• Глава 14
• Глава 15
• Глава 16
• Глава 17
• Глава 18
• Глава 19
• Глава 20
• Глава 21
• Глава 22
• Глава 23
• Глава 24
• Глава 25
• ЭПИЛОГ

Сложно признаться себе в этом промахе,

Выдохнув сердце на лед.

Вырваны запонки, запахи сломаны,

Вывихи мертвой петлей.

Мы убегаем во всех направлениях,

Режем на точки маршрут.

Это болезненное отступление –

Лезвием под кожуру…

Смело сползаем в огромную

Залитую до краев красоту,

И по колено в песке увязая,

Теряем свою высоту.

Брызги сверкающей крови на пальцах,

Экватор небесный на дне…

Я задыхаюсь, может быть, хватит

Уже сожалеть обо мне?

~ Мара  «Где-то моя любовь»

Часть вторая

Глава 14

Kamijo

— Нет, Хизаки, я уже сотый раз тебе говорю – Юичи болен, но к сроку он приедет! Не маленький ведь…

Химэ не желает слушать никаких доводов, и мягко, но настойчиво намекает мне что я – полный идиот, и сейчас получу по первое число за то, что скатался в Аичи попусту.

— Съемка уже на днях. Он что, рано утром в съемочный день явится только?

— Ну, не исключено… Ты ж Ю не хуже меня знаешь.

По правде сказать, я не припомню, чтобы еще когда-нибудь так бесцельно проводил целые сутки – валяясь на диване и ничего не делая, то засыпая, то просыпаясь, потому что сны снились не слишком приятные. В этих снах ты раз за разом говорил мне, что слишком много объективных причин против того, чтобы попытаться жить вместе. Такой жестокий, реально-нереальный отказ. Впервые в жизни.

— Позвони ему, скажи, чтоб ехал!

— Звони сам.

— У меня номера нет, Юджи… — И тихая возня, слышно как Хи зажимает трубку. Противно. А ведь когда-то точно так же на том конце провода был ты, а он старался говорить ровно, потому что ему мешали мои руки.  Теперь это руки Юки, я на твоем месте, а ты – черт знает, где.

Прелестно.

Наскоро свернув разговор и дав лидеру твой номер, я вытягиваюсь на диване, глядя за узкую каемочку штор на улицу, соображая, что уже вечер. Возможно – ранний вечер.

Почему бы мне не встать сейчас, не развеяться, не поехать куда-нибудь? Почему я должен чахнуть тут, без тебя, в то время как вполне мог бы проводить время с пользой?

«Приходи в любое время…»

Слова, сказанные слишком хорошо знакомым голосом, сами приходят в голову, и я резко сажусь, косясь на шкаф с концертным костюмом. В самом деле, почему нет? И пускай это лишь желание хоть как-то, хоть перед самим собой поквитаться и отомстить тебе за боль, Ю, значит, я это сделаю.

Здравый смысл подсказывает мне, что сегодня четверг, а значит, скорее всего, вечеринки в клубе не будет. У меня есть час лимитного времени, чтобы передумать и не делать этого, а есть возможность оказаться в клубе «White Noise» в Акасаки, назваться тем именем, под которым меня там знают, и провести время в обществе милого юноши, который нравится мне и не станет говорить о том, что мы с ним поубиваем друг друга.

…Спустя сорок минут я стоял в его кабинете, в том самом клубе, а он сидел напротив меня, делая вид, что перебирает какие-то бумаги. Но я видел, что пальцы его чуть дрожат.

— Тебя долго не было.

Усмехаюсь, снимая темные очки и непринужденно усаживаясь на краешек его стола.

— Дела. Они никого не ждут.

Аарон смотрит мне в глаза, и я вижу в глубине его собственных глаз шальные красные огоньки. Я знал, что ему понравится, если я надену линзы. Поэтический хрупкий мальчик, ты слишком вязнешь в мире сказок для взрослых.

— Ты играешь со мной, как кошка с мышкой. – В голосе столько безразличия, но руки делают другое. Они мягко перебирают мои волосы, и это так не похоже на твои прикосновения. Он стоит рядом со мной, слегка прижимая к столу и улыбаясь, склонив голову на бок.

— Где ты был так долго, Лестат…

Я успеваю подумать чтобы все летело к чертям, ведь, в конце концов – кому я еще нужен сейчас, кроме него? Аарон предлагает мне то, чего я искал и хотел, но подсознательно ставил себе на это запреты. А сейчас запреты разлетаются на куски, вместе с моим прикосновениями к его темным волосам, вместе  с его теплым дыханием у моей шеи.

Мне все равно, если ты не узнаешь. А ты НЕ узнаешь, я постараюсь сделать для этого все.

— Не пропадешь опять?

— Не пропаду.

Так тихо, что, кажется слышно, как тикают часы. Мои руки легко смыкаются на его талии, губы прикасаются к его губам, и я стараюсь не думать о том, что предаю. В конце концов – ты не пожелал получить меня всецело, когда я сам себя выдал, сказав, что могу принадлежать лишь тебе, так что же теперь… Это все равно что подписать официальную отказную, ты – отказался от меня. Наверное, это значит, что теперь я свободен, и могу сколько угодно обманывать себя, и быть обманчиво счастлив. И Аарон поможет мне в этом.

Но надолго ли…? Я просто не стану думать.

Jasmine You

Когда ты покидаешь мой дом, становится давяще пусто. И вновь звенящая тишина, хотя я и понимаю, что звуков вокруг более чем достаточно. Но пустота буквально просачивается внутрь меня, заполоняя собой грудную клетку, кажется, у меня вновь поднимается температура.

Мали, поводив тебя, возвращается в мою комнату и с немым укором смотрит, сев на край кровати. Мне сейчас не хочется думать или анализировать что-то, строить планы на будущее и терзать себя догадками о том, что будет дальше.

— Что ты творишь, Юи?..

Какой глупый вопрос. Ведь сестра сама знает ответ на него, но зачем-то спрашивает, озвучивает свои мысли. А я всё сделал правильно, просто иного пути не могло и быть из такой ситуации. Наверное, когда-нибудь я пожалею о содеянном, но только не сейчас.

В моём сознании твоё имя и слово «предатель» уже, кажется, стали синонимами, и я не предпринимаю ничего, чтоб избавиться от этого. Пускай мне будет больно, но это – проходящая боль, она не останется со мной навечно, уж к этому я приложу все усилия.

Ошибкой было всё. Всё то, что произошло между нами с самого начала. А сейчас мне очень хочется вернуться в мир своих мечтаний и грёз, стерев все воспоминания, душевные и физические. Но я понимаю, что теперь все мечты о тебе станут иными, и я не уверен, что они будут приносить то же удовольствие, как и раньше.

— А ты сама не понимаешь? Так будет лучше… — Отворачиваюсь к стене, приняв перед этим нужные таблетки, и всем своим видом показываю, что мне слишком хочется спать.

— Лучше для кого?

Я спиной чувствую, как сестра хмурится, но осуждения в её голосе уже нет. Она слишком хорошо знает меня. Молча пожимаю плечами на её вопрос, вновь давя в себе накатывающий приступ кашля.

Мали молча встаёт и уходит, оставляя меня наедине с моими мыслями, ощущениями и дрёмой. Впереди у меня врачи и больница, а затем я вернусь в Токио, и всё встанет на свои места, как бы дорого для меня это не стоило…

…И, конечно же, даже через неделю вопроса о моем выздоровлении на повестке дня даже не стояло. Опасения врачей оказались ложными, но мне всё равно назначили курс лечения, определённые процедур, которые непременно надо было делать в больнице. На мои слова о возвращении в Токио, врачи лишь качали головами, но в итоге смирились, отправив историю моей болезни в одну из токийских клиник, где пообещали меня принять в первый же день по возвращении в город.

За всё это время я получил лишь один разъяренный звонок от Хизаки на тему того, какого черта я делаю и вообще понимаю ли, насколько подвожу всех. А затем еще парочку дежурных, сообщающих, что съемки клипа перенесены на три недели, и вопросом,  собираюсь ли я вернуться хотя бы к этому времени в Токио, не забыл ли о своих обязанностях, и прочие детали, связанные с новой группой.

Это время  пролетает незаметно между домом и больницей. Ты не позвонил ни разу, впрочем, я и не особо ждал. Я вырос из того возраста, когда был слишком наивен и верил каждому слову. А новый мобильный номер я сказал лишь Кайе, который сейчас находился в турне по Азии, и Теру, написав им обоим смс, не вдаваясь в подробности того, что случилось и почему я в таком состоянии. Кайске пару раз позвонил, сообщая детали своей поездки, отругав за очередной затяжной период молчания, и пообещав непременно навестить меня, как только вернется в Японию. Теру же с каким-то завидным упорством строчил мне смс, которые в большинстве своём оставались без ответа. Он так и не решился звонить, а я не хотел ни с кем разговаривать.

Мали, будучи хорошей и умной девочкой, больше ни разу не заикнулась о тебе и о ситуации, которая произошла в стенах нашего дома, и я за это ей был безмерно благодарен.

…- Во сколько ты завтра выезжаешь? – Сестра перебирает какие-то журналы у меня на полке, всё ещё с опаской поглядывая на меня, когда я вновь начинаю кашлять. Если от общего состояния недомогания и температуры я избавился, то вот кашель остался и слишком уверенно грозил мне пожизненным бронхитом. Я даже смог пересилить себя, и перешёл на более лёгкие сигареты, всё-таки привычка оказалась сильнее.

— В девять. Мне к часу надо быть на съёмочной площадке. А перед этим я всё-таки хочу заскочить домой… Полагаю, моя соседка уже тихо ненавидит нашу семью за то, что ей пришлось возиться с Наги почти месяц… — Закидываю в сумку какие-то вещи, которые, в сущности, не так сильно мне и нужны. – Ты когда приедешь?

— Не знаю. – Как-то равнодушно отвечает она, оторвавшись от журналов. – Через неделю, может быть. Мне не хочется пока в Токио.

— Отчего же? – Чуть улыбаюсь, отвечая на смс Теру, что не надо меня встречать утром.

— Да…. Ай, не важно. – Она отмахивается.

— Неужто с парнем поругалась? – Усмехаюсь, убирая телефон.

— Типа того. Не важно, Юи, правда. Я, может, с родителями хочу побыть подольше…

— Моя бы воля, я б тоже никуда не уезжал. — Тихо отзываюсь на её слова, обращаясь скорее к самому себе.

— Я понимаю… — Она садиться рядом со мной на кровать, как в детстве гладя меня по волосам. – Всё будет нормально, ты главное не нервничай лишний раз, идёт?

И в комнате повисает неприятная тишина, разрезаемая лишь тиканьем часов на тумбочке.

— Да, кстати, — Мали тормозит в дверях, в тот момент, когда я уже занимаюсь расстиланием постели, мысленно уговаривая себя лечь спать раньше, ведь завтра крайне тяжёлый день. – Ты помнишь же Кару? Она со мной в одном классе училась и…

— Помню, конечно. – Сажусь на кровать, на автомате ставя будильник.

— Она завтра тоже едет в Токио. Уже насовсем, как я поняла. И, вроде бы, тоже в девять утра… Может, вас вместе отправить? Я думаю, что Кара против не будет. – Мали как-то хитро улыбается мне. Ой, не люблю я её такую улыбку.

— Ну… Мне в принципе всё равно. — Уклончиво отвечаю ей, настороженно смотря.

— Тогда я ей скажу, чтоб зашла за тобой в начале девятого, да? Всё равно мы договорились созвониться вечером. – Мали чересчур довольно продолжает улыбаться.

— Почему она только сейчас переезжает в Токио? Мне казалось, что Кара уже давно там.

— Нет… — Сестра запинается, кажется, подбирая слова. – У вас будет время поговорить, спросишь всё, что тебя интересует. Доброй ночи, Юичи. – И с этими словами, она выходит из комнаты, оставляя меня с чувством лёгкой растерянности.

…Утро начинается суматошно. В день моего отъезда у родителей заканчивается отпуск, посему очередь в ванную была обеспечена. Пока мы с мамой спорили, что лучше – кофе с утра, или же напоить меня очередным травяным чаем, Мали, сонно зевая, наблюдала за всем этим.

Все мои фразы о том, что такими темпами мне грозит опоздать на девятичасовой поезд, в котором и так будет слишком много народу, кажется, не воспринимаются матерью, и мне приходится смиренно запивать горы цветных таблеток травяным чаем, который ни разу не помогает проснуться, а напротив, усыпляет ещё больше.

— Юичи!

— Папа! Я опаздываю!

— Ты ничего не забыл?

— Пап… Я тебя умоляю…

За всем этим коротким диалогом я пытаюсь выбить себе место в коридоре, а Мали с довольной ухмылкой, кутается в халат, всем своим видом показывая, что нам с родителями явно не повезло.

В момент, когда я отбиваюсь от рук матери, которая с каким-то слишком заботливым упорством, поправляет на мне шарф, с улицы раздаётся сигнал машины.

— Кто это? – Мать удивлённо переводит взгляд на меня.

— Аааа…. – Мали уже успела глянуть в окно, и теперь расплывается в довольной улыбке. – Это за Юи. Кара умная девочка, вызвала такси до вокзала.

— Лучше бы она машину до Токио наняла… — Бурчу, прожигая сестру взглядом, чуя, что здесь что-то не то.

— О! Так вы вместе с Карой в Токио едете? Ох, ну хоть будет, кому за тобой приглядеть, пока Мали тут… — Глаза мамы наполняются каким-то светящимся счастьем.

— Так. Стоп. Почему у меня чувство, что… меня без меня женили?! – Застываю в дверях. Мали быстро пожимает плечами и убегает наверх, а я не успеваю задать ещё интересующие меня вопросы – очередной гудок с улицы заставляет меня вылететь из дома, одарив родителей не самым добрым взглядом.

— Прости, я закопался… Здравствуй. – Сажусь в такси и натягиваю на себя самую милую улыбку, на которую только способен.

А Кара совсем не изменилась. Она всегда была типичной представительницей японского идеала женской красоты, с самого детства. Маленькая, хрупкая, с идеальной фигурой и чайного цвета глазами. Когда мы ещё учились в школе, я очень любил рисовать её портреты, в то время, когда они с Мали зависали после уроков у нас. Я не видел её уже несколько лет, лишь изредка мы общались по телефону в дань детской дружбы.

— Да всё нормально, Юи-тян. – Она улыбается, тряхнув головой, и поправляя редкую тёмную чёлку. – Как ты себя чувствуешь? Мали говорила, что ты болел очень тяжело… — Она поджимает пухлые губки, и в глазах проскальзывает какая-то вина.

А ведь и правда… Никто из моих друзей детства не то, что не зашёл проведать меня, но даже и не позвонил.

— Уже всё хорошо. – Улыбаюсь ей в ответ. – Сестра сказала, что ты в Токио насовсем переезжаешь?

— Хочется верить. – Девушка достаёт из сумочки маленькое зеркальце, разглядывая своё отражение. – Сегодня у меня собеседование по работе, и если всё получится…

— Неужели в Аичи найти работу визажиста-гримёра оказалось так сложно?

— Нет. В Токио просто больше возможностей. – Она улыбается, посмотрев на меня.

— Да… ты права… И что за место работы?

Во время диалога я понимаю, что нет того стандартного дискомфорта с людьми, который появляется, когда давно не видел человека.

Она отвечает, а я не сразу понимаю, что она сказала.

— Где? – Кажется, я выгляжу очень удивлённым, раз девушка начинает смеяться.

— Ты не ослышался. Думаешь, просто так Мали настояла, чтоб мы вместе ехали в Токио? Конечно же нет! Ты только не подумай, Юи-тян, что я за счёт знакомства с тобой хочу выбить себе место в вашей компании… Просто… Ну, ты понимаешь, просто я буду уверенней чувствовать себя, если рядом будет кто-то знакомый.

Интересный поворот событий. Школьная подруга моей сестры рассчитывает работать в компании, под которой мы работаем. Мали, ты всё-таки очень корыстная девочка, но в этом мы с тобой похожи.

— У вас же сегодня съёмки, да? У меня собеседование в одиннадцать… Ю, а можно я потом поеду с тобой независимо от решения директора компании? Мне бы просто хотелось посмотреть на всё это. Ты же знаешь, что у меня всегда была мечта сродни твоей…

Бойкая девочка, в этом Кара и Мали очень похожи.

— Ну… я думаю, против никто не будет. А если ты ещё и на официальных правах… будешь. – Растерянно отвечаю ей, выходя из такси, и помогая девушке выбраться, забирая её сумку.

— Если тут ключевое слово. — Она сдержанно вздыхает, поправляя волосы, и уверенно идя ко входу на станцию, куда со всех сторон стекаются люди, спешащие по своим делам в столицу Японии.

— У тебя талант и хорошая характеристика, я ведь помню, где ты работала раньше. – Следую за ней, слишком ощутимо понимая, что мир как-то очень резко начинает меняться. – А жить ты где будешь?

— Не знаю. – Беспечно отвечает она, пожав плечами, и тянет меня за рукав пальто к поезду, до отправления которого остаются считанные минуты.

— Можешь пожить у меня, пока ищешь квартиру. Я всё равно живу один. – Только после того, как произношу это, понимаю, что сказал. Ю, а ты дурак.

— Правда, можно? – Глаза Кары вспыхивают. – Я думала к Мали попроситься, когда она в Токио вернётся… Но ведь неизвестно, сколько твоя сестра ещё пробудит в Аичи.

— Моя сестра жила у своего парня, Мали не покупала квартиры в Токио. – Отзываюсь, занимая для себя и девушки место в вагоне. – Поэтому, полагаю, что по возвращении в Токио, Мали будет жить со мной…

— О! Будет весело! Помнишь, как когда мы были маленькие, мечтали о своём доме, отдельно от родителей? – Лицо Кары освещает улыбка, а я понимаю, что крупно попал. Жить под одной крышей с двумя женщинами и собакой – это почти ад.

И всю дорогу до Токио, Кара не даёт мне скучать, рассказывая что-то о своей жизни, о своих планах на будущее, мечтах и желаниях. А я слушаю её краем уха, погружаясь куда-то в свои мысли, которые по всем законам сводятся к тебе. Я боюсь представлять сейчас, что ждёт меня на съёмочной площадке. Прошло так мало времени, а, кажется, что уже целая вечность. Вернее всего будет сделать вид, что ничего и никогда не было между нами, и не нарываться на очередные конфликты с тобой или Хизаки.

И так же быстро мы с Карой добираемся до моей квартиры, бросая вещи, забирая собаку от соседки, которая была неимоверно счастлива наконец-то видеть меня.

Кара очень быстро освоилась в моей квартире, оно и к лучшему. И на последок, перед тем, как она убегает на собеседование, я желаю ей удачи и даю адрес, куда надо подъехать к часу дня.

А впереди меня ждёт беготня по городу, поиск той самой клиники, где мне обязательно надо отметиться, и поездка на площадку.

Нагоя, безумно соскучившийся по хозяину, не отходит от меня ни на шаг, и я с ужасом понимаю, что собаку придётся брать на съёмки. Вернувшись в Токио – жизнь вновь начала крутиться и дышать, а не проходить за стеклом, отдельно от меня.

Ровно в час дня я стою у входа в павильон, уже успев отдать костюм и прочие аксессуары костюмерам, и жду Кару, которая должна вот-вот появиться здесь, при этом я уже знаю, что она будет работать с нами. Жизнь порой – удивительная штука.

Выкуривая третью сигарету за десять минут, наблюдая из-за стёкол тёмных очков за суматохой на улице у павильона и Наги, который так и норовит попасться кому-нибудь под ноги, я мысленно радуюсь, что пока никого из группы встретить не удалось, а, значит, у меня ещё есть время подготовить своё состояние, продумать поведение и слова на будущее.

Сегодня будет тяжёлый день. По всем параметрам

* * *

…Я проснулся на рассвете, хотя понять, что это именно рассвет было сложно. Аарон не любит солнечного света и всегда максимально старается от него отгородиться. Это первое и последнее, что я узнал о нем – он обожает тяжелые бархатные портьеры и свечи. Банально? Ни капли. Потому что я тоже это люблю.

— Еще рано, куда ты? – Он ловит меня за руку, чуть приподнимаясь, а я любуюсь его темными волосами, падающими в царственном беспорядке на плечи. Сейчас мне думается, что так должен бы выглядеть какой-нибудь молодой албанский король на рубеже пятнадцатого века.

— Мне надо сегодня пораньше в студию… Съемка. – Надеваю свою рубашку, с улыбкой чувствуя, как тонкие белые пальцы ласкают мою спину.

— Почему ты не позволяешь мне посмотреть? Знаешь ведь, что хочу.

Перегнувшись назад, ласково целую моего мальчика в лоб, разворошив темные пряди. В нем есть какая-то пугающая сила, и это меня неимоверно привлекает. И да, я привык просыпаться с ним, здесь, в клубе – спальня входила в собственность хозяина. Недаром он говорил, что практически живет здесь.

— Именно потому, что хочешь – нет. Нет, Аарон. Я ведь тебе уже все сказал.

Слишком хочется остаться сейчас, но раз так, значит вставать нужно как можно более резко и непринужденно, не жалея об упущенной возможности.

Я сам не думал, что мне будет так легко остаться с ним, видеть его и понимать, что это знание не разрушает созданное волшебство. Аарон кажется ненастоящим – настолько он прекрасен, и он более всего соответствует тому, что я искал годами, по отдельности находя порой в совершенно разных людях. А еще он сделал одну крайне полезную вещь, самому бы мне духу не хватил – взял мой телефон и вытащил симку, забрав себе и сказав, что вернет мне ее, только когда я соберусь уходить. И так каждый вечер, после которого – искрометная, стертая ночь, настолько яркая, что мне не передать ее словами. Ослепляющий свет, будто дорога ангелов, шум людских голосов, пришедших сюда в надежде на острые впечатления и ночные приключения с недетскими забавами. Аарон думал, меня это отпугнет. Я не стал ничего рассказывать ему о себе, сохраняя иллюзию таинственности – он едва знал мое реальное имя, и то лишь потому что меня им при нем называл как-то раз ты. Он знал о нашей группе, и это было то, что интересовало его больше всего. Но больше ничего знать не хотел, намеренно или случайно – я не имею представления.

— Боишься, как бы Юичи не узнал?

Насмешливый голос бросает в дрожь, я оборачиваюсь, смотря на падшего ангела Аарона, раскинувшегося по постели на алых простынях. Типично мужским жестом заложив безупречно-красивые руки за голову, он усмехается с мягкой иронией, безошибочно меня раскусив.

— Ему не надо это знать. – Безразлично, еще как безразлично, пряча глаза за очками. В который раз при нем. Юджи, тебе страшно?

— Его подобная новость надолго выбьет из колеи.

Мой милый мальчик встает, обнимая меня со спины за плечи, вкладывая в руку флаер на ближайшую приват-пати. Как знал. Смотрю на дату, начиная неуловимо дрожать от его осторожных прикосновений – губы мягко покусывают мою шею.

— Не надо. – Беру за плечи, обернувшись, и чуть отстраняя от себя.

— Глупый, но я хочу…

— Нет. Не сейчас, Аарон.

Почему-то не могу себя заставить делать с ним то, что делал с тобой, Ю. И это не страх, это просто какой-то внутренний барьер. Хватит того, что я и так с головокружительной скоростью обрел нового спутника, очередного любовника, и нельзя сказать, что в списке моих случайных связей он был одним из многих. Нет. Аарон – особая статья, как, впрочем, и ты, Ю.

— Я не смогу. – Отдаю ему флаер, кончиками пальцев подцепив краешек покрывала и укутав им обнаженные плечи юноши, — У нас будет репетиция допоздна, мы готовимся к большому выстрелу.

— Приходи, как сможешь.

Это мне в нем нравится – никаких требований и условностей. Аарон, наверное, и сам не понимает, почему так предан мне, почему я для него – царь и бог. А это видно в его глазах, он не сможет обмануть.

Интересно, что это? Влюбленность в образ? Материализация идеала, персонажа книги, картинки с обложки? Или просто случайное влечение, многократно усиленное особенностями его натуры? За эти короткие несколько недель, вернее, правильно будет сказать – ночей, он успел признаться мне в любви и сказать, что хочет сохранить меня. Так быстро, Ю, даже я оказался неподготовленным. Одно дело вырвать заветные слова в постели, а совсем другое – буднично, на ухо у стойки бара, где-то между тремя и четырьмя часами утра, с совершенно трезвым взглядом и мягкой полуулыбкой на красивых губах.

— Надеюсь, ты меня на выступление хоть позовешь?

Аарон кладет злополучный флаер мне в карман так, чтобы я видел. И я понимаю, что все же приду.

— На выступление – позову. – Шагнув вперед, целую его мягко, но настойчиво, чувствуя, как он отчаянно пытается прокусить мне губу. Вот же чертенок.

— Если будешь хорошо себя вести… — Уворачиваюсь, глядя, как он облизывает губы. Ах, господи, как же он напоминает мне Дэниела! Мальчишка, захотевший знать слишком много сразу.

— Юи-кун все равно все узнает! – Задорный голос мне вслед, и кажется я вижу, как его обладатель снова вытягивается на огромной постели, но медлить нечего.

Выхожу в смежный со спальней кабинет, где труженик Аарон проводит большую часть своего времени, не считая, конечно, специальных вечеринок в его заведении. Странно, когда я спросил, зачем он открыл такой клуб именно здесь, в Токио, он простодушно ответил, что на ловца и зверь бежит. А попросту, куда как умнее было искать Лестата в определенном кругу, нежели просто бродя по улицам.

Достойный ответ. Что ж, своего Лестата он нашел, но вот вопрос – что теперь делать Лестату, заблудившемуся в самом себе и, отчаянно не понимающему, какого черта он в жизни творит?

…Утро над городом хмурое. Дождь то идет, то прекращается, зазря портя мне обзор на дороге, и приходится раз за разом протирать дворниками стекло. Ненавижу такую погоду, а вот в Нагое сегодня передали солнечно и ясно.

Утренние пробки – из той же оперы крайне «любимых» мной вещей, особенно когда едешь не из дома, знаешь, что день будет тяжелым, и приедешь вечером вряд ли домой. А пока есть немного времени перед суматошной работой, требующей от нас всех сил, я стараюсь не думать о том, что через несколько часов снова увижу тебя.

Мне теперь кажется, что прошло не несколько недель, а по меньшей мере пара лет. Настолько те дни в Аичи стали для меня далекими и забытыми. Вот только боль от того, что все было так близко и так возможно, но с треском обломилось – не дает покоя. Казалось бы, успокойся, живи дальше, тем более что есть к кому возвращаться, есть тот, кто ценит, и кто не говорит о банальной несхожести характеров и о том, что мы не подходим друг другу. Но, наверное, Юи, я заразился от тебя такой любовью к трудностям, особенно к высосанным из пальца трудностям. Ведь и в самом деле – ты с успехом показал мне, как обстоят дела, ты никогда меня не любил, чтобы в принципе задумываться о чем-то. Так почему я должен думать о том, что ты подумаешь, если узнаешь, что я сплю с Аароном? Что с того, что он твой друг? Дружба дружбой, постель постелью – тут не может быть никаких обид. Но черт… Черт-черт, почему же, когда начинаю размышлять, думаю не о том, что мог бы испытать в некотором роде удовлетворение и почувствовать себя отмщенным, а о том, что причиню тебе боль. Вот только боль ли…? Ты собственник, и это будет не боль, а лишь досада, что роскошная и дорогая кукла Камиджо уплыла в чужие руки.

Ну и к черту тебя. Ты-то без меня страдать не станешь, что-то мне это подсказывает.

Через несколько часов, уже на площадке, я поминаю тебя недобрым словом вновь, но уже не потому что мне обидно и больно, а из-за Хизаки. Наш белый и пушистый лидер тоже имеет коготки, и сейчас я вовсю получаю ими по лицу за твое опоздание. Фигурально выражаясь.

— Так и знал, что что-нибудь да сорвется. – Хи ходит из угла в угол, уже в костюме и в гриме, а я ловлю себя на том, что пялюсь на него, в очередной раз понимая, что он – принцесса, и никогда, наверное, мне не избавиться от необъяснимой тоски по тому, что я разрушил собственными руками. Но сейчас не об этом.

— Угомонитесь, лидер-сан, Юи не тот человек, кто подведет. – Рядом вырисовывается Теру, а вид у него такой, будто он что-то знает, но его попросил не говорить. Забавный и чуточку важный.

— Тебе-то откуда знать… — По привычке, Хизаки даже не особо замечает, с кем он разговаривает, ходя по площадке и проверяя и так сто раз проверенный реквизит.

— Нам сегодня гримеров должны новых подбирать. – Как ни в чем не бывало продолжает Теру, сев на корточки возле своей гитары и рассматривая что-то, будто не видел, раз за разом поправляя съезжающую с головы шапочку.

— Кастинг, что ли?

— Типо того. А тебя почему там не было?

Только тут понимаю, что ведь помнил же о том, что к одиннадцати надо было в Sherow Artist Socierty, и забыл. Забыл благополучно, слишком занятый приведением себя в надлежащий вид после на славу проведенной ночи. Чтоб тебя, Аарон, милый мой мальчик…

— Я думаю, и без меня там справились. В конце концов, всего лишь отбор обслуживающего персонала.

— Не барское это дело, да? – Усмехается прислушивающийся к нашему разговору Хизаки, невзначай сжимая пальцы стоящего рядом Юки. Смотрю на них, и не чувствую зависти, разве что только по-доброму. И в самом деле – хорошие мальчики умеют любить, не убивая.

И все-таки, не стоит быть таким пренебрежительным к собственному лейблу. Странно, раньше ведь за мной такого не водилось. Я будто слышу, как сейчас ты бы язвительно сказал, Ю, что это все из-за нового головокружительного романа.

И я ловлю себя на мысли, что при всем том, что я страшно соскучился за эти дни по тебе – я не хочу тебя видеть. Я просто не готов еще, и кажется что не смогу.

— Ну, если Юичи не явится через полчаса…

Однако договорить Хизаки не успевает. Потому что так и замирает, глядя куда-то поверх моего плеча в дверной проем, а я будто слышу, как кто-то резко выключил громкость. Кажется, даже переговоры осветителей и оператора, работающего с нами, свелись до минимума. А в груди разливается какой-то липкий холод, предчувствие. Однако я же не могу стоять спиной к двери вечно.

…Обернувшись, понимаю, что только что получил незримый расстрел. Это как в замедленной съемке – смотришь и видишь, как в твое тело врезается с десяток пуль сорок восьмого  калибра. Это не больно. Это просто НИКАК.

Рядом с тобой, чуть ли не рука об руку, стоит молоденькая девушка. Из тех, кто не может не нравиться. Из тех, кто приковывает к себе взгляды абсолютно всех мужчин независимо от их возраста, ориентации и социального статуса.

— Это наш новый гример! Я так и знал, что ее возьмут! – Голос Теру звучит так нелепо громко в наступившей почти полной тишине. Или это тишина во мне?

Я не знаю ее имени, мне безразлично кто она вообще, но я готов ее убить. Да, именно так, убить, стереть в порошок, сделать так, чтобы она никогда не существовала и не рождалась в принципе, чтобы ты никогда не увидел ее, Ю. Потому что я уже сейчас вижу — вижу, а пальцы сами сжимаются в кулаки – как вы вопиюще, безобразно, до ужаса подходите друг другу. И мне вновь кажется, будто меня обокрали, забрали самое ценное, и утрата не просто невосполнима – убийственна.

• Глава 1
• Глава 2
• Глава 3
• Глава 4
• Глава 5
• Глава 6
• Глава 7
• Глава 8
• Глава 9
• Глава 10
• Глава 11
• Глава 12
• Глава 13

Послушай, остановись,

Пока не поздно,

Я падаю вниз за тобой.

Туда, где светят твои мёртвые звёзды,

Ослепляя солнце…

Я сам себе придумал путь, расставил маяки,

Иду по узкой пустыне в толпе людской.

И всё пытаюсь обмануть течение быстрой реки,

Пока мой след не простынет, не ходи за мной.

Ты идёшь по воде, зная как, зная где,

А я следом по дну — я тону…

<…>

~ СЛОТ «Мертвые звезды»

Часть первая

Глава 1

Jasmine You

Я следил за тобой, кажется, всю свою сознательную жизнь.

Холодный, далёкий, эгоистичный, притягивающий своим аристократичным величием. Как будто икона, которую я хранил под сердцем, будто рисунок из самых моих смелых мечтаний вдруг взял и ожил, не спросив меня, хочу ли я того. И при каждом столкновении с тобой в моей реальной жизни, при каждом случайном взгляде, внутри загоралось желание, против которого пойти просто невозможно. Отторжение его как смертный грех.

Тонкие черты лица, бледная кожа, светлые, так и притягивающие взгляд, волосы в контраст с тёмными глазами. Длинные, тонкие пальцы, как ещё одна моя слабость. Удачно созданный образ, которого ты придерживался даже в жизни, как будто он навечно закрепился в тебе. А, может быть, это и не было образом, маской, созданной удачной иллюзией?

Бессонными ночами, когда нервы или головная боль не давали уснуть – я погружался в мир своих мечтаний и грёз, где главным персонажем был – ТЫ. Сказочный принц, избалованный вампир, прекрасный дьявол. Мне хотелось быть твоей куклой, покорно двигающейся в руках кукловода; фарфоровой статуэткой, жизнь которой полностью зависит от твоего желания — уничтожить или сохранить; рабом, готовым слизывать с кончиков пальцев хозяина ядовитые, отравленные капли вина. Кем угодно. Я мог позволить себе видеть тебя в абсолютно любой роли. Я засыпал с рассветом, измученный своими желаниями и мыслями, уходя в страну сновидений только для того, чтобы вновь увидеть тебя.

Но в даже самых смелых мечтаниях я не мог позволить себе такой роскоши, как нахождение рядом с тобой, живым и настоящим, чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. И уж никак не мог представить, что ты предпочтёшь кого-то другого, не меня.

Три.

Я говорю «да» на вопрос Хизаки.

Два.

Я ставлю свою подпись во всех нужных бумагах.

Один.

Я выбираю себе «роль» в этой пятёрке избранных, создавая пока лишь на бумаге свой образ.

Ноль.

Я заключаю сделку с самим Люцифером на свою душу, получая взамен возможность принадлежать тебе.

Конец февраля, совсем скоро март.

Март, как много в этом слове… отрицательных эмоций. Смена сезонов года – это моя персональная катастрофа. Сказать, что я впадаю в состояние полной апатии, отрешённости от мира, погружаясь полностью в себя, готовый перегрызть горло каждому, кто скажет или сделает что-то не то – это ничего не сказать. А в сочетании с головной болью и постоянным никотиновым голоданием ситуация усугубляется в тысячу раз.

Мобильник радостно подпрыгивает на тумбочке возле кровати, излучая заряд бодрости и позитива, подмигивая заставкой на экране: «Доброе утро, Юичи! Вставай, ленивая сволочь!».

— Ну, да-а-а… ну, сейчас…

Кое-как дотягиваюсь до телефона, вырубая будильник, и не успеваю положить аппарат на место, как мне тут же приходит смс: «Юичи, ты проснулся? Сегодня в три, как и было обговорено. Не забудь эскизы костюма, а то в третий раз тебе этого уже не простят! И доброе утро. Хизаки».

Какая заботливость, надо же. У лидер-сана вошло в привычку делать начало нового дня для меня именно таким?

Как только мне окончательно стало ясно, что тебя и Хизаки связывают не только тёплые дружеские отношения, но нечто большее – гитарист тут же переместился с позиции лучшего друга в ранг врага номер один. Правда, Хизаки, кажется, этого так и не заметил.

Нагоя недовольно сопит где-то рядом с кроватью, как оказалось позже – доедая шнурки из моих кед. Первое, что хочется сделать – уничтожить это маленькое недоразумение. Но вместо этого я лишь тяжко вздыхаю, заставляя себя подняться с кровати, и призраком перемещаюсь по квартире: от туалета до ванной, от ванной до кухни, от кухни до комнаты. Интересно, а куда я вчера засунул эти проклятые эскизы?

За окном серо, слякотно и промозгло. То ли дождь, то ли снег мрачно постукивает по подоконнику, создавая мутную картинку того, что за пределами дома. И ветер. Сильный, порывистый, завывающий в окна домов. Чудный денёк намечается, однако ж.

— Юичи, ты уже выехал? – Телефонная трубка, кажется, улыбается мне, но совсем не приветливо.

— Типа того. – Пыхчу в ответ, натягивая куртку, бросив взгляд на часы в прихожей. Логично, выехать я должен был ещё десять минут назад.

— Эскизы не забыл? – Голос у Хизаки какой-то слишком приторно сладкий. Именно таким он бывает у него, когда ночь оправдала свои ожидания.

Как же мне хочется сказать ему сейчас всё, что я думаю, но вернее всего просто промолчать о таком.

— Не забыл. Хи, я уже выхожу, мне говорить неудобно.

— Ой… да-да, конечно! Извини, пожалуйста… мы тебя ждём, Ю, поторопись, ладно?

— Ладно, ладно… — Бурчу в ответ, захлопывая дверь квартиры и, нажав на сброс, быстро набираю смс сестре: «Мали, солнышко, заскочи ко мне через часик, хорошо? Я не успел Наги выгулить, спасай».

И как только я оказываюсь на улице, холодный ветер пробирает до костей, бросая в лицо капли мокрого снега. Я уже говорил, что терпеть не могу весну? Нет? Самое время заявить об этом.

Сорок минут в душных вагонах метро, и я на месте.

Заходя в помещение, я чувствую себя мокрым дворовым котом. С отвращением скидываю куртку, растирая озябшие пальцы рук, стараясь максимально приветливо улыбнуться всем присутствующим.

Меня, конечно же, не дождались, и наш портной уже с увлечением обсуждает детали костюма с Теру.

Ты и Хизаки, вы оба, кажется, светитесь счастьем, излучая вокруг себя флюиды гармонии, тепла и позитива. Тьфу ты, тошно смотреть.

Сажусь на диван, доставая из сумки принесённые эскизы, бегло просматривая их, покорно ожидая своей очереди. И вздрагиваю слишком заметно, когда ты легко садишься рядом со мной, заглядывая в листы бумаги.

— Что?.. – Кошусь на тебя, изображая  подозрительность, в то время как сердце выбивается из привычного ритма.

— Любопытно. – Пожимаешь плечами, улыбнувшись. И я безвольно разжимаю пальцы, когда ты забираешь у меня из рук эскизы. – Не против? – И вновь эта улыбка, ради которой я готов спрыгнуть с моста.

— Да нет… Почему я против должен быть? Смотри на здоровье. – Равнодушно пожимаю плечами, отвернувшись от тебя и прикуривая.

— Ю… — Хотелось бы мне знать, что именно сейчас в твоём голосе. – Скажи мне… а как ты в этом собираешься двигаться?..

Сбиваю пепел в услужливо принесённую Юки пепельницу, вновь искоса поглядывая на тебя:

— На месте разберусь.

Чёрт, Юджи, если бы не ты, я бы ни за что не стал продумывать свой костюм настолько детально, настолько отклоняясь от реальности. Впрочем, ты об этом и узнаешь-то вряд ли когда-либо…

И в течение часа мы жарко спорим с портным на тему моих эскизов. Он пытается убедить меня, что двигаться и существовать в этом будет слишком проблемно, я же гну свою палку, несдержанно объясняя ему, что это не его дело, что от него и его команды требуется изготовить платье и аксессуары к сроку и закрыть свой рот.

Как итог: портной сдаётся, покорно кивая, а вся группа улыбается, тихо переговариваясь между собой за моей спиной. Только вот когда я смотрю в твои глаза, в них лишь та же холодная пустота, затягивающая в себя, полное равнодушие к моей персоне, и из-за этого я злюсь ещё больше.

Как ни странно, но первая примерка костюмов не отложилась, как я предполагал, а осталась в назначенный день и назначенный час.

Пока я добираюсь до ателье, у меня в мозгу неустанно пульсирует одна лишь мысль: «мне страшно». Чего именно я боюсь? Примерить на себя этот образ? Осознания того, что портной был прав? Или же того, что не увижу в твоих глазах вновь совершенно ничего, кроме давящей пустоты? Ответ для меня очевиден, но подсознание слишком упорно отказывается принимать его.

… Мы все впятером стоим напротив вешалки, на которой уютно разместились все пять костюмов с 70% готовностью, и мне кажется, что сейчас сердце замирает у каждого из нас. Может быть, это самообман, но от него как-то легче становится на душе.

Вы с Теру первыми уходите переодеваться, давая нам лишнее время, хотя бы взглядом привыкнуть к тому, что нас ожидает. Когда же вы появляетесь в комнате, сознание отказывается воспринимать внешний вид гитариста. Он целиком и полностью отходит на второй план, и я лишь механически киваю и поддакиваю остальным. А сам не в состоянии оторвать глаз от тебя.

Ещё более элегантен, ещё более чарующ и притягателен. Даже без этого антуража ты оставался всегда для меня идеалом, а сейчас я начинаю верить, что сказки и правда оживают, вплетаясь золотыми нитями в нашу реальную жизнь.

По какой-то иронии судьбы, мне выпадает право переодеться последним, и это почти идентично поговорке: «перед смертью не надышишься». Но ведь очень хочется, не так ли?

Спасибо скромным девушкам-помощницам, без них я бы вряд ли справился. От тугого корсета тут же перекрывает доступ кислорода в легкие и кружится голова. Пошатнувшись, я на пару минут опускаюсь в стоящее в примерочной кресло, закрывая глаза и стараясь сделать хотя бы один глубокий, полноценный вдох.

Кое-как справившись с собой, взяв себя в руки, я выхожу к остальным, гордо держа спину, не обращая внимания на тяжесть костюма. И первое, что я делаю, это смотрю тебе в глаза, чувствуя, как замирает сердце. А пальцы предательски дрожат, когда я убираю с лица пряди волос.

Kamijo

Иногда мне кажется, что во времени произошла какая-то чудовищная ошибка. Определенно, мне следовало бы родиться раньше, лет на двести раньше, и где-нибудь в сердце Западной Европы, на берегах Луары.

Я так редко встречаю по-настоящему «своих» людей, что становится не по себе. В этом ли причины моей молчаливости и приступов дурного настроения, о которых знают лишь самые близкие? Я не знаю. Я понимаю только то, что со своими вкусами и пристрастиями стоит сидеть в четко очерченном кругу, иначе никак. Было никак, до того момента, как я не понял, чем хочу заниматься в жизни.

Европейская литература кажется менее глубокой в философском плане, но куда более увлекательной, чем восточная. Ах да, только не говорите мне об обилии обидных прозвищ, которые сопровождают японца, любящего западную культуру. Теперь этот пережиток уходит в прошлое, в этом веке нам можно все. И когда я это понял – начались бесконечные эксперименты с целью проверить, как далеко я могу зайти, до каких глубин хватит духу занырнуть.

И, как водится, стоило только начать, как с каждым шагом я все ближе и ближе приближался к разгадке тайны, в которую посвятил себя однажды вечером, сидя дома и читая роман одной европейской писательницы. А ведь это было бы не плохо, Юджи, как  ты думаешь? Ведь что-то определенно есть, сказал я себе, вновь и вновь перечитывая странную историю одиночки по имени Лестат де Лионкур…

Так, легко и безболезненно на первый взгляд,  родился мой образ. И вместе с ним – я сам. Но было бы ложью говорить, что все прошло гладко и удачно, а лгать я не хочу. Неурядиц было много, пожалуй, в какой-то момент их стало больше, чем можно было представить. Проблема заключалась в недостаточном соответствии моего окружения с тем «я», чем я на тот момент являлся. И подобно герою покорившего меня романа, я остался в одиночестве. Один на один с целым светом, продолжая петь, продолжая заглядывать за края эстетизма, продолжая примерять на себя образ вампира-француза, шагнувшего из восемнадцатого столетия в девятнадцатое, и затем и в двадцатое.

Европа принесла мне прозрение. Наверное, мне было это нужно, как и ЕМУ. Из Старого Света в Новый, из колыбели Востока – в самое сердце Запада.

Это было похоже на сверкающие рождественские каникулы.

Интересно, вампиры чувствуют одиночество? Скорее всего… Скорее всего уж они-то это чувствуют как никто другой, поэтому и создают себе подобных, выбирая из людского многообразия самых достойных, самых красивых и самых несчастных. Это интереснее всего.

И тогда я понял, что мне необходим кто-то рядом. Кто-то такой же, как я, а может, это была простая естественная потребность – у меня слишком давно никого не было, если можно так сказать. А в принципе, как-то неощутимо вышло так, что люди, появляющиеся на моем пути, оставляли каждый что-то от себя, а я впитывал это, как губка влагу, навсегда оставляя себе, как подарок при разлуке.

С Маю нас разделяли незримые годы, отделяющие взрослого мужчину от глупого мальчишки. Порой я жалею о том, что мы встретились слишком рано – попозже бы лет на десять, и вот тогда каждый из нас идеально подходил бы другому. Но – не судьба. Он дал мне понимание серьезности, понимание того, что есть некие фундаментальные законы, что в жизни, что в любви, что в музыке, и стоит придерживаться их, пусть и пренебрегая порой остальными. Я принял это к сведению, когда он буднично и просто сказал, что нам стоит расстаться.

Мачи был другим. Пожалуй, самый живой, самый яркий из всех, кого я впускал в свою жизнь. По-началу мы шли с ним вровень, и это доставляло удовольствие. Затем – он стал отставать, с каждым днем все больше и больше. Настоящий холерик, он горел тем, что делал, может, поэтому и перегорел слишком быстро. Но так или иначе, поделившись своей неуемной энергией, он дал мне сил начать все заново, когда мой тщательно выстроенный мирок с треском рухнул. И его же фактическая родина стала моей отдушиной, глотком воздуха и источником вдохновения. В глубине души мне все еще кажется, что с Мачи мы непременно встретимся, пересечемся вновь. Пускай и нескоро, но это будет. Я ошибаюсь редко.

Канома. Канома был олицетворением всего того бездумно-шикарного, чем мне хотелось бы себя окружить. Как цветок розы в вазе, который ставят туда исключительно для того, чтобы подчеркнуть вместилище. О нем я могу сказать только одно – он был моим лучшим любовником. Без всякой претензии на высокий смысл.

Но, наверное, рано или поздно каждый – вампир, человек, вампир ли, притворяющийся человеком или же человек, притворяющийся вампиром – задумывается о том, чтобы посветить себя кому-то одному. Остепениться, что ли… Это немного не то значение. Просто наступает такой миг, когда ты понимаешь, что старательно ищешь в лицах случайных прохожих то самое одно лицо. Я понял, что мне нужен спутник.

Нет, вот уж с кем, а с возможными претендентами проблем никогда не было. Дело в другом – а должен ли это быть кто-то знакомый кажется сотню лет, или же совершенно новый? Свежая кровь. Мне нравилось это сравнение, и я приступил к поискам.

И вот тогда возникла загвоздка. Загвоздку звали Юичи Кагеяма, или просто Ю, как ты представлялся тогда. Конечно же, мы были знакомы давно, даже слишком давно, но достаточно мимолетно. И пара-тройка вечеров в каких-то сомнительных клубах, пьяные споры и недвусмысленные беседы, плавно переходящие в откровенные поцелуи где-нибудь на диванчике в углу вип-зала – это все блеф. Это как позавчерашняя елочная мишура, как пустая коробка из-под подарка. «Вряд ли у нас что-нибудь бы получилось» — вот, как это называется.

Но жизнь продолжала упрямо сводить нас, раз за разом. Я натыкался на слова о тебе от совершенно посторонних людей, я абсолютно случайно узнал, что в начале 2005 ты переехал наконец-то в Токио. Но больше всего меня поразило то, что вновь столкнул нас с тобой человек, с которым меня, так или иначе, свела бы Судьба. Я искренне верю в это, случайностей не бывает. Мы с Хизаки должны были встретиться.

Я заметил его почти так же, как мой любимый Лестат заметил Луи – своего милосердного философа. Случайно, но неизбежно. Хизаки тогда мало чем напоминал себя, я не мог узнать его, но и пройти мимо тоже не представлялось никакой возможности.

Он курил, сидя нога на ногу и чуть покачивая ботинком в воздухе. Мне тогда он показался лохудрой-старшеклассницей, возможно, очередной подружкой не в меру любвеобильного Хироки. Я ошибся лишь на половину, и половина состояла в том, что Хи действительно тогда официально был с Джукой. Но этот союз не продлился бы долго, слишком уж различны были их души, как Солнце и Луна. Как лед и пламень.

Хизаки. Мне представили его как Хизаки, хотя я очень хотел узнать его настоящее имя. Но вечером, вызвавшись отвезти его домой, так как своей машины у него не было, я понял, что имя по большому счету не значит ничего. Достаточно было посмотреть на его руки, покорно лежащие друг на друге, и в очерченные резковатой тенью глаза — это сложно было назвать макияжем — чтобы понять. Понять, что отныне я не буду одинок.

Я предложил ему место гитариста в Last Live LAREINE. Это было начало, первое касание шеи жертвы. Дурманящий запах волос и предвкушение экстаза. Вы сомневаетесь, что восторг вампира в момент трапезы и его жертвы в момент смерти мало чем отличается от оргазма? Не сомневайтесь. Это так.

Позже я предложил ему мюзикл с несравненной Кармиллой. Кайя был и есть моим маленьким порочным ангелом, и возможно, будь он чуточку холоднее, чуточку спокойнее и таинственнее, я бы мог всерьез увлечься им. В другой жизни.

А Хизаки согласился на все мои идеи, приняв их тихо и безропотно, так, что я лишь позже понял, что просто наши души звучат на одной волне, и что созвучно мне – созвучно и ему. Он принимал мои мысли и дополнял их, как частица головоломки, новыми деталями, постепенно складывая всю картину целиком.

В тот момент я почти не заметил тебя, словно из ниоткуда появившегося рядом с нами, в этом концерте, в концепции Света и Тьмы. Жизнь опять причудливо нас свела, кто бы мог подумать, что Хизаки – твой давний и хороший друг? Но Node of Scherzo для нас стало не более, чем плацдармом военных действий – моих и Хизаки. Наши отношения стремительно развивались, и больше никого не было в целом мире.

Да, он оказался всерьез весьма похожим на Луи. Так же тяжело принимал реальность и задавал кучу вопросов. Что я мог ответить ему? Только лишь то, что хочу видеть его рядом с собой, именно таким, каким он зачастую сам себя видит. Химэ не принимал своей сущности, я столько раз заставал его перед зеркалом в полном сценическом гриме, отчаянно дергающим  расческой аккуратно уложенные лаком волосы. Разрушить Принцессу, разрушить себя – он до сих пор остался в чем-то большим глупым ребенком. Зачем бежать от своей сути?

Доказать ему, что я прав, я смог лишь в ту ночь, когда мы стали с ним по-настоящему единым целым. Лишь в момент близости он поверил и доверился мне.

А через неделю Хироки все узнал. Не знаю, простил ли он меня, да и все равно. Главное, что теперь я не был один.

Когда Хизаки сказал, что он, в общем-то, не мыслит в роли басиста новой группы кого-либо кроме тебя, я призадумался, анализируя ситуацию. Снова ты, снова твой вроде бы такой равнодушный, но цепкий взгляд, следящий за мной. А может, это просто паранойя? В конце-концов, кто я тебе – да никто практически. Пока что нас даже друзьями сложно назвать, мы всего лишь работаем вместе. А значит, если моя милая принцесса считает, что твое участие в проекте – вопрос решенный, я не стану препятствовать. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Ты проснулся...?

Хи сидит на кухне, кутаясь в мою рубашку, и пьет мелкими глотками остывший зеленый чай, чуть улыбаясь уголками губ.

— Нет, все еще лежу в постели. – Усмехаюсь, шлепая по полу босыми ногами, зайдя к нему за спину и медленно погружая пальцы в волосы. — Пришел сказать, что все было замечательно.

— Я знал, что тебе понравится.

Повожу плечами, чуть поморщившись, ощутимо почувствовав на плечах и шее жжение от крохотных укусов.

Допив чай, он тянется к лежащему тут же на столе телефону, по очереди набирая всем членам нашей новоиспеченной группы, напоминая, что репетиция в три, и коронно прося не опаздывать. Я же значительно мешаю ему, дуя в волосы на затылке и распахивая на груди рубашку, медленно заводя пальцы за ткань. А он звонит тебе.

— Эскизы не забыл?

Черт побери, да тут даже несведущий слушатель поймет, в чем причина его солнечного настроения. Хизаки, пропалишь же контору начисто!.. А он все старается говорить ровно, словно ничего не происходит.

— Ой… да-да, конечно! Извини, пожалуйста… мы тебя ждём, Ю, поторопись, ладно?

— Хи, вешай трубку, отстань от него… Не маленький же, ей-богу.

Закончив разговор, он оборачивается всем корпусом ко мне, закидывая руки за шею, с улыбкой гладя пряди волос.

— Ты какой-то сексуальный маньяк, Оджи… Отпусти меня, я одеваться пойду.

— Иди. – Продолжая крепко держать его в объятиях, прижимаясь плотнее.

— Черт… ты неисправим! Пусти!

— Да не держу я тебя.

— Дьявол. – Быстро целует меня в губы, выскальзывая из рук.

Видит Бог… ну, или кто там нас видит? – я совершенно не расположен сегодня ехать на встречу с представителями ID Japan, хотя с прискорбием вынужден признать, что нам эта встреча нужна больше. Но стоит подумать о том, что концепция того, к чему я шел так долго, сегодня возможно сделает первый шаг на пути к своему воплощению, заставляет меня привести себя в порядок и отправиться вместе с Хи в студию. Отчего-то мне уже куда больше хочется увидеть эскизы костюмов остальных, нежели собственный. И больше всего почему-то твой, Ю. Возможно, потому что никогда не знаешь, что от тебя можно ожидать.

…Конец февраля, и знаете, он на все сто соответствует. Ненавижу такую погоду, но надо признать, что мои самые любимые вещи рассчитаны как раз на нее. Да, я и повседневный стиль старюсь выбрать в неком неуловимом созвучии с образом на сцене.

Другое дело ты. Иногда мне кажется, что я знаю двоих разных людей – тебя, и сверкающего великолепием Жасмин. Жасмин – это тот, от кого вполне мог бы потерять голову Лестат, не будь у него питающегося пуделями Луи. Ах, как досадно…

— Юичи, ты сбрендил.

Юки констатирует, нежели вопрошает, и это мне в нем нравится.  Он мало говорит, предпочитая наблюдать, и этим напоминает мне кого-то очень мудрого, но хватит ассоциировать реальных людей с персонажами книг. Потому что его заявление сейчас более, чем реально.

Сажусь рядом с тобой, без спроса заглядывая в эскизы, которые ты держишь, и разумеется тут же получаю вопрос.

— Что?..

— Любопытно… Не против?

— Да нет… Почему я против должен быть? Смотри на здоровье. – Как-то слишком уж отстраненно. Это бы прозвучало хорошо, если бы я не знал тебя достаточно давно, чтобы узнать этот тон.

Ты чаще положенного думаешь обо мне, мальчик, с чего бы такое?

— Ю… — сдерживаю усмешку, понимая, что она может обидеть тебя, – Скажи мне… а как ты в этом собираешься двигаться?..

— На месте разберусь.

И вновь слишком нейтрально.

Хотел бы я знать… что сейчас в твоей симпатичной голове, Жасмин.

Хизаки – идеальная принцесса. Наверное, в моем отношении к нему есть что-то от отношения к Клодии. Баловать, дарить подарки, наряжать как куклу – мне нравится это. Если бы Клодия не умерла, будучи ребенком, а выросла в своей земной жизни взрослой – она была бы почти такой, каким я сейчас вижу Хизаки.

Он медленно оборачивается вокруг себя, придирчиво оглядывая в зеркале. А потом безмолвно смотрит на меня, слегка склонив голову на бок, словно спрашивая. Посылаю ему воздушный поцелуй, потому что он прекрасен. Он – именно такой, каким я хочу видеть его. Даже не верится.

Стою в костюме, рассматривая ткань и строчку, выискивая погрехи, но все почти идеально. Только, пожалуй, слишком легко, надо бы сказать, чтобы как-нибудь утяжелили подол. Мне необходимо его чувствовать.

…Теру без умолку трещит что-то, охорашиваясь, приговаривая что все именно так, как он и хотел. Наш гитарист в Джунглях родился, что ли? Маугли… Иногда меня всерьез забавляет его стремление скинуть с себя как можно больше ненужных тряпок.

Ты слишком долго торчишь в примерочной, Юки не выдерживает и окликает тебя. Но когда ты наконец появляешься,  мы на миг лишаемся дара речи, не совсем понимая, что вызывает у нас твой внешний вид – восторг перед неимоверной роскошью, или смех над безвкусицей.

Ты стоишь, как кукла, сцепив руки. И мне кажется, я слышу твои мысли, лихорадочно мечущиеся в мозгу.

Первым подхожу к тебе, невзначай проведя ладонью по черным перьям на плече, поправляя их.

— Впечатляюще, Юичи. Но играть будет сложно.

Хизаки улыбается, глядя на тебя. Это улыбка друга. Но только вот почему ты смотришь на него исподлобья, он ведь ничего еще не сказал?

Глаз цепляется за все эти невидимые вроде бы детали, разгадывая способ пошива, и прежде чем я останавливаю себя, пальцы сами легко проходятся сверху вниз по шнуровке корсета.

— Не туговато? Смотри, хлопнешься в обморок, что с тобой делать будем?

Давай же, Ю, помоги мне. Хватит вести себя так, будто ты тут среди нас какой-то резидент на задании.

— Очень красиво! – Солнечно заверяет Теру, неожиданно приходя мне на помощь, показывая большой палец. И я  готов расцеловать его за это, с улыбкой глядя на тебя, наверное, все же дольше, чем положено.

Я никогда не любил пиво, предпочитая сладкие алкогольные напитки. Неровный заразительный ритм ударных, отдающийся вибрацией где-то чуть ниже грудной клетки, становится даже почти уже не слышен.
Столик, за которым мы сидим, сделан так забавно – внутри по всем четырем сторонам видны маленькие мелькающие лампочки, столешница из тонкого, идеально-прозрачного стекла. Смотрю на эти лампочки, и отчего-то вспоминается, что в два часа ночи фонари вдоль трассы у моего дома отключают. Разом все. И я жду, как ребенок ждет чуда, именно этого мига отключения разом всех желтых лампочек. Раз… и темнота.
Тут же лезут воспоминания, как в конце нашего последнего лета мы гуляли перед самым рассветом по этой же трассе, держась за руки. Ты шел по бордюре, раскинув руки, помнишь? Такие короткие, такие счастливые мгновения. Общие. И каждое мгновение – вечность.

— Без привязанностей жить гораздо легче.

Мне кажется, я слышу, как ты произносишь эти слова, вижу, как смыкаются твои губы, как слегка опущены веки и влажно поблескивают глаза. В такие минуты мне хочется спросить: «Ты что, всерьез?». И ведь знаю же, что да, что ты и в самом деле думаешь так. И даже спрашивать, любишь ли ты меня – глупо. А я все равно спрашиваю…
Конечно, ты не скажешь. Ты никогда не скажешь, если любишь, если и в самом деле я так нужен тебе. Ты же без привязанностей, ты же сам по себе.

— Химэ, а почему ты решил, что мечта умерла? Мы ведь еще живы.

В тебе два человека. Они похожи, как близнецы, и так же различны, вроде как посмотришь – одно лицо, а на самом деле… А на самом деле один из них еще ребенок, а второй слишком быстро повзрослел, и со свойственным этому цинизмом помыкает первым. Ты сам говоришь, что это похоже на подмену. Забываешь только добавить, что научиться контролировать сей процесс замены тебя настоящего на тебя искусственного не так уж сложно. Ты просто не хочешь.

— Я не хочу меняться. Не дождетесь.

И улыбка. Ты часто улыбаешься, но чувствуешь ли при этом радость? Или печаль? Боль? Любовь или нежность? Иногда мне думается, что ничего ты не чувствуешь, именно потому что когда-то на этом перегорел.

Солнечное регги сменяется блюзом, а я почти не фиксирую этого, по-прежнему глядя вниз, в разноцветную толпу, следя взглядом за причудливо изгибающимся неоново-зеленым лучом прожектора на стене. Странно так услышать после тяжести, которая в таком количестве даже неприятна, что-то мягкое и благозвучное. Хочется закрыть глаза и откинуть голову, положить ее на твое плечо. Единственно-невозможное желание.

— Я такой прелестный! Просто класс! Правда же?
— И главное, скромный…

Никогда не говорил тебе этого, дабы не подкреплять твой и так не знающий границ хотя пока еще здоровый нарциссизм, но да… Да, да, да, да, черт побери, ты кажешься мне самым красивым на свете. Или не кажешься, нет, ты и есть самый красивый на свете. Поэтому порой мне непонятно, что тебе может быть нужно от такого кошмара, как я.

— Кажется, у тебя проблемы с самооценкой.

Не только с самооценкой, Химэ, у меня вообще проблем много, в себе, вокруг себя. И вот вопрос, нужны ли тебе эти мои проблемы? Кто я такой, чтобы навязывать тебе свою жизнь? Как-то раз, помнится, ты уже вмешался, и вмешался серьезно, после чего, следуя какому-то восточному учению, ты до конца жизни обязан был нести за меня ответственность. Потому что мы в ответе за тех, кого приручили, но эта фраза уже из детской книжки одного французского писателя. Тебе ведь нравилась эта сказка, да? Я знаю, что да, у тебя даже экземпляр ее был. Только почему-то Маленьким Принцем ты быть не захотел, а может, не сумел.
А может – обманул меня, прикинувшись равнодушным пофигистом. И на самом деле ты волнуешься, переживаешь за меня, никак это не показывая? Вчера я получил подтверждение своих догадок, но, боже мой, ты сейчас слишком далеко, чтобы я ловил тебя на признаниях.

Все-таки я не прав. Ты здесь, со мной – в мыслях и воспоминаниях, не оставляешь меня ни на минуту. И знаешь, я бы совсем не удивился, если бы вдруг сейчас заприметил тебя в толпе. Может, я поэтому так пристально весь вечер вглядываюсь в лица, потому что отчаянно необходимо увидеть здесь твое лицо? Как бы фантастично это не звучало, мне мерещится, будто твои глаза следят за мной, за каждым движением. Нет, это не мешает расслабляться, просто… непривычно.
Все чаще, даже сейчас, в эту самую секунду, в памяти мелькают обрывки последнего лета. Такие неоднозначные. Было слишком много всего, чтобы уместить это в три месяца, слишком много, чтобы говорить об этом вслух.
К примеру, была ночь, когда я бежал, точно зверь гонимый к месту последнего пристанища, где меня могут принять. Вообще к единственному человеку, который мог бы принять меня – к тебе.
Был день, когда ты уезжал. Когда ты так быстро исчез в дорожной пыли, а я остался один в раскаленном асфальтовом городе, ждать.
Были дни-ночи-вечера совершенно стертые в одни длинные-предлинные сутки. Ложиться спать в восемь вечера, просыпаться в двенадцать, и уходить от мира. А утром – все по новой, новый рабочий день до восьми вечера. И так, пока ты, наконец, не вернулся… В город, в родной дом, и ко мне. Мне бы хотелось верить, что и ко мне тоже.
Потом были ночи, когда мы гуляли до утра, словно влюбленные подростки. И именно тогда ходили по трассе ночью, ходили просто по улицам, пили сладкие цветные коктейли, сидели на парапетах набережной, бросая в реку камешки… И молчали. Господи, какое это счастье – молчать вместе.
Твои откровенные слезы, твои слова, больно ранящие в самое сердце. Только я не задумывался о том, что ты ранишь не просто так, что ведь прежде и я тебя ранил, но на волне врожденного эгоизма просто не замечал. И ты отдалялся и привязывал меня к себе одновременно, с какой-то даже детской жестокостью. Просто чтобы посмотреть, что будет.
И привязал.
А я как-то раз дернулся, пометался туда-сюда, но поздно. Связан. Да так, что не распутаешься. Распутать мог бы, наверное, только ты, но тебя снова рядом не было, а у меня кипела своя жизнь, бурлила, мешала и несла меня в каком-то потоке, когда даже некогда было думать.
Уходишь и возвращаешься, возвращаешься и уходишь. Уезжаешь и приезжаешь. И бесконечные дни ожидания, бесконечные поезда-поезда-поезда… Я уже счет им потерял. Я потерял счет, сколько раз оставался на перроне, а ты уезжал в ночь. О чем ты тогда думал? О ком? Каково тебе было? Я не узнаю этого никогда.
Знаешь, я как-то раз по глупости и опрометчивости признал одного человека своим Богом. И сказал ему об этом. Да, еще надо бы добавить, что я любил его, как только может это делать человек, отчаянно желающий любить и быть любимым. А он обманул меня. Он меня оставил, прежде чем дал понять, что чудес на свете не бывает. Теперь все идет по кругу. Я снова выбираю себе Бога, и говорю об этом. Тебе. Только ты честнее, ты открыто говоришь мне все в глаза, и будешь говорить впредь. Однако теперь я уже не знаю, что лучше – горькая правда или сладкая ложь. От тебя я предпочел бы ложь, но беда в том, что лгать ты не умеешь… Да и не станешь.
А потом та ночь… Ты помнишь ту ночь? Когда мы оба были безобразно пьяны, когда твои пальцы бродили по моей коже, будоража сознание, легко смыкались на предплечьях, или когда уже мои ногти выписывали узоры на твоей обнаженной спине – ты смеялся, ты боялся щекотки. И ничего более. Только твои слова – такие обидные, колкие, как остро заточенные ножи. Господи, как мне больно было… Ты не представляешь себе, как мне было больно, до обиды и слез хотелось крикнуть тебе в лицо, что все не так, что я не такой, что я хочу быть тебе нужным. Что я тебя… Я…
В комнате горел светильник, пропуская вверх свет из-под абажура, царил полумрак, как и сейчас, здесь. Но там он был мягкий, даже какой-то интимный, а тут, в этом истеричном мелькании сумрак неокончательный, вселяющий смутную тревогу. Впрочем, может, кого-то он как раз побуждает веселиться. Но тогда…. Тогда музыка играла тихо-тихо, парила на два сантиметра от пола, и пальцы мои путались в твоих волосах. Светлых… Мягких и так сладко пахнущих светлых волосах, что хотелось нагнуться и зарыться в них лицом. Ночь под одним одеялом, когда мне мешала спать затыкающая горло нежность и количество выпитого накануне алкоголя. Химэ, ты знаешь, я ведь совсем не умею пить… Наутро, сколько бы не выпил, всегда убийственно трещит голова, сил нет, свет в глазах дрожит. Вот и в то утро, я проснулся от страшной жары, чувствуя, что тело мое слишком безвольное и слишком ватное, чтобы собраться и уйти сейчас же. Ты сидел рядом и опять писал что-то, склонив голову, и волосы вновь прятали от меня твое по-утреннему прекрасное лицо.

— Что ты делаешь?
— Да есть тут одно дело…

Я так хотел, чтобы ты пошутил, посмеялся беззлобно надо мной, улыбнулся. Но вместо этого ты опять отвернулся, а я закрыл глаза, проклиная невыносимо болящую голову. Позже ты говорил мне, что в ту ночь не хотел думать ни о чем, а просто расслабиться и пить, распластаться по кровати, смотреть в потолок. А еще сказал, что не помнишь. Я тебе не верю. И улыбаюсь сейчас, думая об этом. Я, наверное, наивный…

— Эй?
Оборачиваюсь, понимая, что рок-программа на сегодня уже, судя по всему, закончена. На ночь мне бы не хотелось оставаться, все-таки слишком велик соблазн потом долго грызть себя за невозможные глупости.
— Домой? – собираю в сумку телефон и ключи, непонятно зачем проболтавшиеся весь вечер в заднем кармане джинс.
— Ага… Тебе понравилось? Правда, понравилось?
— Лучше не бывает.
Улыбнувшись, обнимаю своих друзей – старых и новых – за плечи, подумывая о том, что после сегодняшнего вечера в записной книжке телефона появилось около десятка новых номеров. А вдруг, и в самом деле, пригодятся?
За окном мелькает заснеженный ночной город. Битый час в пробке, но сейчас потеря времени не кажется мне кощунственной. В конце-концов, я всегда могу подумать о тебе. Горький, невеселый смешок. Химэ. Ты рядом, словно Бог, и так же далеко. А еще я не в ладах с логикой, потому что мысли внезапно перескакивают, а проклятое образное воображение тут же угодливо подсовывает лихой сюжетец: лето и Ты.
Ты и Лето.
Я вижу тебя в чем-то светлом, летящем, в каких-то таких одеждах, где ты и легок, и весом, и виден мне во всей красе, и предательски скрыт за облаком летящей сверкающей ткани. Шелк или креп? Французский лен? Трикотаж? Что это за ткань, я не пойму, вижу только что она солнечно-золотого цвета, светлого, как солнце. А ведь прежде ты мне всегда напоминал вечер после грозы, когда листва влажно поблескивает, в капельках росы прячутся бриллианты. Эти драгоценные камни имеют одно свойство – они порой так часто мерцают в твоих глазах, словно кто-то сумасшедший собрал все звезды с неба и поселил их туда.
— Знаешь, я, наверное, пройдусь…
— С ума сошел? Ты соображаешь, сколько тут топать?
— Красиво сегодня. Приду домой – позвоню.
Выходя из машины, из тепла на незаметный, совсем комфортный морозец, оставляю за собой недоуменный взгляд и легкую снисходительность. «Пусть прогуляется… Ему это нужно».

Понять бы мне, Химэ, почему всегда и все мои мысли, какой бы изначально поворот они не принимали, неизбежно возвращаются к тебе. И ведь я же ничего не требую у тебя, так почему ты считаешь меня ребенком, никак не желающим жить самостоятельно, ни от кого не завися? Неужели это так плохо – чувствовать привязанность к кому-то? К тебе? Не переношу, когда ты принимаешься цинично ругать себя, приписывая качества, совсем тебе не свойственные. Я же знаю, знаю, какой ты на самом деле.
Может, в этом и есть причина… И такое твое поведение – просто единственная защита от мира? Если так, то мне не пробиться через нее, но попытаться я могу…
Вперед и вверх. По линии. В медленно-неуловимо сужающуюся перспективу. Интересно, ты замечал, что линии трамвайных путей похожи на стальные иголки, аккуратно вшитые в снежное полотно? Мне всегда было интересно, кто их чистит… Или рельсы в чистке не нуждаются?
Нет, я вовсе не очередной самоубийца, не сбрендивший, ушедший от мира хикикомори, не жертвенный камикадзе. Просто тротуар замело, и поэтому приходится прокладывать себе путь по единственной возможной плоскости. А по встречной линии с шумом пробегает трамвай, врываясь в сознание истеричным визжанием и звоном. А я иду, глядя в небо. В ушах – наушники. В них – ты.
У тебя есть свои собственные звуки, они божественны. Они пронизаны светом, а на твоих фото я усматриваю черты всех рафаэлевских мадонн. Странно. Когда я слушаю твою Афродиту, на душе становится так легко и светло, словно и в самом деле снисходит какое-то Откровение. Химэ, слышишь? Ты слышишь меня?
Кутаюсь в шарф, в густой теплый мех воротника, стараясь согреться, прогнать непонятно откуда взявшийся озноб. По правую сторону от рельс грохочут потоки машин, и кажется, будто они никогда не останавливаются, смазываясь боковым зрением в одну неровную, мерцающую разноцветными огоньками полосу.

* * *
— Ты билеты взял?
Упаковывая гитару, в последний раз в старом году проверяю, все ли в порядке. Я еще не особо привык ней, к этой новой сиреневой гитарке, взамен старой, еще с прежней группы, на которой играл уже много лет. Но новая мне нравится. Прежде всего, потому что она чуть побольше, весомее старой.
Ты сидишь нога на ногу, откинув голову назад, и слегка массируя виски. Рядом на столе исписанные нотные листы, где все черкано-перечеркано. Ностальгическое напоминание о вашем полуторачасовом творческом сражении с Хи из которого он вышел победителем.
— Взял… Надо было заранее съездить, да все никак. В итоге в худшем случае я встречу новый год в кресле самолета.
— А в лучшем? – поднимаю глаза, пытаясь сдуть лезущие в глаза черные прядки.
— А в лучшем – в такси.
До Канагавы четыре часа лету, при условии, что погода хорошая. Я всегда любил снег, и радовался как ребенок, если в новогоднюю или в рождественскую ночь выпадало его хоть чуть-чуть. Но в этом году все идет шиворот-навыворот, потому что снег в Токио валит так, как не упомнят и старожилы, а я молюсь только о том, чтобы к семи часам он прекратился.
— А вещи отправил?
Улыбаешься, легко поднимаясь на ноги, собирая злосчастные листки, прикусывая уголок губы. Интересно, ты отдаешь себе отчет в том, как красив бываешь в такие минуты? Впрочем, о чем я… Ты всегда прекрасен.
— Все-таки Хи тут намудрил с тактом и размером. Погоди, Юичи с Юки еще взвоют. И вообще, у нашего лидера тяга к гигантизму поперла что-то в последнее время… А, что? – прерываешь сам себя на полуслове, пряча листы в папку, — А-а-а, нет. Скромно надеюсь, что дома мне найдется, во что переодеться.
— Когда ты там был последний раз?
Как-то неожиданно оказываешься совсем близко, кладя руки на плечи, и склоняешься к моему уху, а от горячего дыхания бросает в дрожь.
— Что за интерес к моей жизни, м-м?
Стараюсь удержать тебя на лишнюю минутку, словно копя вот эти маленькие воспоминания, чтобы не так одиноко было ночами без сна в пустой квартире. Господи, Ками, да как же до этого дошло? И почему именно я, в душе уже давно нарушивший наш статус кво, никак не могу решиться нарушить его в реальности?
— Да нет, я вовсе допытываться не хотел, просто…
Тихий смех над ухом, чуть поворачиваю голову, чувствуя вдруг, как твои высветленные прядки волос падают на мою шею. И от этого становится как-то неловко, хотя внутри все резко и коротко обжигает огнем.
— Давно. Очень давно не был, поэтому и решил в этом году… Стыдно сказать, мать не видел уже года два.
— Ясно…
Знаешь, я очень хочу верить, что ты не понимаешь, почему я мягко убираю твои руки, выворачиваясь из почти что объятий. Просто почему-то больше не получается позволять себе даже то, что было прежде. Слишком тяжело, и слишком не удается совладать с самоконтролем, он упрямо не хочет мне подчиняться. Я стараюсь пореже вспоминать тот наш поцелуй на подоконнике, хотя эти воспоминания приятны. Но проблема в том, что стоит начать думать об этом, и тут же предательское воображение достраивает совсем даже не невинные картинки того, что могло бы быть после.
…Теперь я вообще стараюсь не позволять себе этих маленьких слабостей – смотреть на тебя украдкой, приглаживать волосы, помогать с костюмом… Особенно с костюмом. Пыткой стало недавно даже просто то, что мы втроем – ты, я, и Юки – отправились переодеваться в общую гримерку. И пока Юки, уже по привычке беззлобно ворчал, приглаживая и затыкая за отвороты все эти рюши и кружева, по его словам, только отвлекающие от работы, ты начал снимать майку, стоя ко мне спиной. А я так и замер с шапочкой в одной руке и с кушаком в другой, не в силах оторвать взгляд от твоей бледной кожи, от хрупкого позвоночного столба с выступающими косточками, от необъяснимой красоты еле заметных движений лопаток и мышц, когда ты поднимал и опускал руки. Линия плеч завораживала, так и тянуло опустить на них руки, дотронуться до сводящей с ума кожи ладонями, а затем губами. Почему-то мне кажется, что она у тебя должна быть приятно-прохладной и гладкой на ощупь. А еще ты определенно должен был вздрогнуть от ощущения моих горячих губ. Они всегда пересыхают, когда я долго смотрю на тебя…
Когда за человеком наблюдают, он это чувствует. Скорее подсознательно, чем как-то еще. Вот и ты обернулся тогда, ослепительно улыбнувшись в своей обычной манере. Ты всегда улыбаешься, и это красит тебя больше, чем дорогой костюм, прекрасные волосы и точенное ангельское личико.
— Нани?
А я быстро отвел взгляд, смущенно пробормотав что-то, уже не помню. Через пару дней мы как раз ночевали у меня. И был тот бесконечно сладкий вечер с вкусным пирогом, с твоим голосом, твоими мыслями и твоими губами, тоже сладкими…
— Теру-кун?
— А?
Замечтался. Как обычно. Ребенок, не покинувший мир сказок и грез…
— У меня рунические письмена на лице или я макияж не смыл как следует?
— Н-нет, я просто это… Когда у тебя, говоришь, самолет?
— В семь.
Ты уже совсем готов, привычным жестом — солнечные очки на нос, одной рукой подхватываешь сумку, объемистую на вид, но не тяжелую.
— Ты в каких-то облаках летаешь сегодня, милый. – оборачиваешься уже на пороге, запустив пятерню в волосы на затылке, разлохмачивая тщательно уложенные перед концертом волосы, — Домой очень спешишь, или, может, проводишь меня?
Теряюсь, быстро обернувшись, резко натягивая свитер поверх футболки. А я-то не знал, как начать, как так попросить разрешения поехать к аэродрому с тобой… Наверное, так и не решился бы, но ты, как и всегда в наших взаимоотношениях, взял доминирующую роль на себя. Иногда я готов проклинать свою застенчивость, как подросток, в самом деле…
— Конечно, провожу! – быстро ставлю гитару на место, хватая с вешалки куртку, ныряя в нежный мех. Я давно уже заметил, что тебе нравится, когда я в чем-то пушистом. Забыв очки на столе, выхожу следом за тобой, натягивая на ходу перчатки и машинально принимая поздравления с новым годом от работающего с нами персонала.
Я не стану думать о том, как поеду потом домой, когда твой самолет исчезнет среди зимних облаков. Не стану думать, как прожить десять дней без тебя. Мне ведь даже просто видеть тебя – уже счастье, Юджи. А еще, знаешь… Я так боюсь и одновременно так хочу, чтобы ты когда-нибудь это понял.

* * *
Барабаню пальцами по стеклу, абстрагируясь от прикосновения твоего локтя. Почему-то ты предпочел сесть не на переднее пассажирское сиденье, а рядом со мной. За спиной водителя самое безопасное место.
— Ками, ты видел когда-нибудь такой снег, а? – с восторгом смотрю на буран, забывая, что именно из-за него мы уже битый час стоим в пробке.
— Нет, никогда. – тянешься в мою сторону, потому что с твоей видно только поток машин, и сильно выгибаешь шею, наклоняя голову, вглядываясь в жемчужно-серое небо. Кажется, будто земля и небеса слились в страстном поцелуе, совсем не намереваясь его прекращать.
— К аэродрому такими темпами не успеем.
Голос водителя вырывает из волшебной сказки в жестокую реальность. Господи, сделай так, чтобы время остановилось? Хотя бы на лишний час… Просто я так не хочу провожать тебя, видеть, как ты уходишь по трапу, как садишься в самолет, как… И мне страшно. Полет – это ведь всегда грань. Совсем не так, как перемещение поездом или машиной. В самолете остро чувствуется зависимость от пилота, от того, все ли он делает верно, а еще от самой воздушной машины. И от воли рока.
Встряхиваю головой, отгоняя эти глупые трусливые мысли, и застенчиво беру тебя за руку, слегка сжимая пальцы.
— Мы успеем… — одними губами.
Только почему-то на лице твоем нет тревоги, которая по всем правилам вроде должна бы быть. Нет того, что называют предвкушением, волнением, ожиданием. Совершенно не кажется, что ты собрался в гости домой, где тебя уже давным-давно не видели. Домой, за сотни километров от занесенного небывалым снегопадом Токио, от группы, работы, от привычного образа жизни, от квартиры в высотном доме в центре Харадзюку. От меня…
— Успеем, конечно. – ни тени сомнения, полуулыбка на бледных губах. Иногда, когда я смотрю на тебя, взгляд сам невольно фокусируется на твоих губах, и я хочу укусить тебя за них. Просто ради того, чтобы они вспыхнули и порозовели.
— Я бы не был так уверен, — надоедливый водитель, явно желающий как можно скорее закончить рейд, и поехать праздновать домой, постукивает по рулю пальцами, — Затор не видно, где начинается. Мы можем стоять очень долго или поехать в объезд. Но будет дороже.
— А сами-то как считаете? Мы же не на экскурсию покататься выехали. Давайте в объезд.
Тихо, почти незаметно вздыхаю, мельком глянув на часы. Двадцать минут седьмого. Можно еще успеть. У меня есть всего полчаса, чтобы сказать тебе то, что я должен сказать еще в этом году, не откладывая на следующий. Иначе я просто не решусь уже никогда, но, Ками… Мне даже сейчас по-детски страшно, очень страшно начинать первым. А сил больше нет, и раз за разом прокручиваются в сознании все упущенные возможности, начиная с того ноябрьского вечера.
Минуты бегут слишком быстро. Я не успеваю следить за ними.
— А ты где праздновать будешь?
— Дома, — улыбаюсь как обычно, зная, что на щеках появились ямочки. Ты говорил как-то, что у меня лицо удивленного ребенка, широко распахнутыми глазами смотрящего на мир. Не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, в чем-то плохо, а в чем-то и хорошо.
— Хочешь, приезжай через пару дней, если никаких планов нет.
— К-куда, к тебе на Канагаву?
— Да.
Так беспечно. Но откуда мне знать, может, ты просто попал в ловушку ситуации, надо же было что-то сказать… А теперь вроде как бы и не нужен я там тебе, но ведь пригласил. Хотя ты не из тех, кто разбрасывается обещаниями.
— Да нет, знаешь, я тут подумал, может, в Киото тоже на пару дней рвану…
Да, я знаю, что струсил. И знаю, что ты этого, наверное, ожидал. Юджи… Юджи, как же я люблю повторять беззвучно губами твое имя, а вот вслух всегда дается с таким трудом. В последнее время особенно.
— Как хочешь. Но все же, если что, звони. Встречу тебя.
— Хай…

* * *
Мы успели. Мы успели даже чуть раньше положенного – посадку только объявили. И поскольку ты летел налегке, то позволил себе задержаться на лишние пять минут, отчего-то слишком притихший. Когда ты так смотришь, склонив голову на бок, я смущаюсь. Точно знаю, что щеки сейчас слегка порозовели, и глупо уповаю на то, что в случае чего могу с легкостью обвинить во всем морозец на улице.
— Теру-кун, ты что-то сказать хочешь, или мне кажется?
Тихо-тихо. Ты еще никогда так не говорил, таким голосом…
Собираюсь с духом, как перед прыжком в воду. И очень кстати было бы сейчас зажмурить глаза, потому что ведь когда не видишь – не так страшно. Но труден только первый шаг, я знаю за собой такое.
Я тебе должен сказать. Должен… Но у меня ровно две минуты, а у тебя – два шага до турникета, отделяющего тебя от коридора, идущего к выходу на летное поле. Его очень хорошо видно через стекло, около которого мы стоим с тобой, так же, как уже готовый к отлету самолет.
И в тот самый момент, когда я открываю рот, чтобы начать, у тебя звонит телефон. И кто знает, может именно этот звонок, неизвестно, чей он, убережет сейчас меня от роковой ошибки. Ведь я же, черт возьми, ничего не знаю наверняка…
— Извини, — подносишь сотку к уху, тут же улыбаясь так тепло, что я немножко выдыхаю, вдруг поняв, как же сильно был напряжен минуту назад.
Мы стоим уже одни, билеты давно у контролера, и даже странно, почему вокруг ни души? Наверное, все пассажиры уже давно на своих местах, а провожающие поспешили домой, к столу.
Крыло самолета через стекло здесь видно лучше. А под ним – турбина двигателя, настолько огромного, что кажется абсурдным. И что, сейчас эта махина поднимет тебя в воздух, и унесет куда-то, а я так и останусь стоять на земле, не сказав тебе, как ты мне нужен? Как я люблю тебя? Как я жить без тебя не могу, и даже дышу в полсилы, когда тебя нет рядом? Ками-Ками, наверное, я идиот… Наверное, я сейчас сломаю все, наверное тебе важнее статус хорошей дружбы, чем не понять какие отношения, не приветствующиеся, между прочим, в обществе? Но пусть. Пусть лучше так, чем неизвестность.
Забираю телефон из твоих рук, бесцеремонно захлопнув крышку.
— Камиджо, дай сказать… больше не могу так. Я люблю тебя.
Уголки красиво очерченных губ дрогнули в улыбке…
— Молодой человек, посадка закончена. Вы летите или нет? – девушка в форме стюардессы выжидательно смотрит на нас обоих, держа в руках твои билеты.
— Нет.
Твой голос прозвучал как выстрел. И пару мгновений и я, и работница аэропорта смотрим на тебя ошарашено.
— Простите?
— Я никуда не лечу.
Забираешь у нее свой билет, разорвав его надвое. И неотрывно смотришь мне в глаза, держа темные очки в вытянутой руке.
— Ками, ты что?.. – шепчу, вцепившись тебе в рукав, — А домой как же, ты же не успеешь, тебя ждут…
— Тот, кто ждет меня больше всего, передо мной.
К горлу подкатывает ком, мне даже кажется, что я сейчас упаду – такая дурацкая предательская слабость в ногах. Отсутствующим взглядом наблюдаю за стюардессой, закрывающей проход в коридор, по которому ты должен был сейчас уйти.
Но как только открываю рот, чтобы сказать что-то еще, не совсем понимая, что именно, ты прикладываешь палец к моим губам, заставляя молчать. А взгляд у тебя красноречивее всяких слов.
— Я этих слов больше месяца ждал. Как же много времени тебе понадобилось, чтобы сказать их.
— Ты…
— Ну, конечно, знал. Кои, у тебя же на личике написано все…
Я никогда прежде не видел твоих губ так близко, хотя тогда, на подоконнике, ты тоже поцеловал меня. Но тогда был целомудренный поцелуй, оставляющий выбор. И я не решился на большее в тот вечер, просто не был готов. А сейчас… Сейчас твои губы обжигают, властно подчиняют мои, и кажется, что слияние – полное. Будто души соприкоснулись…
Одной рукой притягиваешь меня к себе за талию, а я дрожу, как подросток, как дитя малое, судорожно погрузив пальцы в твои волосы, прижавшись изо всех сил. Даже если бы кто-то увидел нас сейчас, я все равно не смог бы оторваться от твоего жадно раскрытого рта, не смог бы отпустить тебя, не смог бы разорвать поцелуй. Первый. По-настоящему первый.
— Юджи…
— Я тоже…
— Что – тоже?
— Глупый, люблю тебя. Тоже…
И на фоне, окончательным аккордом – рев двигателей самолета, на который ты не попал. Шасси скользят по обледенелой трассе, разгоняя стальную птицу, но пускай летит она сегодня без тебя. Потому что ты нужен здесь, на земле… Мне нужен. Больше, чем кто-либо, сильнее, чем кто-либо. Только теперь понимаю, что просто не смог бы никуда тебя отпустить, пускай даже на 10 дней.
Спрятав лицо на твоей шее, с улыбкой чувствую, как твои тонкие пальцы зарываются в короткие растрепанные прядки у меня на затылке.
А в груди разливается что-то теплое, уютно сворачиваясь клубочком. Целую тебя в шею, вдыхая запах духов, и благодарю бога, что наконец-то переборол себя и сказал тебе о своих чувствах.

* * *
— А кто звонил, кстати?
— Тебя это еще интересует?
— Ну…
— Перед Хизаки сам извиняться будешь. Хотя он за сегодня замучил меня своими звонками.
— Да? А что хотел?
— Узнать, сказал ты, или нет…
Хватаю тебя за плечи, разворачивая к себе, невольно любуясь веселыми искорками в твоих темных глазах.
— Ты меня… как ребенка… Ведь ты же давно уже понял, да? И Хи тоже? Но, почему?
— Ты сам должен был это сказать. Хизаки почему-то был уверен, что скажешь сегодня. А он тебя неплохо знает, кстати. – невесомо запускаешь пальцы под мой свитер, забираясь под майку так, что я вздрагиваю от легких щекочущих прикосновений.
— Значит, он звонил?
— Угу…
Прижимаюсь к тебе, закрыв глаза, и очень сожалея, что нельзя наплевать на водителя и вновь дотронуться до твоих губ. Так здорово было бы целоваться в такси всю дорогу домой.
— Ладно, извинюсь…
— И почему я уверен, что он тебя простит?

Твои звонки – в дверь ли, или телефонные – никогда не бывают некстати. Я всегда радуюсь им, и это чувство заставляет сердце радостно подпрыгнуть в груди. Сегодня же все прекрасно вдвойне, потому что мы ночуем у меня, и нас ждет вечер с европейской музыкой и яблочной шарлоткой. Кто бы мог подумать, что ты так здорово разбираешься в кулинарном искусстве?
— Теру-тян, я не могу найти у тебя прихватки…
Забавно наблюдать, как ты крутишься по моей довольно-таки маленькой кухне. Мне даже приходится вжаться в стену, дабы не мешать тебе.
— Скоро оно, нет?
— А, учуял сладкое, да? Погоди еще немного, корочка должна сталь золотистой.
Сев на табуретку в углу у окна, я закуриваю, приоткрыв створку. Выдыхая облачко дыма в морозный воздух осеннего Токио.
— Почему ты так любишь смотреть фильмы? – стряхиваю пепел, взглядом указывая тебе на соседний стул.
— Интересно порой выступить в роли критика. Заметить то, чего не замечают другие, высказать то, о чем обычно умалчивается. Вот, к примеру, тебе же может что-то не понравиться? Или наоборот вызвать восторг? Поделившись своим мнением, можно найти единомышленников…
Мне нравится просто слушать твой голос. Наверное, это правда, что голос – инструмент души. В таком случае, Юджи, твоя душа так же прекрасна, как и внешняя оболочка.
Докурив, бросаю окурок вниз, а потом, сложив руки на столешнице, опускаю на них голову, с улыбкой глядя на тебя.
Короткие прядки каштановых волос падают тебе на глаза, а ты пытаешься сдуть их, продолжая говорить, рассуждать, что-то доказывать мне, слегка взмахивая рукой.
— Вот давай подумаем… — садишься против меня, берешь мою руку в свою, сравнивая наши пальцы. Твое любимое занятие, когда ты со мной, — Что мы любим в этой жизни, а, Теру-тян?
— Музыку. Работу… — смотрю на твои пальцы, отмечая, насколько они меньше и нежнее, чем мои. Наверное, это потому что ты редко берешь в руки гитару. А жаль.
— Работу? Почему, не думал?
— Потому что мы все на своем месте…
— …и так хочется, чтобы вот так же было всегда.
— Точно.
А сладкий запах пирога уже щекочет ноздри. Ками, может, хватит уже мучить меня, проверяя на прочность? Знаешь ведь, что я сладкоежка.
— Откуда такое название – «Шарлотка»? – дабы уберечься от искушения, опять приоткрываю окно.
— Не знаю. Из Европы что-то…
— Тебе там понравилось?
— В этот раз да. Потому что был там не один.
Поездка в Европу и впрямь была сказочной. Всего несколько дней, а как они повлияли на нас, какое небывалое вдохновение овладело Хизаки, и как поражены были мы все красотой того же Парижа, фотографируясь на площади перед Нотр-Даммом.
…Название сегодняшнего лакомства, которым ты намерен меня потчевать, из той же оперы.
— Ну все, дождался. Оно готово!
С видом фокусника, достающего из шляпы кролика, вынимаешь из духовки противень с одуряющее пахнущим воздушным бисквитом. А далее следуют кофе с ванилью, сливки и молочная карамель. На пирог ты тонким слоем сыпешь сахарную пудру, и отрезаешь мне солидную порцию, себе, однако, не взяв ни кусочка.
— Эй, а сам?
— Я же не люблю сладкое, ты знаешь. Мне куда интереснее сам процесс.
— Хи-и-итрый! – насмешливо, нетерпеливо отправляя в рот первую ложку, — Прелесть! Просто прелесть, объеденье!…
— Тише, подавишься же.
Смеешься тихо, как бы по секрету сам с собой. И машинально поправляешь сползающий с плеч темно-серый халат. Ты всегда, когда дома, перво-наперво переодеваешься в уютную домашнюю одежду, сбрасывая надоевшие за день вещи. Странно… Мне же напротив куда привычнее оставаться в видавших виды потертых джинсах и футболке с цифрами «58».
Покончив с пирогом, не сдерживаюсь, и облизываю свои пальцы, бормоча, что вкуснее твоей «Шарлотки» ничего еще в жизни не пробовал.
— Теру, ты дитя. До сих пор имеешь привычку облизывать пальцы? – и скорее неосознанно, чем специально, вдруг тоже быстро слизываешь с тыльной стороны своей кисти молочно-белый сахар.
— А сам?
— А я и не претендую. Понравилось? – киваешь в сторону десерта с самодовольной улыбкой.
— Безумно!
— Добавки положить?
— Ага!
Беспечность, ощущение полной свободы и даже крыльев за спиной – все это когда рядом ты. И сейчас больше, чем когда-либо, мне хочется поцеловать тебя, слизнуть сладость губ. И все.

…В моем доме нет гостиной как таковой, нет роскошных ковров, нет искусно выполненного из камня камина. Зато у меня есть большое панорамное окно и низкие подоконники в нескольких дюймах от пола. На них так удобно сидеть и мечтать, что ты и делаешь. Смотришь задумчиво в окно, а моя голова лежит у тебя на коленях.
— Юджи?
— Мм?
— О чем думаешь?
Опускаешь голову, убирая с моего лба челку, перебираешь пряди волос, улыбаясь все той же отрешенной улыбкой.
— О Клодии.
— О ко-о-ом? – я аж привстаю на пару сантиметров, но твои руки тут же укладывают меня обратно.
— Клодии. Девочке-вампирше.
— Ааа, ты текст придумываешь…
Меня всегда удивляло, откуда ты берешь идеи для лирики, но теперь я уже знаю, что рождаются они как раз-таки из всего того, что ты смотришь, читаешь, слушаешь. Из того, что тебе рассказывают или показывают другие люди, не такие, как я. Зачастую я вообще не понимаю, почему ты так много времени проводишь со мной. Мы умеем подолгу молчать… а это куда ценнее, чем болтать без умолку.
В такие минуты мне кажется, что я понимаю тебя, как никто другой. И, откинув голову, вижу, как в твоих темных глазах отражаются звезды.
И именно в этот момент, когда все идет лучше, чем можно пожелать, какая-то неведомая сила толкает меня на глупую опрометчивость…
— Ками, поцелуй меня, пожалуйста.
Послушно наклоняешься и легонько целуешь меня в лоб. Таким привычным жестом…
— Нет. Не так.
Прежде чем замечаю махонькую искру удивления во взгляде, прежде чем инстинкт самосохранения успевает меня остановить, запускаю пальцы в твои волосы, и притягиваю к себе, неловко касаясь твоих губ своими. В первый раз, совсем чуть-чуть, но уже чересчур…
Шоколадные глаза полны нежности, ты опять улыбаешься.
— А я все ждал, когда же ты попросишь.
Наклоняешь голову ниже, беря мое лицо в ладони, и целуешь еще раз, теперь уже сам. Но это нельзя считать поцелуем со всем значением этого слова. Это не поцелуй любовников, потому что я едва-едва размыкаю губы, и ты тоже – не переходя грани и крайне нежно – гладишь их своими. Просто в этот раз чуть крепче, чем обычно.
— У тебя губы сладкие.
— У тебя тоже…
— Ты же сладкое не любишь?
— Иногда могу сделать исключение.
И все же… Это не объяснить. И, наверное, пока для таких отношений, как у нас с тобой, еще не придумано названия. Эдакая промежуточная станция, перевалочный пункт. Только о нас зависит, пойдем ли мы дальше. Подобное уже не безраздельная дружба, но еще и не любовь. Просто ты тот, кто дорог мне, нужен мне, тот, с кем хорошо и спокойно. Можно поговорить, а можно и помолчать. Я могу сыграть тебе что-то, а ты можешь, как сегодня, побаловать меня сладким… И иногда собой.

Мы сидим на подоконнике еще долго. Еще долго ты вглядываешься в осеннюю мглу за окном, словно стараясь в мельчайших деталях запечатлеть в памяти этот сладкий ноябрь, практически подходящий к концу.
Мы сидим долго…
Пока ты не заставляешь очнуться от дремоты, и не встаешь, слегка подталкивая меня в зал, уже страшно сонного. И мы засыпаем на разложенном диване вдвоем — моя голова на твоем плече, твое теплое дыхание щекочет волосы. Целуешь в щеку, выдохнув шепотом: «Спи» — и я чувствую себя самым счастливым и защищенным маленьким человечком на свете.

…А утром на столе я нахожу листок, исписанный твоим тонким неряшливым почерком. Заголовок гласит — «After Cloudia». И улыбаюсь, привычно закусив упавшую на глаза высветленную прядь.

Просыпаюсь так, словно меня пихнули в бок. Волшебная темнота ночи, мягкая и обволакивающая, уже рассеяна холодным и неприветливым утренним светом. Конец января.
Ты уже проснулся и неторопливо одеваешься, натягивая свитер, поднимая вязаный ворот повыше. А я наблюдаю за твоими движениями, успев остановить тебя, когда ты начинаешь убирать за собой постель.
— Ну-ну, поди я сам все же…
Встаю, зябко кутаясь в халат, и знаю, что выгляжу сейчас так, словно меня всю ночь мяли в мялках.
— А ты чего так рано проснулся?
— Да я замерз! – бездна смешливого возмущения в голосе, а ведь я же спрашивал вчера…
— Так почему не закрыл окно?
— Ты понимаешь… — аккуратно свернутое покрывало укладывается на подушку, — Мне было лень. Я лежал-лежал, попытался согреться, но никак… Пришлось вставать.
— Только ты так можешь, Хи-тян. Целый час стучать зубами от холода, вместо того, чтобы быстренько встать, прикрыть окно, и спать себе дальше.
— Ну, да.
Смеюсь, по обыкновению про себя. Как жаль все-таки, что вот таких совместных вечеров и ночей у нас бывает крайне мало. Я помню их все, могу назвать по датам. Но нужно ли?
— Когда встретимся?
— Я позвоню.
— Хай.
Напоследок улыбаешься мне, цепляя на нос темные очки и быстро выскальзывая за дверь, обмотавшись небрежно красным шарфом. Щелкнув дверным замком, прикрываю за тобой дверь, опершись спиной и легонько ударяясь об нее затылком. А потом возвращаюсь в спальню, подхватив с пола одеяло, и ложусь на диван, утыкаясь носом в подушку, которая еще хранит тонкий, родной уже запах твоих волос.

…Через три-четыре часа я ждал тебя возле своего дома. Ты позвонил.

Розы.
Белые, словно нежная кожа, алые как грешная кровь, и розовые, что твои невинные губы.
Все они – прекрасны!..
…И все они летят к твоим ногам…
А ты в неистовстве рвешь лепестки, ломаешь стебельки, искалывая в кровь ладони…
Зачем?!
Потому что они нравятся тебе, ты не в силах вынести их красоты…
Но забудь о них, ведь скоро, совсем скоро, они скроют твою могилу…
Могилу прошлой, беспечной жизни…
Они скроют от тебя солнечный свет, и откроют для тебя новое светило – бледный лик луны. От их аромата ты позабудешь друзей, а лица твоих любовниц скроются за толстым слоем времени. Ты не вспомнишь о деньгах, ведь всякое золото потеряет для тебя значение в сравнении с кое-чем иным… С тем, о чем ты даже мечтать не смел…
О, нет, я лгу… Ты мечтаешь об этом каждый день, каждую бессонную ночь…
Пока для тебя это просто имидж, способ самовыражения… Ты так старательно притворяешься мною, что я почти даже тебе поверил… Буквально на несколько мгновений мне показалось, что я смотрю в зеркало…
Но в глубине души ты мечтаешь об этом заветном даре…
Об этом благословении, о этом проклятии…
Но ты не получишь его, я обещаю!..
Клянусь своей жизнью!.. Хотя ей грош цена по сравнению с твоей – такой бессмысленной и хрупкой…
Ведь я не могу этого вынести!.. Не могу вынести твоей красоты!..
Я сломлю этот цветок…
Я растерзаю на мелкие кусочки бутон твоей души!..
Но не трону этот тонкий стебелек твоего тела… просто не посмею…
Даже у меня не хватит смелости осквернить этот священный Грааль…
…прекрасен, неотразим, восхитителен…
…ясные голубые глаза, копна завитых белокурых волос изящным каскадом ниспадает на плечи… белоснежная улыбка с еле уловимой ноткой коварства… бледные тонкие пальцы… слегка пухлые карминовые губы, которые ты так любишь облизывать острым язычком… непревзойденная манера слегка растягивать слова, добавляя в них тонкий шлейф французского акцента… изящная шея…
О, эта шея… она сводит меня с ума… я буквально грежу ею…
Она самая невинная из всех, что мне довелось целовать…
… и ты сам… самый притягательный, самый изысканный, самый нежный…
Признаю, ради тебя стоило прожить эту вечность…
… и все жду… все жду, когда ты останешься наедине с тишиной…
Я не могу больше просто смотреть на тебя… в моей душе разгорается неумолимое желание завладеть тобою… полностью… выпить тебя без остатка…
…но вокруг тебя всегда море народу… эта толпа мешает мне… я готов убить их всех, лишь бы только остаться на едине с самой драгоценной розой Версаля…
…И вот наконец наступил тот вечер… твой последний вечер с воспоминанием о солнце…
Маленькая уютная комнатка, пару свечей, вино колышется в бокале…
Тени пляшут на твоей коже, создавая удивительную мозаику, отражаясь в зрачках…
Золотистые искры отскакивают от неповторимого узора локонов…
…изящные пальцы сжимают очередную розу – твою сестру…
На этот раз белую… символ непорочности…
Так бы и смотрел вечность…
Но нельзя… твое бьющееся сердце не оставит меня в покое…
В нерушимой ночной тишине ты беспечно проваливаешься в спасительную полу-дрему, совершенно не подозревая о моем присутствии…
Часы бьют полночь.
Пора!
— Камиджо… — еле слышный шепоток в самой глубине сознания. – Камиджо, проснись…
Ты послушно, но нехотя распахиваешь веки, пытаясь понять причину такого внезапного пробуждения…
Я медленно выхожу из тени, даю тебе время меня рассмотреть.
Твои невероятные глаза распахиваются еще шире, роза выпадает из пальцев, ты изо всех сил вжимаешься в бархат кресла, как будто оно может защитить тебя…
Боже, как же ты напуган!..
Но от этого ты кажешься мне еще прекрасней, если это еще возможно…
— Камиджо, не бойся, — мягко произношу я и подхожу к тебе, нежно приобнимая за плечи. Ты вздрагиваешь, словно я уколол тебя иголкой, но не в силах пошевелится, замираешь в моих объятьях. Твое сердце все ускоряет бешеный ритм, заставляет меня сходить с ума…
— Невозможно… — шепчешь ты.
— Возможно все… — отрицаю я.
— Лестат? – спрашиваешь ты, заглядываешь в мои глаза.
Мое собственное сердце, мое затянутое пылью веков сердце пропускает удар.
Mon Dieu, я думал, что это я читаю мысли… Но этот взгляд…
Выворачивает мою душу наизнанку… этот вопросительный, наивно-доверчивый взгляд из под густых черных ресниц…
— Да… — отвечаю я, мой голос срывается…
— Тогда не говори ничего… — не давая мне опомнится, ты прижимаешься своими теплыми губами к моим… уносишь меня за пределы времени и пространства…
…но в следующую же секунду отрываешься, заставляя меня обессилено рухнуть на твою грудь…
А я то думал… что сломлю тебя… наивный… как я мог доверится такой красоте?..
Словно внимая моей беззвучной мольбе, ты берешь мою голову в свои мягкие пальцы и, не говоря ни слова, прикладываешь к своей шее…
Мои мысли улетают куда-то вдаль, уступая место жаркой крови. Я чувствую, как твои пальцы сжимаются еще сильнее, а потом медленно расслабляются…
…Мы сливаемся в единое целое…
Одни воспоминанья, одна кровь, один сердца стук…
Мною движет одно единственное желание – убить.
Убить тебя, чтобы не видеть этой невероятной красоты, чтобы она померкла в один миг и уже навсегда, и не смела больше тревожить мое бессмертное, бесстрастное, безжалостное сердце.
А ты… ты доверчиво отдаешься мне… ты даже просишь, умоляешь меня не останавливаться… ты ведь знаешь, что с самого начала я лишь хотел убить тебя… познать твою сущность, выпить ее до конца, а потом бросить, словно опустевший сосуд.
Но почему-то не проклинаешь меня…
«Да, да!..» — беззвучно кричишь ты… и я медленно опускаю тебя в кресло.
На первый взгляд кажется, что ты просто устал и присел отдохнуть…но мертвенно бледная кожа и частое, неровное дыханье выдают настоящую причину этой «усталости»…
На меня наплывает волна безграничного наслажденья, я и торжествующе улыбаюсь, чувствуя, как неумолимо замедляется стук твоего сердца. Опускаюсь на пол рядом с твоим умирающим телом, голову кладу на бархатный подлокотник и спокойно наблюдаю за тобой…
Ничто не нарушает моего тихого ликования… как вдруг…
…Отчаянным усилием ты собираешь последние силы, что еще остались в твоем обескровленном теле и перекидываешь себя через меня… Падешь на спину перед моими глазами и страдальчески ахаешь от боли…
Невероятно…
Невероятный…
Нервно облизываешь губы и распахиваешь глаза, тяжело дыша…
…Опять этот взгляд, что приковывает меня, мою душу, мое сердце, само мое вампирское естество… я даже не смею читать твои мысли… так меня убивают эти холодные голубые глаза, одновременно такие нежные и так же искренне неприступные…
— Лестат… люблю тебя… — выдыхаешь ты…
…И я чувствую, как рвется моя душа… По щекам текут кровавые слезы….
Мне никто такого никогда не говорил… в такой момент… все кричали –
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу!»
И никогда –
…Люблю…
Не помня себя, не помня всей той вечности, что черным унылым обелиском стоит за моей спиной, я прорываю клыками запястье и прикладываю к твоим иссушенным холодным губам. Ты исступленно хватаешь руками мою руку и пьешь… пьешь… пьешь…
…А я отдаюсь тебе… полностью… так, как не отдавался еще никому… ни Габриэль, ни Николя, ни Луи, ни Дэвиду, ни даже Клодии…
…Воистину ты будешь самым совершенным из моих творений…
…Ты все пьешь, а я все жду пока спасительная тьма окутает меня, чтобы потом открыть мне нового, бессмертного тебя…
…но нет.
Ты отпускаешь мою руку, а я еще вижу твое лицо… пусть немного размыто…
— Лестат, тебе плохо?.. – ласково спрашиваешь ты…
— Мне… мне… это невыносимо, Камиджо! Ну почему ты такой?.. Почему я не могу тебя понять? Как только мне кажется, что вот – все ясно и понятно, ты делаешь что-то такое, что снова лишает меня покоя… Ну почему!.. – обессилено выкрикиваю я…
— Просто ты любишь меня… — мое сердце снова ухает куда-то вниз, глаза наполняются слезами, а душа норовит вырваться из тела…
— Просто ты любишь меня и пытаешься понять умом, а не сердцем… — спокойно отвечаешь ты и берешь в руку ту самую белую розу, что давеча выронил. Я заворожено слежу за твоими движениями…
…Целуешь бутон, подносишь к моему лицу и начинаешь медленно стирать мои кровавые слезы белоснежными лепестками…
Ну как? Как тебе это удается?! Одновременно подчинять себе и быть таким беззащитным…
…это то, чего мне так и не удалось научиться за многие века…
…И в следующий миг я уже кричу –
— Да, да, да! Я люблю тебя, Камиджо! Боже мой, я чуть не убил тебя… — меня начинает бить истерика, я то смеюсь, то плачу…
Ты осторожно обнимаешь меня, заставляя замереть, точно так же, как я заставлял замереть тебя… Твое тело сводит судорога, ты начинаешь умирать, но все же тихо произносишь мне на ухо, обжигая дыханьем:
— Закрой глаза и прошепчи «Вечность»…