просто в харизме – особом даре привлекать к себе внимание других людей, оказывать, порой даже неосознанно, на них влияние, выделяться среди других.
«Рыжик», – подумал тогда Джури, глядя на парня, который еще даже не успел представиться. И хотя цвет волос Леды скорее можно было назвать светлым, ласковое прозвище, придуманное еще фактически до знакомства, в воображении Джури закрепилось навсегда.
А через несколько мгновений, когда Леда посмотрел на него, улыбнулся вежливо, Джури почувствовал, как глубоко в груди что-то тает, и понял, что не видит сейчас никого, кроме его одного. Со временем он осознал, что с того момента Леда безраздельно завладел его мыслями.
Конец жаркого лета выдался дождливым, и у Джури порой складывалось впечатление, что он живет в тропиках. Грозовые раскаты и вспышки молний, тяжелые свинцовые тучи быстро уступали место сияющему солнцу и прозрачному чистому небу, чтобы через несколько часов вернуться обратно.
Учитывая непостоянство погоды, Джури исправно таскал с собой зонт, а вот Леда о такой ерунде не задумывался. И когда в очередную их совместную прогулку пошел слепой дождь, на смену которому пришел сильный ливень, Джури предложил Леде спрятаться под его зонтом.
- Да ну, – отмахнулся его новый приятель. – Что может быть приятней теплого летнего дождя?
Он решительно зашагал вперед по лужам, будто и не замечая потоков воды, льющихся на голову и за шиворот. И по необъяснимой причине Джури тоже не стал раскрывать свой зонт, хотя, если призадуматься, такая мокрая прогулка не доставляла ему никакого удовольствия.
- Так, ну хватит, простудишься еще, – решил наконец он, когда они поравнялись с маленьким кафе, и потянул Леду за рукав. – Давай зайдем. Обсохнем и погреемся.
Леда сопротивляться не стал, хотя, судя по его радостной ослепительной улыбке, он смог бы бродить так по городу еще очень долго. Его волосы потемнели от воды и казались медными, и Джури, прежде чем успел подумать, произнес вслух:
- Рыжик…
- Что-что? – на лице Леды отразилось веселое изумление, и он вопрошающе поднял брови.
- Говорю, что ты рыжик, – улыбнулся в ответ Джури. – Тебе очень подошло бы такое прозвище.
- Рыжиками обычно называют котов, – хмыкнул Леда, проходя вперед между двумя рядами столиков и останавливая выбор на одном из них в углу.
- На кота ты не похож, – отрицательно покачал головой Джури. – Ты похож на рыжика.
- Хорошо, рыжик так рыжик, – словно нехотя согласился Леда и сделал приглашающий жест рукой. – Чем будем греться?
 
Люди проявляют интерес к человеку, который интересуется ими.
Должно быть, Леда с первого взгляда заметил заинтересованность Джури, а может, его самого привлекло что-то в новом знакомом. Но в любом случае, близко общаться они начали почти сразу и быстро поняли, что у них удивительно много общего.
Это было так странно: если подойти скептически, никогда не получилось бы определить, в чем именно их схожесть. Им нравилась разная музыка, они по-разному проводили свободное время, и даже если судить глобально, цели в жизни ставили непохожие и руководствовались разными принципами для их достижения
И, тем не менее, Джури сразу поверил в то, что Леда ему близок духовно, как бывают близки только очень старые и проверенные жизнью друзья. А немного позже Джури понял, что его чувство носит не исключительно платонический характер.
Опыт однополых отношений у Джури имелся, но был он весьма печальным.
Еще в школе у Джури был друг Ринджи, с которым они были неразлучны едва ли не с младших классов. И со временем к Джури пришло понимание, что он хочет большего, не только обычных встреч и прогулок. Он долго мучился, не зная, с какими словами подойти к Ринджи, как объяснить всю глубину своих чувств, и в итоге так получилось, что друг пришел к нему первым, бледнея и отводя глаза, признался, что отношение его давно вышло за рамки дружеского.
Но ничего хорошего в результате не получилось. Позже Джури думал, что, возможно, все разладилось из-за их слишком юного возраста. А может, и нет, судить Джури не брался, а анализировать тот провал не хотелось. У однополых отношений в его глазах было два огромных минуса: первое – это общественное порицание, с которым очень сложно примириться, особенно со стороны самых близких, второе – это интимная сторона вопроса. И если с первым, Джури верил, еще удалось бы как-то все уладить, то о втором и думать не хотелось.
Единственную близость со своим уже бывшим другом Джури вспоминал с содроганием. Тогда они выпили для храбрости и, наверное, этим только навредили. Было плохо и больно, а еще почему-то очень стыдно, Джури до сих пор бросало в дрожь, когда он думал об этом. Таков был весь букет ощущений, который он вынес из своего сексуального опыта с мужчиной.
Но самым печальным было то, что замечательная дружба после этого разбилась, как стекло, на такие мелкие осколки, что склеить не представлялось возможным. Конечно, Ринджи прекрасно понял, что Джури был не готов, не получил ни малейшего удовольствия, а после всего случившегося только мучился от нежелания признаваться в том, что ничего не вышло, и от страха повторить снова. Какое-то время они пытались общаться, фальшиво улыбались друг другу, а потом… Джури не мог точно определить, что произошло: граница между действительно теплыми отношениями и ледяной отчужденностью смазалась, и кто первым перестал здороваться, не помнил уже ни он, ни Ринджи.
После того случая Джури пообещал себе, что больше никогда не повторит ошибки: с мужчинами его может связывать только дружба, иное явно не для него.
Почувствовав же, как притягивает его новый, но успевший стать дорогим друг, Джури опасался, что, сделай он шаг навстречу, все закончится так же, как тогда.
В глазах Джури Леда был прекрасным, неповторимым и, как ни странно, очень мужественным. Именно внутренняя сила была наиболее отличительной его чертой, вопреки внешней хрупкости и какому-то женскому кокетству. И, наверное, Леда почувствовал, что Джури видит в нем именно это главенство и лидерские черты, потому все решил за него.
 
Вера в лучшие качества людей обычно заставляет их проявлять свои лучшие качества.
В очередной раз уже поздно вечером, прощаясь перед тем, как разойтись по домам, Леда резко притянул его за локти к себе и поцеловал жадно и властно, не позволяя опомниться или воспротивиться. Джури так растерялся, что не успел ни ответить на поцелуй, ни оттолкнуть. Казалось, что прошло всего мгновение, а Леда уже отпустил его, но при этом не отстранился, улыбался и как-то совсем по-детски прикасался кончиком своего носа к его.
- Спокойной ночи, Джури. Не опаздывай завтра, – почему-то шепотом произнес он, а Джури уже знал, что эта ночь будет для него какой угодно, но только не спокойной.
Если бы Леда поинтересовался у Джури, как он видит дальше их отношения, спросил, готов ли он к следующему шагу, они еще долго не сдвинулись бы с места. Но Леда спрашивать не стал. А еще он не стал на следующий день делать вид, будто ничего не случилось, чего больше всего опасался Джури. Также Леда не стал выяснять, не против ли Джури перейти на новый уровень, посчитав, что его согласие – нечто само собой разумеющееся. Впрочем, так оно и было. Не прошло и недели с того дня, когда Леда впервые поцеловал его, как Джури оказался в его постели.
Все было в лучших традициях любых счастливых отношений – поцелуи от самой прихожей и до спальни, падающие на пол вещи, объятия и бессвязный шепот. На какое-то время Джури даже забыл о своих страхах и опасениях, а очнулся лишь когда Леда, потянув за руки, усадил его на постель, а сам устроился на полу прямо перед ним.
Он не замечал, как напрягся Джури, покрывал поцелуями его шею и грудь, поглаживая при этом плечи, и уже плохо себя контролировал. А Джури в этот момент ощущал безграничную тоску от понимания, что чувства его сейчас, как у малолетней девочки: и хочется, и страшно. Страшно от мысли, что не стоит этого делать просто потому, что дружба дороже, и нет ничего хуже, чем потерять ее.
Леда уже целовал его живот, заставляя откинуться назад, и прежде чем расстегнуть молнию на джинсах, на секунду сжал его руки. Этого мгновения хватило: ладони Джури были влажными и холодными от волнения, и Леда понял это. Отстранившись, он выпрямился и непонимающе заглянул в его глаза.
- Ты не хочешь? – тихо спросил он охрипшим от возбуждения голосом, и Джури поспешно замотал головой: на самом деле, он ведь хотел.
- Но… – судя по интонации и недоуменному взгляду, Леда отказывался что-либо понимать.
Джури зажмурился и приказал себе расслабиться, только ничего не получалось – становилось только хуже, теперь он чувствовал, что испортил все бесповоротно. Ведь как рассказать сейчас, сидя на постели Леды, практически без одежды, после всех поцелуев и ласк, что был у него когда-то замечательный школьный друг, а теперь вот нет, что от секса с мужчинами очень мало удовольствия. Да мало ли что еще. Джури понимал, что ведет себя сейчас, как героиня сериала, которая сама не знает, чего хочет, да и то лишь потому, что сценаристам надо растянуть сюжет еще на пару десятков серий. А в реальной жизни в такой момент никто уже не отказывается.
- Ты боишься, – прошептал Леда, отвлекая от горьких суматошных мыслей, и Джури поразился, насколько точно и емко другу удалось охарактеризовать его состояние.
- Нет. Нет, конечно, – мотнул головой он, понимая, что в жизни не сможет признаться в своей слабости. Такое поведение было недостойно взрослого человека, да и вообще казалось глупым во всех отношениях.
- Не надо, – снова почему-то шепотом произнес Леда. – Я не сделаю ничего плохого.
Вопреки своему состоянию, Джури невольно улыбнулся тому, насколько забавно прозвучали эти слова в такой ситуации. Но отчего-то стало легче, и он решил, будь что будет.
А Леда действительно ничего не сделал в эту ночь. Долгие томительные ласки скорее подходили под определение петтинга, а не секса. Джури казалось, что Леда прикоснулся кончиками пальцев к каждому сантиметру его кожи, а поцелуев за эту ночь было больше, чем за всю его жизнь. И если сперва было как-то неловко от понимания, что ласки эти были, по сути, детскими, то вскоре он вообще обо всем позабыл, растворяясь в нежности самого дорогого и нужного сейчас человека.
Потом Леда уснул, обняв подушку и зарывшись в нее лицом, а Джури был слишком взволнован, чтобы так сразу забыться. Выбравшись из-под одеяла, он на цыпочках прошел к окну, за которым лил дождь. Джури смотрел, как с обратной стороны стекла сбегают капли, оставляя за собой неровные дорожки, улыбался и думал о Леде, который неожиданно оказался таким понимающим и чутким. А еще он осознал, что в следующий раз будет готов по-настоящему.
 
Путешествовать вместе с другими всегда приходится медленнее, чем путешествовать в одиночку.
Джури думал о том, что именно эту прописную истину забыл Леда, когда в их отношениях что-то надломилось. То есть, надлома как такового даже и не было: они не ссорились, не ругались, не оскорбляли и не обижали друг друга. Просто в какой-то момент Джури понял, что он несчастлив.
Это было странно, потому как сколько не пытался он условно разложить по полочкам то, что его тревожило, разобраться и сформулировать в слова, почему ему стало некомфортно рядом с Ледой, ничего не выходило. И со временем он понял, что ничего не изменилось, просто так было всегда, но первое время Джури, ослепленный своим чувством, не замечал этого. До него наконец дошло: они с Ледой не подходили друг другу.
Джури хотел видеть и потому первое время действительно видел в Леде родственную душу, своего любимого рыжика. Не сказать, что Джури сам придумал его и полюбил, просто поначалу он, как и многие влюбленные, закрыл глаза на некоторые особенности Леды. Эти особенности не были плохими или характеризовавшими его как нехорошего или непорядочного человека. Они были просто неприемлемы для Джури.
Леда всегда очень спешил, и когда Джури, посмеиваясь, говорил: «Не опаздывает тот, кто не торопится», он лишь насмешливо фыркал. И спешка эта проявлялась не только в непрерывной беготне, в нежелании тратить время на сон и отдых, в непрекращающейся работе. Леда постоянно требовал от Джури такого же поведения, заставляя быстро принимать важные решения, выкладываться на полную там, где это и не требовалось, слишком критично относиться к себе самому и к окружающим.
В какой-то момент Джури понял, что порой он даже раздражает своего рыжика медлительностью и неряшливостью. Но беда была не в том, что он действительно долго соображал или не следил за порядком, просто в некоторых вопросах Леда доходил до фанатичности, и Джури не поспевал за ним.
- Неправильно. Не так. Сделай наоборот. Ну скорей же… – эти слова звучали все чаще, причем не только в репетиционной, но и дома, а Джури устало слушал, пытался угодить и никак не мог заставить себя сердиться на Леду, хотя порой очень хотелось.
Ласковое прозвище не совсем подходило ему, Джури понял это несколько позже. Теперь ему уже казалось, что его рыжик выкован из стали, белым и пушистым его никак нельзя было назвать.
И самым поразительным было то, что подходя к своей проблеме здраво, Джури понимал: упрекнуть Леду фактически не в чем. Он никогда не повышал голос, не оскорблял и не ругался, не относился пренебрежительно, даже не флиртовал ни с кем. Но с каждым днем Джури чувствовал, что ему все сложней и сложней находиться рядом со своим любимым. И рутиной это тоже нельзя было назвать – наоборот, Джури был бы и рад некоторой монотонности, спокойствию в их жизни, но с Ледой это было невозможно.
- Давай закроем окно, – жалобно просил Джури у засыпающего Леды. – Я замерз…
- Спать в душном помещении очень вредно, – возражал сонным голосом его рыжик.
- Леда, ну пожалуйста…
- Хорошо. Давай через полчаса, когда проветрится.
Разумеется, через полчаса Джури уже засыпал, не обращая внимания на холод.
- Мы пойдем на этот фильм, – безапелляционно заявлял Леда, указывая на афишу какой-то психоделической драмы, которая, безусловно, заставляла задуматься о важном, но заодно обязательно утомила бы зрителя.
- Слушай, может, на что-то попроще? – с сомнением качал головой Джури. – На комедию какую-нибудь? Хочется башкой отдохнуть…
- Да ладно тебе, – отмахивался Леда. – Кино тоже должно заставлять думать и делать выводы, как хорошая книга. Иначе зачем на него тратить время?
Довод был веским, и Джури не знал, что на это возразить, но почему-то желание идти на сложный вдумчивый фильм не появлялось.
И таких моментов было в их жизни великое множество, только если раньше Джури с раскрытым ртом внимал тому, что говорил Леда, теперь он все чаще ловил себя на раздражении. Он думал о том, что хотя его рыжик в большинстве случаев прав, почему-то все меньше и меньше хочется следовать тому, что он говорит
 
Обиженный человек сам наносит обиды другим.
Накопленная усталость, разочарование в отношениях и даже своего рода горечь рано или поздно должны были сыграть с Джури злую шутку. Так и вышло – однажды он просто не выдержал.
В тот злополучный день они собирались на вечеринку в честь дня рождения кого-то из приятелей Леды. Памятуя, с какой тщательностью и щепетильностью его любимый всегда подходил к выбору одежды для любого, даже не самого значительного мероприятия, Джури потратил битый час на прихорашивание перед зеркалом, только чтобы не разочаровать своего рыжика.
- Ну как? – спросил он, выйдя из спальни, уперев руки в бока и улыбнувшись.
Настроение было отличным, Джури предвкушал большое веселье и никак не ожидал такой реакции от Леды. Тот хмурился, глядя в ноутбук, но когда в комнату вошел Джури, Леда поглядел на него серьезно из-за стекол очков, чем напомнил позитивно настроенному Джури школьного учителя, и произнес:
- Джури… Ну сколько раз я тебя просил не надевать такие джинсы. Давай лучше что-нибудь другое, а?
И вот тогда в душе Джури вспыхнула обида. Его радужное настроение моментально испортилось, словно кто-то перевернул песочные часы: вот чашечка была полна золотистого песка, и раз – он стремительно сыпется вниз. Не так велико было оскорбление, более того – просьбу Леды даже нельзя было назвать замечанием или упреком. Но на фоне таких же досадных для Джури происшествий, его слова сработали, как красная тряпка на быка.
- Знаешь что… – Джури сам поразился, до чего глухо и сердито прозвучал его голос. – Я уже устал от этого всего.
- От чего? – не понял Леда, снова отрывая взгляд от монитора: пока Джури оскорблено молчал, он, ничего не замечая, успел вернуться к своему занятию.
- От твоих упреков, вечного недовольства… От… – Джури не знал, что еще сказать, и замер, сжимая кулаки и стиснув зубы.
Леда смотрел на него с таким неприкрытым удивлением, что Джури стало только хуже. Алой волной в глубине его души поднималось негодование, и хотя здравый смысл вопил о том, что надо сдержаться, не стоит срываться, что всегда тактичный и обходительный с ним Леда не понимает, в чем его прегрешения, не осознает, как душит Джури своим поведением, он не прислушался к нему.
- А теперь по порядку, – медленно произнес Леда и отставил ноутбук в сторону. – Какие упреки?
Джури открыл рот, чтобы сказать все, что он думает, объяснить, чем именно любимый обидел его, как трудно ему жилось все последнее время, но не нашел слов. А Леда терпеливо ждал, смотрел с тревогой, и Джури казалось, что он совершает самую большую ошибку, но иначе никак нельзя, потому что если оставить все, как есть, станет еще хуже.
- Я не могу так больше, – обреченно произнес он и отвел глаза.
- Как так? – Леда поднялся на ноги и сделал порывистый шаг в его сторону. – Объясни нормально…
- Я не могу, – жалобно повторил Джури и отступил на шаг. – Не могу нормально. Давай… Давай завтра поговорим. Прости, пожалуйста.
И прежде чем Леда успел ответить, он опрометью бросился в прихожую, поспешно обулся и захлопнул за собой дверь.
Леда не кинулся за ним, требуя пояснений, повышая голос, как это сделал бы кто-то другой, и Джури не знал, огорчает его или радует такое поведение. У его рыжика все всегда было четко и правильно, а нестись, сломя голову, за своим сбежавшим любимым, было апофеозом глупости. Он никогда не поступил бы так.
Лишь пробежав почти целый квартал, Джури остановился и, тяжело дыша, с трудом удержался от того, чтобы не привалиться к стене ближайшего дома. В эту минуту ему не было ни больно, ни горестно, Джури чувствовал только то, что он бесконечно одинок.
 
Вместо того чтобы ставить других на место, следует поставить на их место себя.
Удивительное совпадение: на следующий день они договорились встретиться в том самом кафе, где почти год назад прятались от дождя и пили глинтвейн, когда Джури впервые назвал Леду рыжиком. После того случая они не бывали здесь, и лишь переступив порог заведения, Джури вспомнил, что это за место, однако менять что-либо было уже поздно. По странной закономерности в этот день тоже было пасмурно, слабый дождь сменялся более сильным, утихал ненадолго и снова начинался, вызывая у Джури чувство дежавю.
Леда ждал, специально расположившись лицом ко входу, чтобы сразу заметить его появление. Когда они созвонились сегодня, он предложил поговорить дома, то есть в квартире Леды, где Джури в последнее время фактически жил. Но Джури отказался: почему-то он был уверен, что в этих стенах, где они были так счастливы, ему не хватит сил сделать решительный шаг, к которому он, сам того не осознавая, так долго готовился.
У Леды были печальные глаза и посеревшее от усталости лицо, должно быть, он не спал в эту ночь. С первого взгляда Джури осознал, что Леда все понял, что неизвестным образом он догадался: это конец и ничего не исправишь, хотя веских причин для разрыва, с его точки зрения, не было. Просто никогда раньше Джури не уходил из дома, ничего не объяснив. Просто Леда сам по себе был умным и проницательным. А еще очень хорошим, светлым, честным и порядочным, но Джури одернул себя, запрещая думать сейчас о достоинствах своего рыжика.
- Я так понимаю, уговаривать не имеет смысла, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он, когда они сделали заказ, и официант отошел от их столика.
- Да, – кивнул Джури, будучи ни в силах произнести еще хоть что-то.
На Леду он не смотрел специально, потому как опасался, что от одного взгляда на любимого сорвется и заявит, что берет свои слова обратно.
- Наверное, я имею право знать, почему, – не дождавшись развернутого ответа на свою реплику, сказал Леда, и Джури вздохнул, понимая, что говорить все же придется.
Впрочем, это и так было ясно, не для того же они встретились, чтобы молчать?
- Мне сложно это объяснить, – со вздохом начал Джури и наконец понял глаза.
Леда смотрел на него внимательно и спокойно, на его лице, как часто бывало и прежде, не читались эмоции, но Джури, прекрасно знавший своего рыжика, понимал, что не так уж он безучастен, как кажется.
- Понимаешь, – снова сделал попытку он. – Мне с тобой тесно.
- Что?.. – наверное, Леда ожидал услышать что угодно, но только не такое абсурдное заявление, однако как иначе описать свои чувства, Джури не знал.
- Ты очень хороший, Леда, – слабо улыбнулся он, но рыжик смотрел все так же угрюмо и строго. – Я влюбился в тебя с первого взгляда, в тот самый день… Ты помнишь?
Но Леда молчал, и Джури ничего не оставалось, как продолжить:
- Первое время все было хорошо, потому что меня ослепило, но потом… Понимаешь, мы меня подавляешь, я не чувствую себя самим собой… Мы не походим друг другу просто… – сбивчиво закончил свое пояснение он.
Теперь в глазах Леда читалось самое настоящее неверие. Секунду он молчал, потом шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.
- Джури… Но… – он даже дышал прерывисто, не находя нужных слов. – Да что это за причина вообще? И если я в чем-то был не прав, почему ты раньше не сказал? Зачем так сразу рушить все?..
Но Джури был готов к такой реакции: недоумению и слабой надежде все наладить, раз для расставания не было серьезных причин. То, что он не сможет объяснить, а Леда не посчитает его слова существенными, Джури даже не сомневался.
- Нет, Леда, для нас уже ничего не придумаешь, – тихо сказал он.
- Но почему?.. – начал было тот, и Джури протестующее поднял руку, тут же вставая.
- Знаешь, пусть пройдет время. Может, когда-то я смогу объяснить так, чтобы ты понял. Или может, поймешь сам.
Широко раскрытыми глазами Леда смотрел, как Джури поднялся, так и не дождавшись своего заказа, как повернулся, вышел на улицу и пошел прочь, в серую пелену.
Дождь усиливался, хлестал безостановочно, но Джури, казалось, не замечал его. Он медленно брел по опустевшей улице, опустив голову, глядя себе под ноги. Мокрые волосы липли к шее и ко лбу, по щекам стекали капли, и Джури уговаривал себя, что это не слезы, нет, это просто дождь. А еще он думал о том, что нет ничего печальней, чем когда расстаются люди, которые все еще любят друг друга.
 
 

Другая история

Дождь смывает всё – пыль уставших лиц,
Дождь смывает всё – нет границ,
На твоих щеках вижу только дождь,
В наших двух руках лишь дрожь. (с)

 
 
Доверие – фундамент любых взаимоотношений.
- Есть у меня такая особенность… – чтобы Йо услышал слова через грохот музыки, Соно подвинулся поближе и склонился к самому уху, но вместо того, чтобы внимать, Йо отметил, до чего же у его приятеля горячее дыхание.
Йо сам толком не понимал, как оказался здесь, в этом клубе в столь поздний час, когда на следующий день надо было рано вставать, когда еще не окончены даже сегодняшние дела. Просто так вышло, что Соно его позвал, а Йо почему-то не нашел причин отказать. В глубине души он отдавал себе отчет, что поводов не идти было, как раз, великое множество, но почему-то, поглядев на Соно, он лишь кивнул.
- И какая же? – спросил Йо, сообразив, что уже несколько мгновений молчит и всматривается в лицо Соно.
- В любом состоянии я могу сесть за руль, – с гордостью заявил тот и откинулся на спинку дивана.
Йо в ответ только хмыкнул и потянулся к своему стакану.
С Соно они были знакомы всего неделю, но Йо уже успел составить впечатление о нем. У Соно был безумный взгляд, взрывной характер, потрясающее чувство юмора и злой сарказм, Соно был воплощением тех людей, от которых мамы советуют детям держаться подальше. Еще Соно был потрясающе красив и притягателен, но об этом Йо старался не думать, как и о том, до чего же Соно ему нравится.
- Ты не веришь мне? – Соно вопросительно поднял брови, а в глазах мелькнул вызов.
В ответ Йо только улыбнулся и снисходительно покачал головой, но его новый друг не вернул улыбку, а лишь немного подался вперед в ожидании ответа.
- Я верю, – как можно убедительней произнес Йо, но не удержался от комментария. – Кто угодно может сесть пьяным за руль. Вот только встать потом не у всех получается.
Он сам испугался своих слов: за то недолгое время, что он знал Соно, Йо понял, что реакции его могут быть самыми непредсказуемыми и неожиданными. И вот, сейчас, например, Соно может обидеться. Однако этого не произошло, наоборот – он снова откинулся на спинку диванчика и громко расхохотался.
- Нет, это точно не обо мне, – приступ веселья оборвался так же внезапно, как начался, а Соно задумчиво и серьезно поглядел на Йо. – Ты веришь мне?
Пожав плечами, Йо кивнул:
- Верю.
И вдруг понял, что его слова – сущая правда. В это мгновение он был уверен, что Соно не тот человек, который позволит себе бесславно погибнуть, врезавшись в придорожный столб.
- Тогда пойдем, – Соно резко поднялся и потянулся за бумажником, чтобы тут же бросить на стол пару крупных купюр.
- К-куда? – оторопел Йо и поднял на него пораженный взгляд.
- Кататься по ночному Токио, куда ж еще, – усмехнулся Соно, и стоило Йо открыть рот, чтобы выразить протест, он прищурился и поглядел на него сверху вниз. – Ты сказал, что веришь.
И Йо сам не понял, как так вышло, что он, всегда рассудительный и благоразумный, покорно кивнул и тоже встал.
Соно не казался пьяным, нет, а какое-то ошалевшее выражение в глазах было присуще ему всегда. Но Йо прекрасно помнил, сколько коктейлей они заказали за этот вечер, и понимал, что его самого немного пошатывает. Впоследствии вспоминая обо всем случившемся тогда, Йо убеждал себя, что согласился на авантюру только потому, что много выпил. Но умом понимал: будь он трезв, как стекло, все равно ни на секунду не усомнился бы, усаживаясь в черное спортивное авто Соно.
А то, что произошло дальше, нельзя было описать никакими словами. Йо не почувствовал страха, только безудержное сумасшедшее веселье, когда взвизгнув тормозами, машина сорвалась с места и помчалась по небезопасным улицам города.
Соно на полную громкость врубил музыку, и оглушивший на мгновение тяжелый рок, который ударил по ушам, будто адреналина в кровь добавил. Потом Йо неоднократно вспоминал мелодию, но специально не спрашивал у Соно, кто исполнитель, чтобы музыка принадлежала только тому вечеру: Йо был уверен, что повторное прослушивание в обычных условиях лишит песню всего ее очарования.
 
В процессе взаимоотношений люди могут поднимать других вверх или опускать вниз.
В ту ночь им повезло – полиция ни разу не остановила Соно, а когда они вылетели на окраину, он, искоса взглянув на Йо, вдавил педаль газа. Показалось, что автомобиль взлетит, а душу Йо будто разорвало таким ослепительным чувством, что он даже не сразу дал ему определение. Наверное, кто-то сказал бы, что это счастье, а кто-то другой – что страх смерти. Но Йо был уверен в одном: ни за что он не променял бы эмоции того вечера ни на какие богатства мира.
Воспоминания о той ночи со временем померкли, как будто дымкой затянулись, но Йо все равно запомнил до мельчайших подробностей, как они вылетели на загородную трассу, как Соно мчал какое-то время, чтобы потом неожиданно затормозить. Как Йо основательно тряхнуло, и если бы не ремень безопасности, он обязательно ударился бы лбом о торпеду.
За тонированными окнами машины была непроницаемая темнота, но поглядев на Соно, Йо различил его лицо благодаря свету от приборной панели. Соно неторопливо отстегнул ремень, и как его зеркальное отражение те же действия проделал Йо.
У него было настойчивое чувство, что надо сказать что-то, прокомментировать их приключение, но слова не находились, казалось, будто что бы он ни произнес вслух, в любом случае признание прозвучит косноязычно и глупо. Соно тоже молчал, а под его настойчивым пронизывающим взглядом становилось не по себе.
Йо даже не понял, кто к кому потянулся первым, но уже через секунду они целовались, почти до боли прикусывая губы и обнимаясь с такой отчаянной страстью, словно происходило это не в первый раз, а в последний. В машине было тесно и неудобно, и они так торопились, причиняя больше боли друг другу, чем даря наслаждения, что будь на их месте кто-то другой, такая близость оставила бы больше негативных воспоминаний, чем приятных. Но позже Йо думал, что место такому чувству, настолько безудержному и безумному, бывает лишь раз в жизни, и даже с некоторым сожалением отмечал – самое яркое у него уже было и вряд ли повторится.
А потом все закрутилось и завертелось с такой скоростью, что Йо перестал считать дни и ночи, проведенные вместе, потерялся в чувствах и эмоциях. Порой ему казалось, что он спит по два-три часа в сутки, не больше, потому что все дни напролет они работали, все ночи – не могли оторваться друг от друга. Задавая себе вопрос, что он чувствует, Йо понимал, что еще никогда не был влюблен настолько безоглядно, безудержно…
- Ты любишь меня? Скажи, что любишь… – часто шептал ему Соно, на несколько секунд до разрядки, или рано утром, когда будил поцелуями, или перед выходом на сцену, когда кто угодно мог услышать.
И Йо честно отвечал, что любит. Разве можно было не любить его?
Эта странная зависимость, необходимость слышать признание, подтверждение в собственной необходимости, трогала Йо. Соно порой казался холодным, иногда безрассудным, всегда немного безумным, и эта его черта настолько выпадала из общего образа, что порой Йо недоумевал. Складывалось впечатление, будто автор книги, описывавший своего персонажа, допустил ошибку и в идеально правильную логичную картину вплел лишнюю линию, абсолютно ненужную черту. Но таким Соно нравился Йо даже больше, ведь все же он был реальным живым, а не выдуманным человеком, и его маленькая слабость словно лишний раз подчеркивала то, что его любовник тоже может быть в чем-то зависимым, может нуждаться в нем.
Сам Йо никогда не спрашивал, любит ли его Соно, потому что был твердо уверен в одном: если бы не любил, не возвращался бы снова и снова. У Соно всегда все было на пределе, на максимуме. Если он отдавался, то до конца, если брал, то без остатка. И то, что время шло, а Соно по-прежнему оставался с ним, однозначно свидетельствовало о том, что его чувства к Йо глубже обычного желания.
 
Когда у человека есть проблемы со всеми, главной проблемой обычно является он сам.
Отношения с Соно не походили ни на что, Йо отдавал себе отчет в том, что ни один из его бывших партнеров не шел ни в какое сравнение с ним.
Соно был хорошо воспитан, мог быть сдержанным и спокойным, только недолго – природная вспыльчивость и взрывной характер порой играли с ним злую шутку, и в иной день Соно умудрялся нажить себе больше врагов, чем другие успевали за много лет.
Максималистское стремление к идеалу, нежелание искать компромиссы и отказ от полумер часто приводили к тому, что окружающие предпочитали попрощаться с ним и больше никогда не встречаться. Порой Йо казалось, что знакомые смотрят на него самого с жалостью, понимая, до чего ему непросто.
Но это было не совсем так. Безусловно, от тяжелого характера Соно Йо доставалось больше всех, но его отношение к нему, его любовь сглаживала все углы их непростого романа. Йо был уверен, что от Соно смог бы стерпеть любые удары, и лишь иногда, не без некоторого подспудного страха, думал о том, что когда Соно наиграется и бросит его, от самого Йо не останется ничего, лишь одна оболочка, какая обычно сохраняется от жертв пауков. Ассоциация была неприятной, но она до того прочно засела в голове, что Йо никуда не мог от нее деться.
- И тогда я ему сказал, чтобы он шел на хер со своими претензиями! – в очередной вечер разозленный Соно рассказывал Йо, как его довел кто-то из знакомых.
- Может, тебе не стоило бросаться в крайности? – качал головой Йо. – Бывает, прежде чем разругаться навсегда, стоит переждать день-другой, а там уже думать, как быть…
- Да ты бы видел, как этот урод смотрел на меня! – взрывался Соно и эмоционально, перемежая свою речь матами, заново делился с Йо описанием произошедшего.
Как это случается с любой страстью, со временем она если не перегорает, то немного утихает. И спустя несколько месяцев их невероятных отношений Йо почувствовал, что все чаще Соно цепляется не только к окружающим, но и к нему самому. Ответить на вопрос, всегда ли так было, просто он не замечал, или действительно что-то изменилось, Йо затруднялся. Однако ощущение, что их чувство достигло своего пика, а теперь катится вниз, не покидало, все прочнее пуская корни в его душе.
Если Соно ревновал, тесно было всем: он нервничал, злился, огрызался на окружающих и гневно шипел в ухо Йо, сперва больно впившись пальцами в его локоть:
- Не смей так больше делать! Слышишь меня? Не смей.
В большинстве случаев ревновать было не к чему. Йо пытался максимально критично посмотреть на их отношения и на себя самого со стороны, и понимал, что ведет себя более чем прилично и в рамках дозволенного. Но не мог же он, в самом деле, не разговаривать и не общаться ни с кем, кроме одного Соно? Правда, следовало признать, что и ревновал Соно далеко не всегда: вспышки негодования и бурное позиционирование себя как собственника больше зависело не от поведения Йо, а от настроения самого Соно. Одни и те же действия Йо Соно мог расценить в разные дни совершенно по-разному.
- Как ты мог? Как ты мог вообще?! – в другой раз заходился Соно. – Мы с тобой заодно, ты должен поддерживать меня!
Теперь причиной скандала становилось то, что в одном из каких-нибудь рабочих споров Йо не вставал на сторону Соно, робко предполагая, что стоит все еще раз обдумать, прежде чем приходить к выводам. Однако, опять же, за два дня до этого в аналогичной ситуации Соно поддержал конструктивный диалог, и решение было найдено без ругательств и претензий.
Но так бывало не всегда. Случалось, что на протяжении некоторого времени Соно и Йо были счастливы друг другом, занимаясь сексом по нескольку раз за ночь, а потом еще и днем, без ссор и криков решали бытовые и рабочие вопросы и строили планы на ближайшее будущее.
Думая об их отношениях, Йо приходил к выводу, что с того дня, как он встретился с Соно, его жизнь превратилась в калейдоскоп, в карусель, в американские горки… Любое сравнение было правильным. Когда рядом был Соно, мир неуправляемо крутился вокруг них, в событиях не было логики и последовательности. Но почему-то Йо не печалился о потерянном покое.

Люди переходят на более высокий уровень, когда начинают обращаться с другими лучше, чем те обращаются с ними.
Но, как выяснилось, все ссоры и дрязги были мелочью по сравнению с тем, что грянуло между ними, когда Йо пригласили сессионным музыкантом для записи альбома в другую группу.
Хорошо зная Соно и рассуждая логически, Йо понимал, что реакция его на это известие может оказаться какой угодно. В равной степени вероятности с Соно сталось бы как пожать плечами и пожелать удачи, так и учинить грандиозный скандал с криками. При этом Йо сразу почувствовал, что ему больше верится в негативную реакцию Соно, чем в его снисхождение.
Так оно и получилось.
- Ты не можешь сейчас ни с кем играть, – медленно произнес Соно и отвернулся, давая понять, что на этом разговор окончен.
- Почему же? – спокойно поинтересовался Йо, отмечая при этом, что чувствует только усталость от мысли о предстоящем скандале.
Для сообщения о том, что Йо имеет право работать не только с Соно, но и в принципе с кем пожелает, он специально выбрал относительно тихий вечер дома, когда Соно был спокоен и не раздражен. Однако это не помогло.
- Потому что у нас самих много работы, – Соно даже не обернулся, но теперь в его словах слышалась с трудом сдерживаемая ярость, а Йо на секунду показалось, что от него самого веет пронизывающим холодом.
Но Йо ожидал такого ответа, потому подготовил объяснение заранее и, пожав плечами, произнес:
- Тем не менее, мы планировали в конце следующей недели два выходных дня. Мне их хватит, чтобы записать свои партии.
Повисшая тишина казалась не просто тяжелой, она была давящей, и у Йо даже дыхание перехватило на секунду, когда Соно обернулся и посмотрел на него ничего не выражающими глазами. Йо сам не понял, как ему хватило сил не отвести взгляд.
- А ты у нас, я смотрю, гребаный гений, раз можешь выполнить такого масштаба работу всего за два дня, – процедил он и с вызовом сделал шаг вперед.
Слышать подобное было не просто неприятно. Йо почувствовал, как в душе перевернулось что-то, потому что своими словами Соно прямо указал ему если не на профнепригодность, то на невысокий уровень его способностей как музыканта. Почувствовав поднимающийся гнев, Йо приказал себе держаться и не вестись на провокацию, потому как последствия могли стать необратимыми.
И так как Йо, борясь с собственными эмоциями, молчал, Соно сорвался. Он почти кричал, требуя от Йо даже не думать о подобном, не нести бред, однако каких-либо веских аргументов, чтобы обосновать свои требования, у Соно не было. Йо устало думал, что ему не повезло: со своей новостью о работе в другом коллективе он попал как раз на тот период, когда Соно в очередной раз был склонен демонстрировать, какой он собственник и единоличный обладатель Йо и всей его жизни.
Выслушав все, что ему предъявил Соно, с трудом пропустив мимо ушей почти незавуалированные оскорбления, Йо поднялся с дивана и сообщил:
- Спокойной ночи, Соно. Я все понял и предлагаю продолжить разговор завтра.
«Когда ты успокоишься», – мысленно добавил он, сомневаясь при этом, что спокойный Соно – это в принципе возможное явление.
Соно задохнулся на вдохе, Йо показалось, что он смотрит на него со злостью, медленно переходящей в ненависть, но решил не задумываться сейчас о его эмоциях, сильно подогретых ссорой. Йо ушел в спальню и медленно опустился на постель, а через несколько минут услышал, как хлопнул входная дверь. Соно ушел.
 
Подлинная проверка взаимоотношений заключается не только в том, насколько люди верны своим близким, когда те терпят неудачу, но и в том, как сильно они радуются, когда те добиваются успеха.
Через два дня они помирились. Йо не стал спрашивать, где все это время обитал Соно, вернулся ли он в свою квартиру, где не жил с того момента, как начался их роман, или гостил у кого-то. К своему удивлению Йо понимал, что его это не интересует: где бы ни ночевал Соно, эта передышка пошла на пользу, Йо даже был рад, что ему дали отдохнуть и не трепали нервы из-за того, что он хочет развиваться и не желает работать только лишь с одним Соно.
Каждый день они виделись на работе. Соно демонстрировал холодное отчуждение, Йо не хотел идти на примирение первым, как это всегда происходило, и тем самым лезть под горячую руку. А потом в один из вечеров Соно появился на пороге их квартиры и, даже не успев войти, дернул Йо за воротник к себе и принялся целовать с такой жадностью, словно они не виделись несколько месяцев.
- Скажи, что любишь… – привычно потребовал он, нависая над Йо на вытянутых руках.
Голос Соно был хриплым от страсти, срывающимся от сбившегося дыхания, а кожа в полутьме казалась белой, почти как алебастр. Соно был очень красив, от одного взгляда на него впору было свихнуться, и Йо, даже не задумавшись ни на мгновение, прошептал:
- Люблю.
Но с удивлением он почувствовал, что сердце не отозвалось привычным замиранием, оно как будто не согласилось с произнесенными словами. Однако проанализировать свои ощущения ему не дал Соно, со стоном подаваясь вперед и горячо целуя его в губы.
Но Йо не был настолько наивен, чтобы безоглядно поверить в восстановленный мир. Главная буря еще не миновала, худшее впереди – это уныло констатировал Йо, но, странное дело, не чувствовал огорчения или страха перед новыми, обязательно предстоящими им ссорами. Он слишком хорошо знал Соно, чтобы поверить, будто тот так легко забудет и спустит на тормозах сам факт того, что Йо может работать не только в их группе, но и где-то еще. По сути ничего предосудительного в этом не было, но Соно оказался собственником еще и в работе.
Запись Йо прошла успешно, и он действительно справился за два дня, при этом почти не появляясь дома. Злить Соно лишний раз своими отлучками Йо не хотел и решил, что лучше через голову перепрыгнуть, надорваться сейчас, чем потом выдержать целый бой дома.
Однако Соно, который вроде как уже примирился с тем, что Йо будет играть с кем-то другим, а не с ним, по мере приближения нежеланных событий снова помрачнел и ходил чернее тучи.
Когда поздно вечером второго дня уставший, но довольный проделанной работой Йо переступил порог их квартиры, Соно его даже не встретил. Тяжко вздохнув в предчувствии новых обид и претензий, Йо разулся и прошел в комнату.
И тут он понял, что в доме никого не было. Свет не горел, ветерок, проникавший через приоткрытую форточку, колыхал тонкие занавески, на стене негромко тикали часы. В квартире было тихо, и Йо непостижимым образом понял: Соно не спит, не сидит тихо, думая о чем-то своем. Соно просто ушел куда-то, Соно не ждет его.
На смену удивлению должно было прийти разочарование, огорчение, может, даже боль. Но Йо замер пораженный, когда понял, что не чувствует ничего, кроме облегчения.
 
Никогда нельзя допускать, чтобы ситуация значила больше, чем взаимоотношения.
На следующее утро Йо проснулся от звонка мобильного. За прошедшие дни он так вымотался, что какое-то время слушал трель сквозь дрему и считал ее продолжением сновидения. Однако реальность с поразительной настойчивостью требовала его возвращения, и в итоге Йо все же разомкнул веки.
Первое, что он отметил, так это время – настенные часы показывали одиннадцать утра, и через мгновение Йо ужаснулся: он проспал репетицию. Мобильный продолжал надрываться, и Йо даже не понадобилось смотреть на дисплей, чтобы понять, кто это. Однако он прогадал, звонил Ю.
- Я уже еду… – пробормотал Йо, откидывая одеяло в сторону и вскакивая на ноги.
- Я рад, – веселым голосом объявил Ю. – Лидера тоже захвати, пожалуйста, а то мы не знаем, какого хрена такие пунктуальные пришли и ждем вас.
- А Соно… Соно не с вами?.. – оторопело замер на месте прыгавший до этого на одной ноге в попытке натянуть джинсы Йо.
- Точно не с нами. Может, с вами? – по-прежнему жизнерадостно предположил Ю.
Нажав отбой, Йо потер лоб и задался вопросом, что могло произойти. Стараясь подавить беспокойство, он вдохнул, выдохнул и решил попробовать позвонить. Почему-то он ожидал по закону жанра услышать, что телефон абонента отключен, или что Соно мучительно долго не будет брать трубку, а гудки станут отдаваться ударами на натянутых нервах. Но ему ответили почти мгновенно.
- Куда ты пропал? – взволновано спросил Йо.
- Я не пропадал, – абсолютно ровным голосом ответил Соно. – Просто было интересно, когда ты обо мне вспомнишь.
- Я проспал, – честно признался Йо и сразу подумал, что такое объяснение не прокатит. Для Соно это было бы равносильно тому, как если бы сбивший человека водитель попытался оправдать себя тем, что был пьян.
Так оно и вышло, Соно хмыкнул и язвительно произнес:
- Ну еще бы.
Персонажи кино в таких случаях драматично закатывают глаза, а Йо просто подумал о том, до чего же ему все надоело: упреки, недовольство, обиды…
- Нам надо встретиться, – твердо произнес он.
- Очень надо, – согласился Соно.
…С Соно никогда ничего не происходило по-человечески – именно об этом подумал Йо, когда тот не пожелал встречаться дома, не захотел пойти в какое-то тихое заведение, а предпочел просто пройтись по улице. Наверное, Соно догадался, что это конец, почувствовал как-то, хотя еще даже сам Йо не представлял, что скажет. Так бывает, когда смотришь фильм, не знаешь, сколько осталось до финала, но умом понимаешь: всего ничего, потому что сказать уже нечего, сюжет исчерпал себя и пора ставить точку.
Когда они встретились у выхода из метро, Йо сразу обратил внимание на солнечные очки Соно, скрывавшие пол-лица, хотя погода была пасмурной. Они не перекинулись и парой слов, лишь кивнули друг дугу и пошли рядом. Через несколько минут начался дождь, почти сразу перешедший в настоящий летний ливень, и Йо раскрыл зонт, жестом приглашая Соно укрыться от потоков воды, льющих с неба, но тот только отрицательно покачал головой и будто нехотя снял очки.
- Соно, давай вести себя как взрослые люди, – наконец произнес Йо, понимая, что молчание становится тягостным, и осознавая, что разговор надо было начинать как-то иначе. И тут же задался вопросом: а стоит ли ходить вокруг да около, если и так ясно, что ничего у них уже не выйдет? Тянуть агонию не имело смысла.
- Ты не ценишь мое отношение, не уважаешь мое мнение, не считаешься со мной, – отчеканил Соно, глядя прямо перед собой. – Вот что я думаю.
- Послушай, – вздохнул Йо. – Это не так, и ты сам это понимаешь. Мое желание поработать с кем-то другим…
- Речь не только о твоих недавних похождениях, – прервал его Соно. – У нас и прежде была масса конфликтов.
Йо мог бы ответить на это, что все прошлые ссоры были тоже слеплены из воздуха и спровоцированы больше видением ситуаций глазами Соно, а не поведением Йо. Но разве имело смысл что-то доказывать? С горечью Йо подумал, что подсознательно всегда ждал, когда он надоест Соно, выведет его из себя, и тот уйдет. А получилось, что настал тот момент, когда самому Йо следовало сказать «прощай».
- Ты меня любишь? – прервал молчание Соно своим привычным вопросом.
«Да», – хотел ответить Йо. – «Я все еще тебя люблю. Это трудно, почти невозможно, и я не представляю, как выглядит человек, который взялся бы терпеть тебя всю жизнь. Но, как ни странно, вопреки всей боли и усталости, что лежат между нами, я все еще люблю».
Но сказать это вслух он не смог, понимая, должно быть, что если не сейчас, порвать придется потом. И в любом случае, это будет разрывом навсегда, потому что у таких, как Соно, не бывает бывших возлюбленных. Либо он любит сейчас, либо не относится никак.
Соно не смотрел на него, глядел куда-то в сторону, и Йо только теперь понял, что они уже не идут, а стоят на месте под проливным дождем.
- Ну и проваливай, – дернул подбородком Соно. – Мне не нужен человек, который меня больше не любит.
Несколько долгих мгновений Йо молчал, и Соно, снова не дождавшись ответа, бросился прочь, слишком поспешно, как для равнодушного к ситуации человека.
- Нет… – негромко произнес Йо, но никто его уже не услышал. Впрочем, говорил он больше для себя. – Я просто устал тебя любить.
Ливень и ветер были настолько сильными, что зонт не спасал. Однако Йо все равно держал его в руках, стоя посреди улицы, пока еще окончательно не поверив в произошедшее. Он рассеянно смотрел перед собой, но ничего не видел, и неожиданно поймал себя на том, что улыбается, хотя ничего веселого в случившемся не было.
Наоборот, Йо думал о том, насколько горько по собственной воле уходить от человека, которого все еще любишь. И который любит тебя, просто по-своему.
 
 

Еще одна история

Как часто хочется жить, наблюдать, верить, говорить…
Кто может больше любить, оставлять у себя, дарить?
И в этом море огней мы стоим наедине…
Чего еще нужно ей? Что еще нужно мне? (с)

 
 
Прежде чем судить о других, следует обратить внимание на себя.
Леда считал, что его депрессия не признак слабости – это признак того, что он пытался быть сильным слишком долго.
После разрыва с Джури прошла всего пара недель, но Леда чувствовал себя постаревшим и измученным, словно одиночество грызло его на протяжении нескольких лет. И, в конце концов, Леда решил искоренить чувство насильно. Когда-то он слышал, что отвлечься от прошлого помогают кардинальные перемены в жизни. Поменять что-то принципиально он не мог, потому решил довольствоваться малым – радикально изменить имидж.
«Больше никаких рыжиков», – объявил сам себе он, глядя на свое отражение в зеркале, на непривычно темные волосы.
В эту минуту Леда чувствовал себя идиотом, прекрасно понимая, что такая мелочь ему не поможет, а он, как наивная школьница, пытается отвлечься и забыться посредством смены цвета волос. Не хватало еще отправиться на маникюр и в магазин за новыми туфлями – Леда знал, что именно таким образом истеричные героини мелодрам успешно уходили от своих проблем. Вздохнув, он отвернулся от зеркала.
Увидев его на следующей репетиции, Джури ничего не сказал, только посмотрел пристально и покачал головой. Леда подумал, что тот раскусил его жалкую уловку, а сам расстроился еще больше. Хотя больше, казалось, уже некуда.
А еще Леда начал курить, чего не делал много лет. Всем известно, что никотин не спасает от проблем, не успокаивает и является самым натуральным плацебо. Однако, помня об этом, Леда выкуривал за день сперва пачку, а вскоре перешел на две.
Долгими ночами, лежа без сна в своей пустой и кажущейся от этого холодной постели, Леда мучил себя вопросами, что именно он сделал не так. Пространное объяснение Джури при прощании казалось ему не поводом, а пустой отговоркой. И Леда с маниакальным мазохизмом часами выискивал причины, вспоминал, как в том или ином случае огорчал Джури, расстраивал, обижал… Доходило до идиотизма: Леда старательно перебирал в памяти моменты, когда сбрасывал вызов, не имея возможности говорить с Джури, или не сразу отвечал на сообщения. Леда понимал, что это абсурд, Джури не был морально-неустойчивой девицей, которая могла серьезно обидеться из-за подобных пустяков, но что думать еще, какие обстоятельства винить, Леда не знал.
За окном начинался очередной новый день, утренний свет несмело пробирался в комнату сквозь плотные шторы, и Леда забывался тревожным сном, в котором Джури снова был рядом с ним.
В иных случаях Леда, бывало, злился. Кусал в кровь губы и разве что ногти не грыз, думая о несправедливости своего любимого, и упивался мыслями о том, как однажды тот приползет к нему чуть ли не на коленях, умоляя взять его обратно, а он, Леда, гордо отмахнется и отвернется. При этом он отлично знал, что Джури не придет уже никогда. А если бы и решил пойти на такой шаг, Леду не хватило бы и на секундную демонстрацию своей гордости: он задушил бы Джури в объятиях, вознося хвалы небу за такой подарок.
И Леда понимал, что с таким подходом ничего не изменится – он так и будет терзать себя, искать ответы на риторические вопросы, спрашивая о том, о чем знать, наверняка, и не хочет. Не стоило винить во всем Джури, ревниво искать соперника, которого, скорей всего не существовало никогда. Много чего не надо было делать: мучиться, гробить свое здоровье, тратить драгоценную жизнь на самоедство и бессмысленное самокопание. Леда понимал все это и не упивался своим страданием, как делают некоторые, но изменить все равно ничего не мог.
 
Легкость человека в отношениях с самим собой помогает другим чувствовать себя свободно с ним.
В честь чего была затеяна эта вечеринка, Леда не спросил, а еще не понимал, зачем согласился прийти. Может, устал коротать вечера дома в одиночестве, а может, роль сыграло то, что Джури уехал к кому-то из родственников и участвовать в празднике не должен был. Однако уже через час после своего прихода Леда понял, что идея была неудачной – веселее не становилось, и ему казалось, что своей постной миной он портит настроение еще и всем присутствующим.
Когда стало совсем невмоготу улыбаться и радоваться, Леда улизнул из-за стола, прошел по короткому коридорчику и, приоткрыв одну из дверей, обнаружил пустую комнату. Мысленно извинившись перед хозяином дома, он распахнул окно, уселся в кресло и закурил, решив для себя, что еще минут двадцать, и, сославшись на неотложные дела, он попрощается. Леда слышал шум: его друзья веселились, хлопала входная дверь, впуская новых гостей, но до всего этого не было дела.
Несмотря на поздний час, сумерки только начинали сгущаться, и Леда подумал об этом лете, лишившем его дорогого человека, о том, что когда-то начнется осень, и в такое лирическое время года ему станет совсем тоскливо. От таких мыслей Леду снова затягивало в хандру, и он настойчиво, но безрезультатно приказывал себе подумать о чем-то отвлеченном, когда услышал звук открывающейся двери.
- Извините, – произнес нарушитель спокойствия и хотел было, к радости Леды, отправиться туда, откуда пришел, когда неожиданно замер и открыл дверь шире. – Это ты? Я тебя не узнал.
Леда отнял от губ сигарету и нехотя повернул голову.
- Привет, Йо, – без особой радости, но с натянутой улыбкой произнес он.
- Здорово, – Йо позабыл, как буквально только что хотел не нарушать уединения своего старого знакомого, и шагнул вперед, прикрывая дверь за собой. – Ну ты даешь, вот это перемены.
- Какие перемены? – Леда равнодушно пожал плечами.
- Волосы темные, сигарета в руках. Разве мало? – Йо улыбнулся и прошел вперед, усаживаясь напротив.
- Захотелось чего-то новенького, – кивнул Леда и посмотрел в окно.
Общаться с кем бы то ни было и с Йо, в частности, ему не хотелось. Однако старый приятель не разделял его желаний.
- А где Джури? Что-то я его не заметил… – попытался завязать беседу Йо.
- Джури не пришел. Он уехал куда-то, – с трудом подавил вздох Леда.
- Куда-то? – рассмеялся Йо. – Только не говори, что ты не знаешь куда. Вы двое – неделимое целое…
- Уже нет, – Леда резко раздавил недокуренную сигарету в собственном уже пустом стакане, чувствуя неподдельное раздражение и утверждаясь во мнении, что уйти с этой пьянки надо было еще час назад. – Мы больше не вместе.
От этого известия Йо растерялся. Он удивленно распахнул глаза и уставился на Леду.
- Но… – только и смог произнести он, чтобы тут же замолчать.
Судя по всему, теперь он чувствовал себя неловко из-за того, что так грубо коснулся больной темы.
- Извини, я не хотел… – неуверенно начал Йо.
- Да ладно, – излишне импульсивно махнул рукой Леда. – Жду не дождусь, когда все узнают и перестанут вспоминать о нем в моем присутствии.
- Даже так… – несколько удивленно протянул Йо, и Леде показалось, что он хотел сказать еще что-то или задать какой-то вопрос, но сдержался.
- Как твои дела? – решил сменить тему Леда, но неожиданно для него разговор вернулся в прежнее русло.
- Примерно как у тебя, – Йо невесело рассмеялся. – Моя личная жизнь пошла прахом.
- По тебе и не скажешь, – не подумав, произнес Леда, чтобы тут же опомниться: высказывание прозвучало как какой-то неоднозначный сомнительный комплимент. – Извини.
- Да ничего, – Йо пожал плечами и даже вполне искренне улыбнулся. – Я стараюсь не расклеиваться.
Он действительно не выглядел подавленным или удрученным, как отметил Леда. Улыбался несколько отрешенно, но Йо, кажется, всегда был таким. Хотя, кто знает, может никто никогда не определил бы по внешнему виду, насколько плохо было самому Леде? Что он не спит ночами, потерял аппетит, круглые сутки думает о том, кто так неожиданно покинул его, толком не объяснив причины.
- И тебе советую не хандрить, – вывел его из размышлений голос Йо, а Леда подумал, что зря он надеялся: окружающим заметно, насколько ему паршиво.
- Прости, конечно, но это не твое дело, – невежливо отрезал Леда и поднялся, чтобы покинуть сперва комнату, а потом и этот дом.
- Если хочешь, приходи завтра в гости, – Йо как будто не заметил откровенной грубости, а Леда застыл на месте от удивления и обернулся.
- Что? – неуверенно спросил он.
- Я говорю, если вечером нечего делать, заходи, – Йо улыбался так искренне, что Леда автоматически вернул неуверенную улыбку.
На самом деле у Леды было много друзей, которые всегда были рады ему, но в последние дни он даже не допускал мысли встречаться с кем-то. Ему просто не хотелось общаться с людьми, которые пристанут с расспросами о том, что же на самом деле произошло между ним и Джури, как ему помочь, как утешить, и далее по списку.
А вот получить приглашение в гости от Йо, которого он никак даже другом не мог назвать, было настолько удивительно, что Леда не успел сразу отказаться.
- Я не буду допытываться, что у вас произошло, – словно прочитал мысли Йо. – Я просто так приглашаю. У меня теперь, знаешь ли, появилось много свободного времени.
«Как я тебя понимаю», – мелькнула мысль у Леды, и прежде, чем он успел взвесить за и против, произнес вслух:
- Хорошо. Давай скоротаем и твое, и мое свободное время.
- Тогда жду, – удовлетворенно кивнул Йо, а Леда уточнил:
- Адрес только скажи. Я же понятия не имею, где ты живешь.
 
Когда человек помогает другим, в первую очередь он помогает самому себе.
Эти дружеские посиделки Леда представлял несколько иначе. С пивом, например, и за каким-то бесполезным занятием. И как так получилось, что уже больше часа он обсуждал с Йо свои несложившиеся отношения, Леда сам не знал и совсем позабыл, что меньше всего на свете ему хотелось касаться именно этой темы.
Умом Леда понимал, что сейчас просто жалуется, грузит по сути чужого человека своими проблемами, но почему-то не мог остановиться. Должно быть, не выдержал всей обрушившей на него за последнее время печали и таким образом реализовывал потребность выговориться.
Самому Йо тоже, наверное, было несладко, ведь он пережил не менее болезненный разрыв: Леда пытался припомнить, как долго длились его отношения с Соно, и получалось, что в любом случае немало. Но Йо не казался удрученным.
- Я бы никогда так не поступил на его месте, – резюмировал очередной поток жалоб на бессердечного Джури Леда. – Как так можно? Мы были почти год вместе, а он… Без единой веской причины…
- Никто не знает, как поступал бы на чьем-то месте, – туманно ответил на это Йо и отхлебнул из чашки, которую уже долго крутил в руках.
- Так жестоко я бы точно не поступил, – упрямо повторил Леда. – Что это за причина: «мне с тобой тесно»? Как мне это понимать?
- Понимай это так, что ты ему не подходил. По крайней мере, Джури так считал, – спокойно пояснил Йо.
- Да как же это? – возмущенно начал Леда. – У нас всегда все было хорошо, мы даже не ссорились никогда…
- Совсем? – вопросительно поднял брови Йо. – И не хотелось?
- Нет, не хотелось! – запальчиво произнес Леда и невольно даже спину выпрямил, словно бросая вызов.
- Значит, хотелось ему, – сделал вывод Йо. – Но раз не ссорились, он сдерживался. Шел тебе на уступки, а сам терпел. Просто так не бывает, чтобы совсем без конфликтов.
- Да что ты несешь… – хотел было огрызнуться Леда, но вышло как-то слабо и без особого энтузиазма.
В этот момент Леда понял, насколько он устал, но даже не знал, от чего именно – от этой малоприятной беседы или просто от всего, что творилось в его жизни.
- Я ничего не несу, – похоже, Йо был в принципе не склонен замечать грубость, произнесенную в его адрес. – Я думаю о том, что ты его подчинил, и со временем ему, и правда, стало тесно. По крайней мере, мне так кажется.
- Что тебе может казаться? – хмуро поинтересовался Леда. – Ты ничего не знаешь, только с моих слов чуть-чуть…
- Ага, – отчего-то вдруг подмигнул ему Йо. – И в твоих монологах, которые я слушаю весь вечер, слово «я» звучит с периодичностью три раза в минуту. А имя Джури ты не произносишь совсем.
Леда хотел было возразить что-то, но так и замер с открытым ртом, а Йо поспешил вставить:
- Не обижайся, я просто говорю, что вижу. То есть, слышу.
Обижаться Леда и не думал. Точнее, хотел было, но спорить с Йо не имело смысла. Зачем вообще в чем-то убеждать его, просто знакомого, причем не самого близкого? Отвернувшись к окну, Леда подумал, что пора начинать вежливо прощаться, когда Йо нарушил недолгое молчание.
- Каждый человек сознательно или непроизвольно считает себя самым умным и самым лучшим. Даже когда говорит, что это не так. Даже когда утверждает, что боготворит тебя и восхищается лишь тобой, – негромко произнес Йо. – И уступать кому угодно, это большой подвиг. А самая большая ошибка – это думать, что для кого-то ты главный, и прогибаться под тебя будут всегда. Так не бывает.
- Ты такой умный и рассудительный, Йо, – хмуро ответил на это Леда. – Почему ты до сих пор не президент какой-нибудь страны?
Йо только улыбнулся вежливо, но вполне дружелюбно, и снова попросил:
- Не злись. Если хочешь, я могу заткнуться.
- Ты и так уже достаточно сказал, – хмыкнул Леда, но неожиданно понял, что его гнев почему-то отступил.
От Йо веяло таким позитивом, что сразу становилось понятно: ни обидеть, ни задеть за больное он не хотел. В принципе, Леда и не чувствовал себя оскорбленным, но прислушиваться к словам своего знакомого, который ничего не знал ни о нем, ни о Джури, безусловно, не собирался.
- Из-за чего вы расстались с Соно? – поинтересовался он.
Еще час назад подобный вопрос он посчитал бы недопустимым, но теперь отчего-то все стало проще.
- Из-за того, что я такой умный и рассудительный, – ответил Йо, и Леда насмешливо фыркнул, только через мгновение понимая, что Йо не шутит.
 
В замечательных взаимоотношениях сторонам для получения удовольствия достаточно просто находиться вместе.
Вечер, проведенный в компании Йо, оставил у Леды смешанные чувства. С одной стороны, ничего особенно приятного не произошло, да и Йо никак нельзя было назвать воплощением корректности или идеальным собеседником. Но с другой, почему-то на следующий день, вернувшись поздно домой, Леда внезапно подумал, что было бы неплохо сейчас поболтать с Йо и выпить чаю, как вчера.
Подобные мысли посещали Леду на протяжении целой недели, а потом он задал себе вопрос: почему не позвонить? Что удерживает его от этого звонка? Так и не найдя ответа, Леда пожал плечами и потянулся к телефону.
Достаточно быстро их отношения приобрели новую форму. Леда никогда не торопился давать окружающим его людям определения вроде «друг» или «любимый», искренне считая, что чрезмерное употребление и так опошлило эти слова, а их истинный смысл давно потерялся. Йо до гордого звания друга было далеко, но проводить с ним время стало приятно: в его обществе Леда действительно начал отвлекаться и забывать хотя бы на время о Джури.
С Йо было просто и удобно, и, наверное, именно поэтому как-то раз очередной вечер плавно перешел в ночь. Кажется, Леда тогда первым потянулся за поцелуем, хотя позже он затруднялся вспомнить, так оно было или нет. Когда он находился рядом с Йо, совсем необязательно было лишний раз задумываться, анализировать, просчитывать следующие шаги. Леда не задался вопросом, что он будет делать утром, если проснется в его постели, как задавался всегда, оттого все произошло спонтанно.
Фильм, который они выбрали для просмотра, оказался скучным, даже сосредоточиться на невнятном сюжете удавалось с трудом. Леда почувствовал, что засыпает, и непроизвольно прикоснулся щекой к плечу Йо. А через секунду он зачем-то захотел посмотреть в его глаза, повернул голову и столкнулся с внимательным взглядом.
Пока они целовались, долго и со вкусом, Леда еще осознавал происходящее. Где-то на краю сознания проскочила мысль, что это первая близость после разрыва с Джури. Почему-то Леда подумал о том, что Йо целуется совсем не так, как его бывший возлюбленный, не лучше и не хуже, просто по-другому. Еще он отметил, что в определенный момент Йо пошарил по дивану рукой в поисках пульта и выключил телевизор. Леда посчитал это прямым приглашением к действиям и, подтянув к себе ноги, заставил Йо лечь на диван, придавливая его своим телом.
А вот после этого с равнодушным и абсолютно спокойным Ледой произошло нечто странное. Он совершенно точно знал, что не любил Йо, не желал и ни разу до этого вечера даже не задумывался о нем, как о потенциальном партнере. И оттого большой неожиданностью даже для него самого стала горячая неконтролируемая страсть.
Йо оказался покладистым и даже каким-то послушным, позволил Леде все, что тот захотел, и отзывчиво откликался на жаркие ласки. Леда не стал тратить много времени на прелюдию, спешил и, должно быть, действовал грубо, но Йо не единым жестом не выразил недовольства. После первого торопливого раза в гостиной на диване они повторили все еще раз в душе, а потом и в спальне.
Когда Леда проснулся утром, уткнувшись носом куда-то в подмышку Йо, он на секунду зажмурился, не сразу принимая то, что произошло накануне. Йо прижимал его к себе, но стоило Леде зашевелиться, он, даже не проснувшись, отпустил его и перевернулся на другой бок. Глядя в потолок и думая о том, что они сделали, Леда только усмехнулся и подумал, что такая несвойственная ему прыть – результат долгой нехватки секса. А еще он понадеялся, что Йо не возомнил, будто между ними теперь что-то изменилось, и не будет ждать от Леды каких-то поступков, выходящих за рамки их привычного общения.
Йо, как оказалось, и не ждал. Проснувшись, он вел себя так, словно вообще ничего не случилось, как будто случайно заночевавший у него гость мирно проспал на диване, а не в его объятиях. Выпив кофе, они попрощались и договорились созвониться по свободе. Однако Леда долго ждать не стал, набрал уже запомнившийся номер на следующий вечер, и все повторилось опять.
Со стороны никто не обратил внимания, что Леду и Йо теперь связывает нечто иное, чем просто дружба. Никто никогда не заметил бы, как что-то изменилось. Более того, порой Леде самому казалось, что все как прежде, настолько простыми, непринужденными и уже привычными были их отношения. Йо стал просто другом, с которым он занимался сексом. Всего-навсего.
Лето близилось к завершению, но Леда уже не думал об осени и о хандре, которой боялся совсем недавно.
 
Совместная работа повышает вероятность совместной победы.
- Твоя проблема в том, что ты постоянно мечтаешь о прошлом, – как-то раз ни с того, ни с сего объявил Йо, и Леда поднял на него изумленный взгляд.
Темы его отношений с Джури они не касались с того самого первого вечера. Леда решил, что тогда они выяснили и обсудили все, что можно было, и не видел ни единой причины возвращаться к этому вопросу, тем более ничего приятного такой разговор не принес бы. Однако Йо, очевидно, придерживался иного мнения.
- Я не хочу это обсуждать, – тихо произнес Леда, и Йо только кивнул, соглашаясь и давая понять, что приставать больше не будет.
В этот вечер Йо приехал к Леде – в последнее время они все чаще делали так: не живя вместе, они оставались друг у друга ночевать. Почему-то Леда точно знал, что никаких отношений, выходящих за рамки просто дружбы и просто секса у них по-прежнему не было, и как объяснить эти ночевки, понятия не имел. Но порой лучше не задавать лишние вопросы и жить, как живется.
«Время все расставит по местам», – решил для себя Леда и больше не думал о статусе Йо в своей жизни. В равной степени вероятности он допускал, что завтра они с Йо расстанутся, или что кто-то к кому-то переберется жить, просто чтобы не тратить время на дорогу.
И вот в один из таких вечеров, когда Леда бездумно перебирал струны, а Йо с интересом листал какой-то старый, найденный на полках журнал, и прозвучала эта странная фраза. Хотя Леда сразу пресек развитие дискуссии, мысленно он возвращался к услышанным словам.
- Что ты имеешь в виду? – наконец не выдержал он.
Йо не стал переспрашивать, хотя прошло уже несколько минут с того момента, как он произнес свою странную реплику. Должно быть, сам думал о том же.
- Я говорю, прошлое тебя не отпускает, потому что ты постоянно мечтаешь о нем, – внимательно глядя на Леду, произнес Йо и отложил в сторону журнал.
- Я не мечтаю, – сердито проворчал тот и тоже отставил гитару. – Думаю о прошлом, да. Но не мечтаю.
- Мечтаешь, – Йо был непреклонен и раздражения Леды, казалось, не замечал. – Ты постоянно думаешь о том, что надо было сделать тогда, чтобы все сложилось иначе. А это в корне ошибочно. Если тебе так плохо без Джури, думай, как надо поступить, чтобы убедить его попробовать начать сначала.
От удивления Леда раскрыл рот. Нет, конечно, его отношения с Йо никак нельзя было назвать романтичными или нежными, они были просто друзьями, которые убивают друг с другом свое одиночество. Но все равно было странно слышать от своего партнера предложение попробовать возродить былую связь с кем-то другим.
- Я не хочу этого, – медленно произнес Леда и вдруг понял, что это чистая правда, он действительно не желал снова быть с Джури. – Это… неправильно. И нам обоим это уже не нужно.
- Значит, повторяй это почаще, – ответил Йо и снова потянулся к журналу. – Анализируй свои желания. Ты уже не маленький, чтобы хотеть чего-то, неведомо чего. Если тебе это не нужно, если ты действительно не хочешь, напоминай себе об этом.
Йо снова погрузился в чтение и почему-то улыбнулся, должно быть, каким-то своим мыслям, а Леда так и сидел неподвижно напротив него.
- Это так заметно, да? – спросил он. – Заметно, что… Что мне до сих пор не по себе?
- Это не особо заметно, – на секунду поднял глаза Йо, чтобы тут же их опустить. – Но я тебя часто вижу и потому знаю, какое у тебя лицо, когда ты думаешь о Джури.
- И какое же? – зачем-то спросил Леда, как будто на такой вопрос существовал ответ.
Однако Йо нашелся, что сказать:
- Такое, как у людей, которые хотят чего-то, но не знают, что будут с этим делать, если получат.
 
Каждый встречающийся на протяжении жизни человек потенциально способен чему-нибудь научить.
Очередной вечер тяжелого дня Леда и Йо коротали за чашкой чая. Вообще-то зеленый чай Леда не любил, но почему-то ни разу не воспротивился, когда Йо угощал его. Постепенно Леда привык к этому и, должно быть, удивился бы, если бы Йо предложил ему что-то иное.
В последнее время Леда все чаще думал о том, что за недолгое время вместе с Йо он стал богаче. Непостижимым образом тот умудрился в краткие сроки не только вернуть его к жизни после болезненного разрыва, но еще и заставил переосмыслить многие принципы, взглянуть и на себя, и на взаимоотношения с людьми иначе.
И в этом миг, глядя на Йо, Леда неуместно вспомнил о Джури, как будто увидел его улыбку, покорявшую с первого взгляда, и услышал тихий шепот: «Мой рыжик…»
Воспоминание не причинило боли, и Леда осознал, что улыбается, а на душе потеплело.
«Я так по тебе скучаю», – подумал он и неожиданно признался сам себе, что именно так и никак иначе нельзя было назвать его нынешнее отношение к бывшему возлюбленному. Леда не любил, нет. Наверное, уже не любил. Не хотел вернуть. Но так тосковал…
Леда осознал: впервые за несколько месяцев он находил в себе силы признать, что его равнодушие показное, что рана по-прежнему болит. Должно быть, прошлое медленно отпускало, и он уже мог проститься с любовью, которая стала ненужной. Но от воспоминаний никуда нельзя было не деться просто потому, что в глубине души Леда ни на секунду не пожелал забыть.
- Я курить, – сообщил он, поднимаясь, и Йо, который тоже сидел молча, задумавшись о чем-то своем, только кивнул.
На самом деле, курить не хотелось совсем, и, сообразив, что вышел на балкон скорее по привычке, Леда усмехнулся. Похоже, пришло время попытаться в очередной раз завязать с вредной зависимостью.
За окном лил дождь, и, приоткрыв створку, Леда вдохнул полной грудью. Ему было удивительно спокойно, он чувствовал себя умиротворенным и, наверное, даже счастливым. А еще он думал о том, что время лечит, размывает и стирает из сердца все горести, равно как и радости. И если человеку хватает благоразумия не тревожить медленно заживающие раны и не сожалеть о былом, постепенно любые события, произошедшие в жизни, становятся опытом. А опыт не болит, он просто есть.
Еще Леда подумал о том, что для любого человека опыт бесценен, ведь только благодаря ему музыкант сможет вложить в свое произведение живое чувство, рассказать так, чтобы поверили. Как и у писателя получится поведать только о том, что переживал сам, если он хочет, чтобы никто не усомнился в его истории.
- О чем задумался? – Йо подошел неслышно, облокотился на подоконник и всмотрелся в темноту за окном.
Из-за сильного дождя огни города смазывались, как будто на рисунок акварелью кто-то пролил воду. И, должно быть, становилось холодно и сыро, только Леда не чувствовал этого.
- О том, что все проходит, – после недолгой паузы ответил он.
- Неожиданно, – усмехнулся Йо и, покосившись на него, добавил. – Наверное, это печально.
- Нет, – отрицательно мотнул головой Леда. – Это правильно.
И хотя в этот миг больше всего на свете ему хотелось, чтобы их история, его и Йо, не заканчивалась как можно дольше, в глубине души он понимал: всему настанет конец. Однажды все изменится, в его жизнь придут какие-то другие люди, а этот вечер с грозой и зеленым чаем, останется обычным воспоминанием, которое потускнеет и постепенно исчезнет совсем.
Сверкнувшая молния и грянувший следом гром отвлекли от размышлений. Он успел подумать о том, насколько красивой может быть гроза, прежде чем от сильного порыва ветра дождевые капли застучали по стеклам, заставив Леду и Йо отпрянуть, а потом почему-то дружно рассмеяться.

– Когда буду приезжать в город, я смогу вас видеть, правда?
– По-твоему, это разумно?
– Нет, наверно, нет.

 
Леда думал, что эта поездка займет весь его день, и потому удивился, когда в начале двенадцатого оказался свободен. Визиты к родственникам сами по себе никогда не утомляли его, и единственным, что действительно раздражало, была необходимость отложить все дела и фактически взять себе выходной, ведь для того, чтобы добраться до другого города требовалось достаточно времени, и столько же, чтобы вернуться назад.
Освободившись так быстро, Леда искренне обрадовался и, направляясь к вокзалу, уже прикидывал в уме, как распланировать остаток дня, что нужно сделать и успеть. Но когда до отправления поезда оставалось всего ничего, а сам Леда уже крутил в руках только что купленный билет, его словно остановило что-то.
Замерев прямо посреди многолюдного зала, Леда задался вопросом: а зачем, собственно, спешить? Он ведь и так решил, что сегодня будет вынужденно отдыхать. Так что ему мешает следовать первоначальному плану? И Леда не успел отказаться от неуместной затеи, а руки уже разорвали билет пополам.
«В конце концов, имею я право отдохнуть, наконец?» – спросил сам себя Леда с таким негодованием, словно спорил с кем-то, требовавшим от него скорейшего возвращения в Токио. – «У меня полноценный выходной последний раз был месяца три назад».
Убедив таким образом самого себя, Леда развернулся и решительно направился в сторону выхода.
 
***
 

- Когда же это случилось?
– Не знаю. Этого никто никогда не знает. Уже сколько тысячелетий никто не знает и, по-моему, не узнает никогда. Люди либо любят друг друга, либо нет, и порой любовь возникает между теми, кому не надо бы любить друг друга. Не могу понять себя. Да и ты себя, конечно, тоже.
– Пожалуй, я пойду домой.
– Ты на меня не сердишься, нет?
– Ну что вы, нет, не могу я на вас сердиться.

 
Задав самому себе вопрос, где лучше всего гулять, Леда тут же нашел ответ: конечно, в парке. Туда он и направился, купив по пути бутылку воды и настроив в плеере любимый сборник, чтобы удовольствие от единственного за последнее время выходного было полным.
Однако пройдясь совсем недолго по относительно безлюдной в будний день аллее, Леда решил выключить музыку и насладиться тишиной, которой порой так не хватало. А устроившись на скамейке напротив маленького искусственного пруда, он призадумался. Только в голову лезли далеко не насущные дела, а воспоминания о минувших событиях.
…Когда-то давно Леда познакомился с Джури. Мысленно прикинув, он понял, что прошло не так уж много лет, но отчего-то почти с самого начала их общения Леду не покидало ощущение, что он знает Джури всю жизнь.
Должно быть, у каждого человека есть такой друг, каким Джури был для Леды. С ним было хорошо и удобно, пока он находился рядом, но точно так же комфортно Леда чувствовал себя, когда Джури был далеко. Леда никогда не скучал по нему, даже если выпадало несколько дней, в течение которых они не виделись и не созванивались, но при этом был искренне рад его видеть после расставания. Сам Леда относил Джури к категории приятелей, никак не друзей, и всегда прекрасно без него обходился.
- Такие люди, как пакет, – весело смеясь, как-то раз сказал Агги во время очередного из многочисленных праздников, которые они отмечали вместе.
- То есть? – не понял Леда.
- Ну как пакет, – повторил Агги. – Идешь по улице с пакетом в руке. Он вроде бы и есть, а вроде бы его и нет, потому что не замечаешь ни фига. И не важно, хоть пакет есть в твоей руке, хоть его нет, а тебе примерно одинаково.
Леда с сомнением поглядел на Агги – сравнение Джури с пакетом ему почему-то не понравилось, а тот сделал глоток из своего стакана и глубокомысленно заметил:
- Наверное, именно поэтому пакеты постоянно забывают в транспорте. Или просто теряют.
Тогда Леда ничего не ответил, лишь отмахнулся от дурацкого рассуждения, но потом часто вспоминал слова Агги и думал, что его друг был удивительно близок к истине, когда приводил такое сравнение.
А еще задолго до встречи с Джури Леда познакомился с Катару. Спустя столько лет он признавал, что помнит ту встречу до мельчайших подробностей, словно она была вчера.
На тот момент Леда совсем недолго жил в Токио, а в судьбоносный день пришел на концерт каких-то малоизвестных групп в небольшой клуб непрезентабельного вида. Катару подошел к нему первым, панибратски хлопнул Леду по плечу и представился. Такая фамильярность в первый момент ошеломила, и лишь спустя несколько секунд Леда понял, что случайный встречный, обративший на него внимание, был немного пьян. Но почему-то сразу он не послал нахального парня подальше, а потом просто не смог этого сделать, невольно залюбовавшись его улыбкой и сияющими глазами.
У Катару были длинные высветленные волосы, ростом он был ниже Леды и казался миниатюрным и беззащитным. Издалека его можно было даже принять за девушку, но хрупкость оказалась обманчивой, Леда понял это вскоре. Его новый приятель оказался самым настоящим фейерверком, когда он заходил в комнату, все внимание присутствующих он притягивал к себе. Катару смеялся заразительней всех на свете, ругался так витиевато, что поразился бы любой филолог, и знал столько разных историй, что его эрудиции позавидовал бы самый начитанный книголюб.
Вспышки ярости сменялись безудержным весельем с периодичностью до нескольких раз на час, и быть рядом с ним оказалось весьма нелегко, однако вскоре Леда понял, что влюблен. Влюблен по уши в ту самую улыбку, покорившую его с первого взгляда, в безумные поступки, в огонь в глазах. А Катару не только ответил взаимностью, но и сделал первый шаг: в очередной раз накатив для храбрости, как он сам потом признался, он повис на шее Леды и заявил, что никуда его больше не отпустит. Так начались их непростые отношения, продлившиеся не один год.
 
***
 
Но любой идиллии приходит конец, а если говорить об отношениях Леды и Катару, мирными и благополучными они не были никогда. Однажды Леда поймал себя на том, что все чаще Катару больше раздражает его, чем радует, своими бурными эмоциями, громким смехом и ехидными замечаниями к месту и не к месту. Но Леда списал крамольные мысли на переутомление, общую усталость, ведь прошло всего полгода с того момента, как он создал свою группу и теперь предпринимал решительные, но пока не слишком успешные, как ему самому казалось, шаги к взлелеянному в мечтах будущему.
Катару отличался от Леды так, как отличается лето от зимы. У него не было никакой цели в жизни, Катару считал, что надо наслаждаться каждым мгновением, а идти к чему-то, чего совсем не факт, что достигнешь, пустая трата сил. Не имея никакого образования, он работал то там, то тут, но нигде не задерживался надолго. Частые смены работы, как и следовавшая из-за этого нехватка денег, его ничуть не печалили: тогда они уже снимали с Ледой одну на двоих квартиру и помогали друг другу в трудные минуты.
Ничего против стремлений Леды он вроде бы не имел, но и никак не поддерживал его. Леда понимал, что Катару считал его первые шаги в музыкальной карьере чем-то вроде блажи, баловства, попросту относился со снисхождением. Такое отношение любимого человека к самому важному для него Леду обижало, но он не подавал виду и лишь думал о том, что со временем, когда он добьется всего, чего желает, Катару наконец оценит и поймет, что мечты Леды и попытки достичь их не были детской забавой.
И тем менее, однажды Леда понял, что с таким отношением Катару к его творчеству, он не чувствует себя защищенным, как будто Леда вел бой, а тылы его оставались неприкрытыми. У него не было места, куда можно пойти за утешением в случае поражения, где его убедят, что верят и поддерживают. На самом деле, так оно и было, Катару никогда не стал бы вдохновлять Леду на новые сражения.
- О чем задумался? – голос Джури вывел его из размышлений, когда Леда уныло думал о том, что ему не хочется домой.
При прочих равных такие мысли должны были показаться Леде тревожными, но он почему-то не огорчился, только списал все в очередной раз на усталость.
- О том, что пора домой, ехать далеко, а у меня нет ни сил, ни желания поднимать задницу, – произнес он вслух, отметив при этом, что фактически не соврал.
Стрелка часов показывала почти полночь. Леда чувствовал, что у него слипаются глаза, а сидящий напротив Джури выглядел до безобразия бодро и жизнерадостно улыбался.
- Так поехали ко мне, я близко живу, – предложил Джури и улыбнулся еще шире.
- Не поеду, – мотнул головой Леда. – Меня ждут.
Про себя он подумал, что не так-то его Катару и ждет, уже спит наверняка или смотрит какую-нибудь американскую комедию, из тех, что он так любит, но ехать к Джури, которого он едва знал, было нетактично.
- Как хочешь, – не обиделся Джури. – Но если передумаешь…
- Хорошо, спасибо, – кивнул Леда.
В тот день, добравшись до дома, он открыл дверь, однако встретили его лишь темная прихожая и тишина.
«Буду завтра», – гласила лаконичная записка на столе, а Леда с минуту крутил ее в руках, гадая, почему Катару не удосужился хотя бы сообщение ему послать, не то что позвонить.
 
***
 

– Все ясно. Просто будь я на десять лет старше и сантиметров на тридцать выше, все получилось бы по-другому. Но ведь это же глупо – судить человека по росту.
– Но все люди считают, что это разумно.
– А я – не все.

 
Издалека Леда наблюдал, как дети под присмотром родителей бросали раскрошенную булочку в пруд, а разноцветные рыбки им на радость стайками подплывали к самому берегу. Однако мысли Леды были далеки от этих мирных картин, и в какой-то момент он даже головой тряхнул, вырывая себя из плена воспоминаний.
Поднявшись на ноги, он неторопливо и бесцельно побрел по дорожке, усыпанной чистым белым песком, и неожиданно понял, что улыбается. Леда вообще всегда улыбался, когда вспоминал о Джури, и этот раз не стал исключением, хотя тот вечер, который всплыл в его памяти, никак нельзя было назвать веселым.
…У Леды дрожали руки, но он старательно пытался успокоиться и уповал лишь на то, что голос не выдаст его. Остальные согруппники уже давно разошлись, и только Джури по неизвестным причинам решил составить ему компанию, хотя в этом не было необходимости, Леда заверил его, что хочет поработать один.
- Я не буду мешать, – убедительно заявил Джури и добавил. – Правда.
Леда только плечами пожал: что на это можно было ответить?
Но, конечно, его состояние Джури оценил. Где-то с полчаса Леда дергал струны и старательно отворачивался, когда замечал, что Джури смотрит на него, но попытки скрыть, что на душе скребут кошки, потерпели провал.
- Что с тобой случилось? – рука Джури легла на гриф, и рваная мелодия, выходившая из-под пальцев Леды, оборвалась.
- Ничего, – передернул плечами он.
- Неправда, я же вижу, – возразил Джури. – Я сразу заметил, как только ты вошел.
«Ты ничего не видишь», – чуть было не огрызнулся Леда. – «Мне изменяет любимый человек, с которым мы вместе уже черти сколько. Он приходит в засосах на рассвете и говорит, что не может выбрать. Это длится ровно шесть дней. Ровно шесть дней я не спал ни одной ночи, а сегодня…»
Все именно так и было. Когда это случилось впервые, когда Катару пропал, не сообщив, куда ушел, не появился на протяжении всей ночи, а, набирая раз за разом его номер, Леда слушал механический голос, докладывавший, что абонент находится вне зоны или отключил телефон, Леда держался. Когда Катару пришел около четырех утра в изрядно помятом состоянии, Леда держался. Леда держался, даже когда Катару честно признался, что у него другой, но это несерьезно, просто увлечение.
Но сегодня утром, когда доведенный до нервного тика Леда решил, что им надо поговорить, никогда не сдерживавшийся лишний раз Катару сказал все, что думает. Он сообщил, что устал от равнодушия, что Леду интересует только музыка и его гребаная гитара, что уже несколько месяцев у них не было нормального секса, потому что Леда приползает домой и падает без сил, что даже выходных у него не бывает. И хотя Катару все еще любит его, у него имеются некоторые сомнения относительно чувств самого Леды к нему. На этом Катару развернулся и ушел, хлопнув дверью.
Проще говоря, не случилось ничего неожиданного. Катару поступил, как всегда, импульсивно и необдуманно.
- Леда?
Подняв глаза, Леда увидел, что Джури смотрит на него встревожено и почему-то строго, явно желая получить ответ на свой вопрос. Но Леда не хотел ничего говорить и вместо этого неожиданно даже для самого себя спросил:
- Твое предложение… приглашение в гости на ночь еще в силе?
Джури неподдельно удивился, замер на секунду, но потом поспешно кивнул:
- О чем речь? Конечно.
- Тогда я сегодня им воспользуюсь, – сообщил ему Леда.
Несколько секунд Джури смотрел на него с изумлением, а потом снова кивнул.
 
***
 
Последний раз Леда ночевал в гостях, еще когда учился в школе, потому поначалу чувствовал себя неловко в незнакомой обстановке. Но Джури вел себя настолько дружелюбно и по-свойски, что постепенно Леда начал расслабляться и вскоре почувствовал себя почти как дома.
Джури жил один – Леда понял это в то же мгновение, как переступил порог дома. Сложно сказать, в чем именно это проявлялось, но интуитивно все равно чувствовалось. В одинокой чашке на сушке для посуды, в отсутствии незнакомой чужой обуви в прихожей, в том, что по дому не были раскиданы вещи. Леда был убежден, что если в одной квартире живет пара, кто-то обязательно должен разбрасывать свою одежду, диски, книги, и если этого не наблюдается, значит, в доме обитает один человек – тот, кто более аккуратен.
На предложение перекусить Леда ответил отказом, хотелось лишь одного – поскорее лечь спать. Горячий душ подействовал благотворно, Леде показалось, будто струи чистой воды вымывают все плохое, что накопилось в его душе за последнее время, и с удивлением он отметил, что водные процедуры дома не приводили к такому эффекту. Вернувшись из ванной, он обнаружил Джури в комнате с выключенным светом у приоткрытой форточки с сигаретой в руках.
- Ты же бросаешь, – поразился открывшейся картине Леда.
- Угу, – согласился Джури и затянулся с выражением такого неподдельного блаженства, что никогда не куривший Леда сглотнул, словно из зависти.
- А это тогда что? – с нотками недовольства в голосе поинтересовался он, подумав при этом, что сердиться на Джури по-настоящему просто невозможно.
- Это маленький бонус за хорошую работу, – ответил Джури и, заметив удивленный взгляд Леды, пояснил. – Когда рабочий день особенно тяжелый, я себя радую чем-то перед сном. Так как больше всего хочется курить, для меня наилучший подарок сигарета.
- Вот оно что, – Леда расположился в кресле и вытянул ноги, подумав при этом, что смог бы уснуть даже в таком не самом удобном положении.
- Да-да, – кивнул Джури, раздавил окурок в пепельнице и, повернувшись к Леде, спросил. – А какие у тебя маленькие радости?
- У меня? – от такого вопроса Леда растерялся и сразу понял, что ответить нечего. – Наверное, никаких…
Когда Леда приходил домой, он падал на постель и засыпал. Раньше этому предшествовал бурный секс с Катару, после которого он уставал считать засосы и царапины на спине. Но это было давно.
- Так нельзя, – подмигнул ему Джури. – Обязательно должно быть какое-то вознаграждение, причем каждый день. Что ты больше всего любишь?
Невесело улыбнувшись, Леда призадумался буквально на секунду и тут же признался:
- Играть на гитаре.
- Это хорошо, – будто бы удовлетворенно кивнул Джури. – Ну, а кроме?
- Даже не знаю, – он пожал плечами и прикрыл глаза: с каждой секундой все сильнее затягивало в сон, но по неизвестным причинам он не мог оторвать взгляд от Джури, силуэт которого четко вырисовывался на фоне окна.
- Шоколад любишь? – после недолгих раздумий спросил его согруппник.
- Люблю, – Леда кивнул и невольно улыбнулся.
- Какой?
- Молочный, с орехами.
- Стало быть, перед сном ты должен обязательно съедать кусочек молочного шоколада с орехами. Это будет подарок за проделанную работу, – решил Джури.
- Хорошо, я запасусь шоколадками, – пообещал Леда.
- Ловлю на слове, – его приятель тихо рассмеялся, а Леда подумал, что у Джури забавный смех. Не мелодичный, как принято говорить, не звонкий и не красивый, а именно забавный. Дав такое определение его смеху, Леда почему-то почувствовал, что настроение немного поднялось.
 
***
 

– Ты догадываешься, о чем я хочу с тобой поговорить? Догадываешься?
– Да.
– Может, лучше, если ты сам мне скажешь, первый?
– О нас.

 
Бездумно шагая по дорожке, Леда вышел из парка и еще какое-то время бродил по улицам. Осень была в самом разгаре, и потому было уже не жарко, хотя все равно солнечно и тепло. Голода Леда не чувствовал, но когда поравнялся с маленькой кофейней, услышал сладкий запах и сразу захотел зайти.
Название кафетерия было выведено замысловатыми вензелями и, присмотревшись, Леда понял, что на вывеске выписано какое-то длинное и определенно не читаемое французское слово. Само кафе было тоже с претензией на французский стиль: наверное, посетители заведения должны были представлять, что гуляют по Елисейским полям и зашли ненадолго отведать круассанов. Леда честно попытался вообразить подобное, но у него не получилось.
Заказав чашку кофе и больше ничего, просто потому что по неизвестным причинам есть не хотелось, он откинулся на спинку кресла и снова погрузился в свои воспоминания, которые в этот день не оставляли его ни на минуту.
…Катару вытворял, что хотел. Он уходил и возвращался, истерил, клялся в любви, чтобы через день завести новую интрижку на стороне. Спустя несколько месяцев такой жизни Леда почувствовал безграничную усталость, медленно переходящую в безразличие.
Неоднократно Леда задавался вопросом, любит ли он Катару, и всегда на этот вопрос отвечал утвердительно. Он думал о том, что они не подходят друг другу, что Катару мучается с ним так же, как Леда мучился с ним, но это не отменяет их чувства. Катару страдал из-за того, что у Леды на первом месте была работа, Леда страдал потому, что Катару чувствовал себя несчастным и мстил, как умел. А умел мстить он, лишь провоцируя ревность. В один прекрасный день Леда понял, что отдыхает на работе, а борется и ищет компромиссы дома.
Тем временем его приятельские отношения с Джури перешли на новый этап. Леда уже никак не мог назвать их неблизкими, ведь он часто ночевал у своего согруппника, разговаривал на различные темы и делился почти всеми своими мыслями и переживаниями, кроме тех, что касались Катару.
Если бы теперь Леду попросили охарактеризоваться Джури одним словом, Леда сказал бы, что его друг светлый. Именно так – Леде мнилось, что когда Джури входит в комнату, ему легче дышится, краски становятся ярче, а настроение – немного лучше. И Леда по-прежнему не чувствовал никакого напряжения в его обществе, словно Джури был всегда готов давать, делиться свои теплом и человеческим участием, ничего не требуя взамен.
- Чтобы хорошо спалось, надо перед сном включать какую-нибудь спокойную музыку, – в очередную из их совместных ночевок поучал Джури.
- Да я и так вырубаюсь, едва коснусь подушки, – отшучивался Леда.
- Все равно, чтобы сны были лучше, – подмигивал ему Джури, перебирая коробочки с дисками. – Что бы послушать сегодня?
Квартира Джури была однокомнатной, и спать им приходилось вместе, хотя, конечно, футоны они оттаскивали к разным стенам. Но порой Леде казалось, что в их совместных ночевках больше какой-то непонятой интимной близости, чем в бурных, полных страсти ночах с Катару.
- Как ты относишься к блюзу? – спросил Джури, разглядывая один из выбранных дисков.
От этого вопроса Леда улыбнулся. В глубине души он считал, что не существует ни одного человека в этом мире, которому действительно нравится блюз. Как было всем известно, в этом стиле творили потрясающе талантливые музыканты, но результат всегда оставался настолько нудным и унылым, что никакой нормальный слушатель не мог выдержать полностью ни одного альбома.
- Тебе нравится? – неправильно растолковал радостное выражение его лица Джури.
- Не особо. Блюз слишком печален, – честно признался Леда и добавил. – Просто когда-то я слышал такое выражение: блюз – это когда хорошему человеку плохо.
В ответ Джури негромко фыркнул, а потом пожал плечами и кивнул:
- Стало быть, попса – это когда плохому человеку хорошо.
Леда рассмеялся и не смог не согласиться, что его друг абсолютно прав. И еще в тот вечер Леда узнал, что каким бы скучным не был блюз, засыпать под него приятно.
 
***
 
Рано или поздно это должно было случиться – однажды они с Джури переступили бы черту дружеских отношений. Чем крепче становилась их связь, тем острее Леда чувствовал, что в один прекрасный день все закончится сексом, а потом, как оно обычно случается, разрывом. Однако отчасти Леда прогадал – разрыва в итоге не последовало.
Какими словами охарактеризовать свою болезненную связь с Катару Леда сам уже не понимал. Но после того, как в очередной вечер, вернувшись домой, он обнаружил своего любимого целующимся с каким-то парнем прямо возле их дома, Леда не выдержал.
- Теперь только так, – на следующий день объявил он и швырнул на стол прямо перед Катару пачку презервативов.
- Да что… Что ты себе позволяешь? – чуть ли не заорал тот, вскакивая с места, однако Леда лишь плечами пожал:
- Ты себя не бережешь, позаботься хотя бы о моем здоровье.
В тот день у группы был концерт в Осаке, и, так и не помирившись со своим любимым, Леда уехал.
Сколько он не твердил себе, что все к лучшему, Катару тоже иногда надо ставить на место, настроение не поднималось. К вечеру, уже после концерта и недолгого празднования, сидя в своем гостиничном номере, Леда понял, что в кровь искусал губы, а еще – что он уже несколько минут мечется от стенки к стенке. В голове роились мысли о том, что сейчас делает Катару, с кем он утешается после обиды, причиненной ему Ледой. О том, что его самого регулярно обижают еще сильней, Леда почему-то не думал.
Оставаться одному было никак нельзя, и потому он вышел из номера, притворил дверь и решительно зашагал по коридору.
- А я уже спать собирался, – близоруко прищурился Джури, однако тут же отступил на шаг, пропуская Леду в свой номер.
- Извини, я не хотел мешать, – заверил он. – Можно, я просто у тебя посижу? А ты спи, не обращай на меня внимания.
- Как можно не обращаться на тебя внимания? – неподдельно удивился Джури и, запустив пальцы в волосы и взлохматив их, предложил: – Может, чаю закажем?
Чай они заказали и даже выпили его. Леда старался не выдавать нервного напряжения, а Джури традиционно не приставал к нему с расспросами. Леде казалось, что на сердце не тяжело, и что ему даже не больно, просто как-то пусто и одиноко, очень хотелось поддержки и тепла. А Джури смотрел на него, будто ждал чего-то, и Леда сам не сообразил, в какой момент поймал своего друга за запястье и потянул на себя.
У Джури были мягкие губы, и целовал он хотя и уверенно, все равно осторожно и нежно. Он не воспротивился, когда Леда потянул за край его футболки, послушно поднял руки, позволяя раздевать себя и давая немое согласие на дальнейшие действия.
В ту ночь чувство вины ни на секунду не закралось в душу Леды, хотя изменял он своему любимому впервые. Плевать на то, что сам Катару не гнушался другими партнерами – Леда никогда не считал достойным отвечать ударом на удар, полагая, что у каждого человека свои рамки и свое понимание порядочности и достойного поведения.
Впоследствии молчание соей совести он объяснял лишь тем, что изменял Катару именно с Джури, который был особенным: не совсем другом, не совсем любовником.
Секс с ним отличался от того, к чему привык Леда. Джури не царапался и не кусался, в отличие от Катару занятие любовью не походило на драку, в результате которой победитель, хотя и играясь, будто берет побежденного силой. Наоборот, Джури был таким чувственным и нежным, что у Леды перехватывало дыхание. Сперва Джури пристально вглядывался в его глаза, потом томительно долго целовал его шею, грудь, живот, медленно спускаясь ниже, и Леда рвано дышал, но не решался поторопить его, потому что понимал – Джури сам знает, как будет лучше всего.
Выносить ласки долго он все равно не смог: едва почувствовав горячие губы Джури на своем члене, он силой потянул его к себе, желая поцеловать и развернуть, чтобы взять поскорее. Но Джури не допустил такой грубости – еще долго они целовались, а потом так же неторопливо занимались любовью. Почему-то впоследствии назвать это занятием сексом у Леды не поворачивался язык. При каждом своем неторопливом, глубоком и прочувствованном движении Леде казалось, что он сам растворяется в Джури, в его тепле и нежности.
А вот утро встретило, как всегда бывает с таких ситуациях, волной стыда, вины и презрения к самому себе. Муки совести стали для Леды тяжелым испытанием, но поразительным было то, что он сам не знал, перед кем больше виноват: перед Джури или перед Катару.
- Прости, этого не должно было произойти, – Леда угрюмо смотрел в свою чашку кофе, когда они с Джури спустились на первый этаж и устроились в маленьком кафе. – У меня… У меня есть кто-то.
С усилием он поднял взгляд и тут же ошарашено моргнул: Джури смотрел на него абсолютно спокойно, и, более того, он улыбался.
- Кто-то? – с неприкрытым весельем переспросил его друг.
Леда кивнул, но ничего не ответил и отвел глаза.
- Просто так прозвучало… – Джури хмыкнул и улыбнулся еще шире. – Как будто ты сам не знаешь, кто у тебя есть.
«Иногда мне кажется, что я действительно не знаю», – мог бы ответить Леда, но промолчал. Вместо этого он сказал то, что должен был.
- Я состою… У меня есть серьезные отношения.
- Уже понял,- кивнул мгновенно посерьезневший Джури.
- Вчера мы сильно поссорились с… с ним. Я был расстроен. Этого всего не должно было произойти, – запинаясь и сбиваясь, Леда все же нашел в себе силы досказать до конца.
- Хорошо, – Джури пожал плечами и простодушно улыбнулся. – Признаться честно, примерно этого я и ожидал.
- Правда? – с удивлением спросил Леда.
- Правда.
- И ты не обижаешься?
- Ничуть, – Джури подмигнул ему и внезапно добавил. – Кофе тут дрянь, не то что у меня. Заходи на следующей неделе, я тебя угощу, как раз купил новый. Обещали, что будет с запахом шоколада…
 
***
 

- Мне это не нравится.
– Быть может, мне тоже не нравится, но ведь ты не хочешь, чтобы тебе стало еще много хуже, чем сейчас? Ведь ты не хочешь, чтобы мы оба стали несчастны? А этого не миновать. Поверь мне, для нас с тобой ничего не придумаешь… необычно уже и то, что мы говорим о нас с тобой.

 
Отстраненно Леда подумал, что уже успел обойти полгорода, хотя даже не заметил этого, погруженный в свои мысли и воспоминания. Но, взглянув на часы, он понял, что надо поторопиться, если он хочет добраться до дома к ночи.
Определив, где сейчас находится, он ускорил шаг, отметив при этом, что за сегодняшний день успел прокрутить в памяти почти все события последних лет.
…У Леды не было сил идти дальше, не было их даже чтобы дышать и думать. Ноги подкашивались так, словно он был пьян, хотя не выпил ни капли, а в груди резало реальной физической болью. Впервые в жизни Леда подумал о том, что лечь и умереть – далеко не самый худший вариант развития событий.
В тот день, а точнее вечер, был их последний концерт, после которого Леда, толком ни с кем не попрощавшись, сбежал и сразу выключил телефон, чтобы никто не нашел его.
За несколько дней до этого Катару собрал вещи и ушел. Он так делал неоднократно и прежде, но теперь Леда откуда-то точно знал, что больше он не вернется. Вымотанный и измученный своей любовью, Леда думал, что справится с уходом Катару, однако на деле все оказалось сложней.
Леда шел и шел куда-то, не останавливаясь, потому что казалось, стоит замешкаться, и он просто упадет на землю, а найдет ли в себе силы встать, неизвестно. И в какой-то момент до Леды дошло, что ему ни в коем случае нельзя оставаться в эту ночь одному, иначе он обязательно натворит каких-то глупостей, как минимум напьется.
Первой мыслью было позвонить Катару, предложить встретиться и поговорить, быть может, что-то у них еще получилось бы. Но Леда отмел эту идею как несостоятельную. Зная Катару, логично было предположить, что он лишь усугубит его состояние. И потому Леда поехал к Джури.
Когда он позвонил в дверь, и никто не вышел к нему, Леда растерялся. По неизвестным ему самому причинам он даже не допускал такого варианта развития событий, что Джури может просто не оказаться дома. Леда еще раз нажал на звонок, но ответом была тишина. Непреодолимо захотелось съехать по стене на пол и в таком положении остаться, пока не придет Джури и не найдет его. Но подобным жестам есть место только в кино, а в реальной жизни Леде ничего не оставалось, как развернуться и уйти.
- Ну слава богу, – когда за спиной раздался знакомый голос, Леда решил, что это галлюцинация. – Что с твоим телефоном?
Он медленно обернулся и уставился на Джури. Тот замер прямо перед ним, пытливо вглядываясь в глаза, и Леда отметил, что его друг растрепанный и запыхавшийся, как после быстрой ходьбы.
- Я сначала звонил, потом решил поехать к тебе. Мне не понравилось, как ты выглядел, а потом когда так внезапно исчез, я вообще не знал, что думать, – не получив ответа, принялся объяснять Джури. – Но дома тебя не нашел, и вдруг подумал, что ты мог прийти сюда, ко мне.
Джури неуверенно улыбнулся, но Леда не смог ответить тем же: прикрыв глаза, он оперся плечом на дверной косяк и подумал, что Джури лучше поторопиться и впустить его внутрь. Его друг и сам это понял, тут же достал ключи и отпер дверь.
Почему-то в квартире ему стало спокойней, даже сердце щемило немного меньше, и Леда опустился в кресло, не особо прислушиваясь к тому, что говорил его друг. Сейчас Леда думал о том, что он трус, слабак и неудачник, которому не хватило смелости продолжать сражаться за свою любовь, не хватило сил, чтобы спасти свою группу, а теперь не хватает мужества признать свое поражение на всех фронтах и просто сдаться.
- Прекрати, не надо… – услышал он голос Джури и приоткрыл глаза.
Его друг уселся на подлокотник, оперся одной рукой на спинку кресла за головой Леды и приблизился почти вплотную. Леда хотел спросить, чего именно не надо, когда свободной рукой Джури прикоснулся к его щеке и провел пальцем.
- Не надо, – тихо повторил он. – Все будет хорошо.
Утешение было слабеньким, такое обычно говорят детям или глупым героиням сериалов, но почему-то на Леду оно подействовало и совсем не так, как того хотел Джури. Леда всхлипнул уже в голос и снова зажмурился, а Джури тут же прижался губами к его щеке.
Леда плохо соображал, не отдавал себе отчета в том, что происходило дальше, а Джури все целовал и целовал его, прижимался крепче, почти перебравшись на его колени. Когда он запустил руки под его рубашку, поглаживая кожу на животе, Леда воспротивился.
- Не надо. Я не хочу, – прошептал он и слабо оттолкнул своего друга, но тот не отстранился.
А еще через несколько секунд Леда отдался в его власть, подумав, что ему уже просто все равно.
Джури ласкал его, целовал и шептал какие-то ничего не значащие слова, какие принято говорить в такой ситуации, но двигался при этом резко и сильно. Леде казалось, что Джури специально причиняет ему боль, морщился и вздрагивал от каждого толчка, но не противился. Физическое страдание вытесняло из головы все мысли, кроме одной: о том, что у Джури горячие губы, и что его волосы замечательно пахнут каким-то свежим, незнакомым Леде парфюмом.
Когда Джури застонал, импульсивно сжимая его в объятиях, Леда крепко обнял его в ответ, отрешенно подумав, что хотя процесс не доставил ему особо удовольствия, выпускать Джури из объятий ему все равно не хочется. Но Джури и не думал отстраняться, вместо этого он еще долго целовал и ласкал его, дразняще царапал ногтями нежную кожу на животе и расцеловывал внутреннюю сторону бедер. Леда до этого дня и не догадывался, до чего чувствительная у него кожа, заводился от относительно невинных ласк, а когда Джури сжал в руке его возбужденную плоть, кончил почти сразу.
- Теперь уходи, – потребовал Леда, переворачиваясь на бок и укрываясь одеялом с головой.
Он понимал, что ведет себя некрасиво, быть может, даже жестоко по отношению к Джури, но в теле чувствовалась такая слабость, что Леда не находил в себе сил быть обходительным. Его друг не обиделся и не послушался. Устроившись рядом, он потянул за край одеяла, уткнулся носом в его затылок и обнял Леду со спины. В объятиях Джури было жарко и неудобно, но Леда все равно мгновенно отключился.
 
***
 
Проснувшись утром, Леда обнаружил Джури рядом. Его друг спал и почему-то хмурился во сне, по крайней мере, Леде так показалось. В глубине души он чувствовал благодарность к Джури за то, что тот остался с ним рядом прошлой ночью, но теперь ему хотелось побыть одному, потому в список своих не самых красивых поступков Леда решил добавить еще один – уйти, не прощаясь.
С трудом разогнувшись и добредя до коридора, Леда прислушался к тупой боли в собственном теле и беззлобно обругал неуемную страсть своего друга. Он старался двигаться бесшумно, лишь бы не разбудить, но когда зашнуровывал ботинки, услышал тихие шаги.
Подняв глаза, Леда увидел Джури. Тот в одних джинсах прошел в прихожую, остановился у дверного проема и оперся на косяк плечом. Невольно Леда отметил, что его друг, сонный, растрепанный и почти раздетый, очень красив, но эту мысль он отмел прочь, посчитав неуместной.
- Я сейчас банальщину скажу, но, думаю, тебе будет полезно послушать, – заявил Джури вместо утреннего приветствия.
Леда ничего не ответил, продолжая обуваться, и потому Джури продолжил.
- У тебя впереди долгая дорога, – произнес он. – Но у таких людей, как ты, дороги всегда широкие. По ним можно идти прямо, уверенно и с песней, а можно петлять от края к краю, растрачивая себя, теряя время и силы. Так вот сейчас ты петляешь.
Леда поднялся, отряхнул джинсы, как будто успел перепачкаться, и лишь после этого взглянул исподлобья на своего друга.
- Действительно, банальщина, – согласился он.
- Я предупреждал, – Джури пожал плечами, но потом пристально поглядел на Леду и неожиданно жестко произнес. – Прекрати жалеть себя.
От этих слов Леда непроизвольно дернулся и хотел возмутиться, заявить, что никогда в жизни он не жалел себя, но почему-то в последнее мгновение, когда уже открыл рот, чтобы начать спор, он передумал.
- Пока, Джури, – вместо этого произнес Леда. – Спасибо, что приютил.
- Не за что, – Джури улыбнулся, от строгости во взгляде не осталось и следа, а сам он шагнул вперед и обнял Леду за шею обеими руками. – Не грусти. Мы ведь все равно вместе. И звони, если будет нужно что-то.
Конечно, Леда позвонил ему. На следующий день, и через один, и потом снова. Леда так и не сказал Джури, что теперь остался один, что Катару ушел из его дома и из его жизни, должно быть, не желая дарить другу какие-то ложные надежды, если тот надеялся на что-то. В последнем Леда не был уверен.
Леда отмечал, что постепенно они все же отдалялись друг от друга, потому что в любом случае проводили меньше времени вместе, встречались значительно реже, чем когда работали в одной группе. Но Леда понял, насколько его печалит это, только теперь, когда неожиданно получил внеплановый выходной и перебрал в памяти все события, которые их связывали.
 
***
 

- Я вас никогда не забуду.
– Ты славно сказал, но этому не бывать, не так устроена жизнь. Ты забудешь.
– Никогда не забуду. Что-нибудь да придумаю, а только никогда вас не забуду.

 
В поездах Леда всегда засыпал. Сменяющиеся на окном пейзажи не казались ему красивыми, скорее, сливающимися в какую-то одну смазанную полосу, а монотонный шум в вагоне убаюкивал. Но в этот раз спать не хотелось.
Леда продолжал думать и анализировать все, что происходило с ним в последнее время, задаваясь вопросом, почему в какой-то момент все пошло под откос. Почему ушел Катару? Почему он не смог сохранить группу? Почему так грустно думать о Джури? И неожиданно для самого себя Леда констатировал, что в его жизни все хорошо, все правильно и вовремя, и его широкая дорога, о которой говорил Джури, уходит вдаль, но сам он почему-то несчастлив. Да, вся проблема заключалась в том, что он был просто несчастливым. И уже давно.
Понимание этого ошеломило Леду. Когда сегодня он перебирал в памяти все, что происходило с ним в последние годы, красной нитью сквозь все воспоминания тянулись усталость, печаль и постоянная неудовлетворенность собой и окружающими. Почему-то Леда никогда не задумывался об этом прежде, а теперь, когда внезапно осознал, что ничего не приносило ему радости, что он, как упрямый ослик, шел вперед, не останавливаясь, не оглядываясь, не наслаждаясь тем, что делал, Леда понял, что не стоит удивляться своим провалам. У несчастливых людей никогда ничего не получается.
А после Леда неожиданно вспомнил, как уходя, Катару бросил на прощание:
- Если когда-то ты будешь по мне скучать, вспомни, что сам меня отпустил.
Катару любил иногда сказать что-то громкое и не совсем уместное, и Леда лишь плечами пожал, отмечая, что это качество его тоже всегда раздражало. Но, как ни странно, впоследствии эта фраза всплывала в его памяти намного чаще, чем он сам того ожидал. Только думал он при этом не о Катару, а о совсем другом человеке.
Закрыв глаза и устало потерев веки кончиками пальцев, Леда подумал о том, что за этот выходной он устал больше, чем утомлялся за несколько дней безостановочной работы. Но он все равно был рад тому, что нашел время остановиться и подумать, ведь, на самом деле, сделать это надо было уже давно.
Главным для решения проблемы является ее понимание, и теперь Леде казалось, что он на верном пути, что скоро все у него наладится и встанет на свои места. И первым, что он решил сделать, это позвонить.
- Привет, Леда, – раздался в трубке жизнерадостный голос.
На фоне были слышны голоса и шум, наверное, Джури развлекался где-то с друзьями, а может, ехал в общественном транспорте. И представив своего друга, сжимающего в руке трубку и улыбающегося только ему одному, улыбающегося Леде, хотя тот и не мог видеть, Леда почувствовал, как в груди разливается тепло.
- Я сейчас еду в поезде, – сообщил он.
- О, ты уезжаешь куда-то? – поинтересовался Джури.
- Нет, я наоборот приезжаю.
- Приезжаешь – это хорошо, – по голосу Леда понял, что Джури улыбнулся еще шире.
Помолчав буквально секунду, Леда спросил:
- Встретишь меня?
От этого вопроса Джури на мгновение растерялся, но быстро опомнился и, стараясь не выдать своего удивления, ответил:
- Конечно, почему бы и нет. Где и когда встречать?
Поезд несся вперед, за минуты преодолевая километры, но Леде казалось, что его скорость все равно слишком мала, потому что он очень спешил, торопился на встречу к Джури. Леда чувствовал, что очень важно как можно быстрей поделиться с ним всем, что он понял сегодня, и самое главное – предложить составить ему компанию на его широкой, уходящей вдаль дороге.
Леда верил, что Джури не откажет, но почему-то все равно немного волновался.