Аой отмечал юбилей,

Миё префектуру накрыл.

И всех своих близких друзей

На этот банкет пригласил.

Рейта забил заразу,

Курили за гаражом.

Гакта убило сразу,

А Чачамару потом.

Юки напился в хлам,

К Масаши стал приставать.

Ударил его топором,

Быстро домой и бухать.

Уруха с собою в душ

Взял двух японских девчат,

Напились текилы и с ним

Мертвые в душе лежат.

Сойк съел больше всех,

В кусты забежал он на миг.

Памятник нерукотворный

Себе за кустами воздвиг.

Манабу Сатоу пошел

В баньку хлестать вино,

А вслед за Маной туда

Пошел бухой Сугизо.

Такуя «в тютю» бухой,

Уруха достал девчат,

Хаку в одном белье,

Руки рылом в салат.

Уке Ютака пошел,

В спальне устроив бардак,

А вслед за Каем туда

Суги – хитрый гандак.

На «Кайене» лихой сутенер

За японками прикатил.

Аой дал ему сто йен,

Крепостное право продлил.

Разбушевался Косей,

Вырвал у Тошии клок.

Хотел еще Шинью избить,

Но Дайске поставил блок.

Камиджо стихи написал,

Пошел к проституткам в кабак.

Ками пошел не один -

С ним  Сугизо – похотливый дурак. ^^

Дайске прекрасно бухнул

И стриптиз заказал.

Кричал он всем бабам: «Ура!»

И лифчики в воздух бросал.

Агги Хизаки взял

И поступил он с ним так,

Как поступает со всеми

Суги – яойный мастак.

Хиде Матсумото Дай

Пьяный в кусты завалил

И в памятник нерукотворный

Случайно рукой угодил.

Мияви заснул под столом,

Мияви,конечно,дурак.

К нему,чтобы не разбудить,

Ползет Сугизо опять.

Мияви проснется с утра,

Руками ощупает зад

И будет думать всю жизнь

Что делать и кто виноват.

Танцует для телок Аой,

Аой для них песни поет.

Аой неприкольный поэт,

Аою никто не дает.

Дайске кричит: «Ура!»,

Ему привезли порошок.

Вот кому в Миё

Действительно жить хорошо!

Автор: ~Sekai~

E-mail: Sekai.Shinentai@yandex.ru

Фэндом: J-rock

Персонажи: Разные

Рейтинг: R

Жанры: Стёб, Юмор

Предупреждения: Нецензурная лексика

Размер: Мини

Статус: закончен

Описание: Еще одна переделка анекдотов

Публикация на других ресурсах: Запрещена. Спросите, может и разрешу

Примечания автора: На самом деле, я их всех люблю, несмотря на то, что иногда жестоко стебусь)))

***

Руки звонит Каю:

— Алло, Кай, сегодня 1 апреля, тебя еще никто не разыграл?

— Нет, ты же знаешь, что меня невозможно разыграть. Давай потом поболтаем, я сейчас в соревнованиях участвую.

— В каких?

— Звонил Рейта, сказал, что я приглашен на соревнования среди лучших бойфрендов. И он уже ждет меня на финише с друзьями, фотоаппаратом, цветами и пивом, уверен, что я выиграю. А надо дома разогреть утюг и бежать с ним до бара, там финиш. У кого утюг окажется самым горячим, тот и победил. Все, я побежал.

***

Юки говорит Кози:

— У Маны скоро день рожденье. Что мы ему подарим?

— Ну… А что в прошлый раз дарили?

— Стул.

— А в этом проведем к нему электричество!

***

У Йошики день рожденье. Все его подопечные собрались. Придумывают ему поздравительную открытку, но ни у кого никаких идей, что написать. Решили разбудить Ке, а то что он спит, в то время, как все мозги ломают.

— Слушай, Ке, что ты можешь сказать про нашего продюсера?

Тот не задумываясь отвечает:

— Тупой, самовлюбленный пидар.

Все обрадовались:

— Хорошо сказано! Так и напишем в открытке: «На редкость умен, знает себе цену, а главное, неравнодушен к подчиненным!»

***

Надпись на дверях репетиционной Dir en Grey в день рожденье Каору.

«Уважаемые друзья! Поздравляю вас с днем рожденья лидера! Цветы и конфеты не пью!»

***

— По моему Уруха еще долго не забудет свой день рожденье.

— Ты так думаешь? А я что-то сомневаюсь, что он его вообще вспомнит…

***

— Гишо, приходи, пивка выпьем, футбол посмотрим.

— Меня Хакуэ не пускает.

— Ну отпросись.

— А наручники как отстегнуть?

***

После обеда Кай идет на кухню. А Рейта кричит из комнаты:

— Нет, Кай, я не хочу, чтобы ты мыл посуду в свое день рожденье. Оставь ее на завтра.

***

— Джей, купи мне соку.

— Какого?

— Виноградного.

— Я спрашиваю, какого хрена я должен покупать тебе сок???

***

На музыкальной тусовке в баре Изам опрокидывает кетчуп на одетого в металл и кожу Атсуши Сакурая. Оттягивающаяся компания смеется:

— Красное на черном!

Сакурай, сняв золотую цепь и повесив ее на грудь Изама:

— Золотое на голубом!

***

10 минут до концерта — Анзи нет. 5 минут до концерта — Анзи нет. Начало концерта — Анзи нет. Решили играть без него. Отыграли. Заходят в гримерку, а там Анзи в дупель пьяный, с двумя девками в обнимку и говорит:

— Послушал я вас, ребята. Без гитары такую пургу несете!

***

Гакт выходит в подъезд — ведро в мусоропровод вытряхнуть. Вдруг, кто-то подбегает к нему сзади, запрокидывает ему голову, силой разжимает рот и заливает туда саке.

Потом убегает, и снизу слышится ликующий крик:

— Народ! Я с самим Гактом пил!

***

— Дорогая, хочешь я достану для тебя звезду?

— Что, опять будешь в три часа ночи Йошики звонить?

***

Шел Ке ночью по зоопарку, и тут на него напал голодный крокодил. Посмотрел на него и понял, что не такой уж он и голодный. Посмотрел внимательней и понял, что не такой уж он крокодил…

***

На концерте в Мияви летит бутылка, тот поднимает ее и орет в толпу:

— Выходи, если не ссышь!

Никто не выходит. Через некоторое время на сцену поднимается огромный качок и начинает метелить певца. Тот в непонятках:

— А где ты раньше был?

— Ссал!

***

Кай в передаче «Едим дома»

— А теперь, я научу вас готовить вкуснейший суп с фрикадельками. Сначала нужно очистить пельмени от кожуры…

***

Шинья Даю в постели:

— Надевай перед сном носочки.

— Зачем?

— У тебя пальцы на ногах некрасивые.

— Хорошо, тогда ты надевай рукавицы, шапку, намордник и трусы!

***

Уруха с Аоем первый раз поехали на рыбалку.

— Слушай, Ю, а у тебя нет случайно запасного поплавка?

— А тебе зачем?

— Мой какой-то бракованный, тонет постоянно.

***

Один мужик рассказывает Йошики, что его друг собрал коллекцию орудий пыток всех времен и народов.

— А в его коллекции есть рояль?

— Нет.

— Значит, в детстве он не учился музыке…

***

Йошики у зеркала:

(грустно) — Да, я стар, я стар…

(всмотрелся и гордо) — Я — супер стар!

***

Концерт. Выступает Мияви. Спел песню, хочет уйти. Зал шумит: «Еще!!! Давай еще!!!» Ну спел еще раз, снова откланивается, зал не унимается: «Еще!!!» Спел в третий раз, та же картина. Он и говорит:

— Да сколько можно? Я устал!

Голос из зала:

— Пока не научишься!

***

Встречаются Мана и Гакт. Мана:

— Ну, как жизнь? Чего нового?

— Хорошо, новый диск выпустил.

— Продал уже что-то?

— Да. Дом, квартиру, машину…

***

На концерте X-Japan к Йошики подходит мужик. Представляется поклонником и спрашивает:

— Скажите, вы такая известная группа, а что у вас залы-то полупустые?

— Как полупустые? Да билетов на наши концерты продают в два раза больше, чем зал может вместить. И перекупщики еще цену в несколько раза накручивают перед концертом.

— Ну хорошо. А вот пластинок ваших в магазинах чего-то никогда не бывает.

— Как не бывает? Да мы самая продаваемая группа в стране! У нас уже два золотых диска и три платиновых, плюс, пиратские копии на каждом углу. Какой же вы поклонник, если так невнимательны?

— Да я, вообще-то, не совсем поклонник. Я из налоговой…

***

После генеральной репетиции Matenrou Opera кто-то из стаффа сказал Камиджо.

— Соно сделал все, что мог. Почему бы вам не сказать ему несколько теплых слов?

Когда Соно подошел, Камиджо протянул ему руку:

— Я не сержусь на тебя…

***

Идет репетиция Versailles. Хизаки по сто раз заставляет переигрывать одно и то же место.

— Теру, не попадаешь со мной в унисон.

Играют снова. Лидер опять не доволен.

— Масаши!!! Ну куда ты так спешишь? Давайте заново.

Играют вновь.

— Так. Стоп!!! Стоп!!! Стоп!!! Камиджо, выше бери, выше. Еще раз!

Юки не выдерживает всего этого и в знак протеста остервенело колотит по все своим барабанам и тарелкам. Дикий грохот. Все замирают в оцепенении. Хизаки обводит тяжелым взглядом группу, долго молчит, потом спрашивает:

— Ну, и кто это сделал?

**

Репетиция Dir en Grey. Каору говорит:

— Вторая гитара, фальшивишь.

— А Дай сегодня не пришел.

— Тогда скажите ему об этом, когда он появится.

***

DELUHI отыграли концерт.

Сойк:

_ Да, мужики, жаль, что мы не сыграли наш новый сингл.

Джури:

— Как не сыграли?! Я его последним номером спел.

Леда:

— А я его вообще первым номером играл…

***

— Хайд, а чего ты больше не играешь на саксофоне?

— Да так, узнал случайно, что сосед ружье купил…

POV Miku

Тихо щелкнул замок. Я вздрогнул. Звук был негромкий, но в звенящей тишине квартиры и он ударил по ушам. Я прислонился  к стене в пустой квартире. Пустой без тебя.

Не потрудившись снять обувь, и не включая свет, я прошёл в комнату. Тишина давила, убивала, мешала думать. Обволакивала мерзкой, вязкой плёнкой, отгораживая от внешнего мира. Она была словно желе, в котором ничего не слышишь и не ощущаешь. Такой была вся моя жизнь в последнее время.

На репетициях, с людьми, я улыбался, смеялся, ещё старался шутить, но, приходя домой, я падал на кровать и долго лежал без сна, неотрывно глядя в пустоту.

Вообще пустота сопровождает меня всюду. Просто в моей жизни больше нет тебя. Я стал не нужен тебе. Вот только ничего от этого не изменилось. Я по-прежнему безумно люблю тебя, но ты… я просто стал не нужен тебе.

Зазвонил телефон. Я машинально посмотрел на экран. Это был ты. Сердце ёкнуло. Палец сам потянулся нажать кнопку соединения, но в последний миг я остановил себя. Зачем отвечать? Ты ясно дал понять мне, что я – пройденный этап твоей жизни. Бросив телефон, я закрыл глаза.

Когда мы познакомились с тобой? Кажется во втором классе средней школы. Я пришёл в школу в начале года и увидел тебя. Ты меня на три года старше, и мы всегда учились в одной школе, но заметил я тебя только в старшей школе. Чуть позже познакомились и наши семьи. И мы стали почти неразрывно связаны с тобой. Как мне казалось. Вспомнились тёплые летние дни, когда мы ещё были вместе. Только ты и я. Зелёная листва в парке, куда мы убегали от родителей. Как часами разговаривали ни о чём. Нам просто было хорошо вместе. По крайней мере, мне. В то время, я был счастлив.

Пустота преследовала меня с детства. Я всегда чувствовал этот душащий кокон, но ты смог заставить его исчезнуть. Ты показал мне, что этот мир не так уж плох, что он яркий и такой замечательный. А потом ты показал мне, что мир прекрасен только тогда, когда рядом тот, кого ты любишь. Ты был моей первой любовью, и я уже никого не смогу полюбить. Никогда.

Снова звонит телефон. Я не отвечаю. Просто лень. Я не хочу больше продолжать этот фарс, называемый отношениями.

Встаю и иду на кухню. В коридоре попадает на глаза небольшая коробочка. Пытаюсь вспомнить, что это, но не могу и открываю её. Ах, точно! Кто-то из ребят припёр мне наркоту на хранение. Знают, что я этим не балуюсь, и нагло пользуются.

Мысль приходит мгновенно. Даже не успевая понять, что делаю, достаю белый порошок и шприц. Я знаю, я слабый человек, но вам не понять меня, если вы никогда не теряли часть своей души, часть самого себя, стараясь скрыть это. Только наркотики способны сейчас заглушить мою боль, хоть ненадолго. Я знаю, что потом боль вернётся и будет ещё сильнее, но удержаться не могу.

Забытьё приходит быстро. Такое сладкое и мягкое и думать уже ни о чём неохота, да и, впрочем, это невозможно. Смутно понимаю, что телефон снова звонит, но я не отвечаю. Зачем? Да и каким образом?

Я с трудом доползаю до кровати и ложусь. Зато никакой боли и никаких чувств. Сладкое забытьё, такая красивая ложь, что всё хорошо.

Только ради тебя, Мияви.

***

POV Miyavi

Я названиваю тебе уже полчаса, наверно. Но ты упорно не берёшь трубку. Начинаю немного волноваться и тусовка уже не в кайф.

Да ещё и Хайд, сука, пристал! Как он задолбал меня в последнее время! Это что-то невообразимое. Домогается вечно, шагу ступить не даёт. Даже то, что я вроде как с тобой встречаюсь, ему не мешает. Хайд всегда добивается того, чего хочет. А хочет он меня трахнуть.

Но мысли возвращаются к тебе. Почему ты не отвечаешь на мои звонки? С кем ты, что случилось?

Прислушиваюсь к себе. Не то, чтобы я беспокоюсь, скорее ревную.

Такое странное чувство. Как ты порой меня раздражаешь. Твоё своеобразное двуличие. Твоя весёлость, пафос на репетициях, выступлениях и полная отрешённость от жизни вне сцены. Ты словно бы живёт в каком-то своём мире. Мире, где больше никого и ничего нет. Но в нём есть я! Вернее, был. Раньше, я был так привязан к тебе, совсем не как сейчас.

Хотя, иногда ненависть и презрение соединяют людей гораздо прочнеё, чем любовь и превращают жизнь в ад. Плохо вдвоём, но без тебя просто невозможно.

Ты принимаешь всё как есть, даже не пытаясь бороться. Сдаёшься, даже не попробовав. Раньше ты не был таким. В школе ты мог стоять за себя и свои интересы, за то, что принадлежало тебе. Именно в это я влюбился в средней школе. В твою силу духа, в то, что ты никогда не оставался в долгу перед обидчиками. Именно этого всегда не хватало мне. И я восхищался этим в тебе. Но сейчас ты стал другим.

Снова набираю твой номер. Создаётся такой ощущение, что я в полном игноре. Я давно заметил, что ты всё чаще игнорируешь меня. И за это я тебя ненавижу. За то, что ты знаешь, ЧТО хочет Хайд и молчишь. Хотя, по-правде, ты думаешь, что я с ним сплю.

Это было как-то по пьяни. Завалились с Хайдом ко мне, ну и он полез. Завалил на диван, перед этим почти полностью раздев, а в это время пришёл ты. И увидел это.

Мда, вот картинка-то была. В первый миг ты удивился. Нет, не так. Ты был в шоке, ты явно не ожидал этого от меня. И ещё, я поразился боли, которая мелькнула в твоём взгляде. Я никогда не думал, что ты настолько всерьёз всё принимаешь. В тот миг мне так захотелось, чтоб ты врезал Хайду, чтобы показал ему, что не стоит заглядываться на чужое. В конце концов, у него есть Сугидзо. Но ты этого не сделал. Ты не сделал ничего, даже не сказал ни слова. Просто ушёл. Именно тогда я понял, насколько ты стал другим. И тогда я понял, что хочу убить тебя за то, что ты так спокоен, когда дело касается, того, что тебе дорого.

Я знаю твою позицию, типа, не хочу никого принуждать, но как я презираю тебя за то, что ты стал слабым. За то, что ты отдаёшься в полную власть того, кого любишь и становишься слугой, не имеющей права возразить. Не имеющей права сказать, что этот человек принадлежит мне. Ожившей игрушкой. Я ненавижу тебя за то, что ты сам выбираешь это, как бы плохо тебе не было.

Телефон стоит на автодозвоне, но я уже знаю, что ты не ответишь. Остаётся только ехать к тебе. Я не волнуюсь, нет. Просто я хочу знать, что делает моя игрушка.

-  Эй, Мив, куда ты? – спрашивает Гакт.

-  Домой.

-  Так рано?? – у Гакта глаза лезут на лоб. – Ещё ж даже часа нет.

-  И что? – раздражаюсь я.

-  Да ничего, – он пожимает плечами.

Он знает про наши отношения, как, впрочем, и большинство тех, с кем мы общаемся. Но он так же молчит, как и молчу я о его романе с Чачей[которому кстати уже полтинник О.о]. Так принято. Все знают обо всём, но молчат. До тех пор, пока не спросят. Гакт знает, что я еду сейчас к тебе, но прикидывается, что удивлён.

В дверях сталкиваюсь с Юмеджи. Вместе с ним идут Аи и Акеми. Они награждают меня подозрительными взглядами. Аи до боли сжимает руку Акеми, но тут же спохватывается и убирает руку. Они не слишком ладят. Верней, с тех пор, как они поссорились, Аи не выносит Акеми, а Акеми игнорирует Аи.

Они втроём тоже знают, что я иду к Мику. Но, кроме прочего, они знают и о том, что я могу с тобой сделать. Просто однажды Аи нашла у тебя синяки. Она ни о чём не спросила, она поняла всё сама. Я слегка кивнул им, приветствуя. На Юмеджи я не взглянул. Он мне не нравится. Я знаю, что он не просто твой друг.

Когда я проходил мимо, Юмеджи схватил меня за руку.

-  Если он завтра не придёт на репетицию…, – чуть слышно, не глядя на меня, сказал он.

-  Он придёт. Ты же его знаешь. К репетициям он очень ответственно относится.

-  Не прикидывайся дурачком, ты всё прекрасно понял. Если тронешь его хоть пальцем, я убью тебя.

Так же сказала и Аи.

-  По–моему, это не твоё дело, – говорю я, а злость поднимается внутри.

Хочется убить его. За то, что он так заботиться о тебе. Но я сдерживаюсь, сжимая кулаки. Юмеджи внимательно смотрит на меня.

-  Я тебе всё сказал, – и Юмеджи уходит, оставляя меня наедине с его словами.

Я начинаю понимать, что я ещё и завидую тебе. Интересно, каково это иметь таких друзей, как Юмеджи и Аи.

У меня никогда не было близких друзей. Если честно, они мне не были нужны. Я довольно хорошо чувствовал себя и в одиночестве. Но сейчас я понимаю, что очень хочу иметь друга. Хотя бы одного. Именно поэтому я тебя ненавижу. Я не могу понять, как такой слабый и ничтожный человек, как ты, имеет столько всего. Ведь ты просто не заслужил этого.

Подъезжаю к твоему дому и смотрю на окна. Мне повезло, что они выходят на улицу.

Свет не горит. Впрочем, это ещё ни о чём не говорит. Поднимаюсь на шестой этаж и в нерешительности останавливаюсь перед дверью. И чего я боюсь, не понимаю?

Нажимаю на звонок. Раз другой… Да что это за фигня?!? Где ты вообще пропадаешь, чертов Мику??

Достаю свою связку, но дверь всё равно не открывается. Значит, ты дома и закрылся на внутренний замок? И никого не хочешь видеть? Что ж, Мику, завтра мы с тобой поговорим.

Стоять у двери не имеет смысла, и я выхожу на улицу, думая, чем бы себя занять. Домой ехать не охота, поэтому я просто брожу по улицам города. И думаю, думаю обо всём.

Как случилось, что мы настолько отдалились? Ведь я помню, как мы любили друг друга в школе, да и после неё тоже. С тех пор прошло много времени, но ведь отдалились мы совсем недавно. Когда началась эта, если можно так выразиться, интрижка с Хайдом.

Почему я перестал тебя понимать? Почему вдруг возненавидел? Ведь я же люблю тебя. До сих пор, даже сейчас люблю тебя. Просто я не могу смириться с твоей покорностью, потому что знаю тебя другого.

Ноги сами принесли меня к студии.

Я пожал плечами. Ну и что, что сейчас два часа ночи, охранник должен понять. Сюда нередко приходит кто-то ночевать. Не думал, что и мне придётся это сделать. Насчёт этого я с тобой тоже поговорю.

Это ты виноват. Во всём.

***

Я открыл глаза. Потолок плыл, и болела голова. Но если не читать этого, то состояние моё было вполне удовлетворительным по сравнению со вчерашним.

Взглянул на часы. Без десяти шесть. До звонка будильника ещё десять минут, так что можно ещё полежать.

Смутно вспоминаю, что делал вчера. Кажется, я вколол себе наркоты. Я поднял вверх левую руку и увидел две красные точки. Две дозы. Ну что ж, хорошенький день меня сегодня ждёт.

Ещё со школы у меня жуткая реакция на всякую дребедень. Весь следующий день голова кружиться и тошнит.

Возникла заманчивая мысль не идти на репетицию, но я тут же вспомнил, что Юмеджи и Аи разволнуются, и кто-нибудь обязательно приедет. Если не вместе. Придётся объяснять им, почему я это сделал, что там с Мияви случилось. Не хочу.

Ладно, Аи. Она вполне адекватна, у неё тоже есть тараканы, но Юмеджи закатит истерику. Он ненавидит наркоту. И правильно, но выслушивать его лекции нет ни малейшего желания.

Громким, противным звоном взрывается будильник и тут же летит в стену под мой мат и пожелание сдохнуть всему миру и будильнику в первую очередь.

Но делать нечего и с тяжёлым вздохом я встаю и иду в ванную. Точнее, ползу в неё. Опьянение наркотиками гораздо хуже похмелья. Вообще ничего не соображаешь.

Встаю под ледяной душ. По коже сразу бегут мурашки, но мысли уже яснее. Во всяком случае, я начинаю верить, что переживу этот день. Скрыть то, что я сделал я смогу, ещё не такое прятал, да и тошноту я как-нибудь переживу. Но вот если придёшь ты…

От тебя я никогда ничего не смогу скрыть. Ты сразу поймёшь, что со мной что-то не то. А когда припрёшь к стене в тёмном коридоре и увидишь ЧТО не то… Боюсь попросту меня убьёшь.

Ты тоже не любишь наркотики. В этом вы с Юмеджи похожи. Но если я понимаю, что Юме мой друг и беспокоится обо мне, то тебя я не понимаю. Зачем ты это делаешь? Потому что собственник и не любишь упускать то, что принадлежит тебе? Но ведь я же не вещь.

Но, кажется, я сделал первый неверный шаг.

Через полчаса я уже чувствую себя приемлемо и готов к выходу.

Звонит мобильник, и я вздрагиваю от такого простого звука. Смотрю на номер и снимаю трубку. Звонит Аи.

-  Привет! Всё в порядке? – с первых слов спрашивает она.

-  Ну да. А что должно быть не в порядке? – недоумённо спрашиваю я.

-  Вчера Мияви поехал к тебе. Он был жутко злой. Уж не знаю, что там ему привиделось, но он сначала названивал тебе, а потом уехал. Вот я и подумала, как бы он там чего не натворил. Ну, ты понимаешь… Мику, эй Мику, ты меня слышишь?

-  Дда, всё нормально. Не стоило беспокоиться. Может, Мияви и поехал ко мне, но, во всяком случае, не доехал. У меня его не было, – дрожащим голосом отвечаю ей.

-  Вот как?

-  Да.

-  Ну, ладно, просто я подумала, а, впрочем, не важно. Ты скоро приедешь?

-  Да, уже выхожу, буду минут через сорок.

-  Тогда жду.

Я вешаю трубку и медленно сползаю по стене. Мне конец.

Разум отказывается работать, к горлу подступает тошнота. Если ты вчера приезжал, а я тебе не открыл…

Второй неверный шаг.

Взгляд сам тянется к коробочке около зеркала. Ведь, в конце концов, сегодня мне пригодилось бы обезболивающее. Пусть даже такое. Но я отвожу взгляд. Нет, нельзя. Не стоит превращаться в наркомана.

Встаю и выхожу из квартиры. Руки немного дрожат, поэтому долго запираю квартиру на ключ. Снова начинает кружиться голова, и я прислоняюсь к двери. Глубокий вздох и я всё-таки иду на репетицию.

Холодный воздух колет лицо, но я рад. Не знаю, почему, но я безумно рад. В плеере играет любимая музыка, и день такой замечательный намечается. Небо чистое-чистое,  с тускнеющим месяцем.

И я почему-то чувствую, что сегодня должно произойти что-то. Не знаю, что, но что-то важное. И хочется прыгать от этого щемящего чувства в животе, и улыбка сама нагло выползает на лицо. И кокон пустоты уходит куда-то, растворяется в потоке живых людей, идущих на встречу.

На меня смотрят, как на ненормального. И я понимаю людей. Взрослый, двадцати-шести летний парень идёт по улице с совершенно идиотской улыбкой, вприпрыжку и что-то мурлыча себе под нос.

Но мне просто хорошо. И я знаю, что завтра чисто физически не смогу улыбаться.

Открываю дверь студии и первое, что я вижу – это ты. Ты идёшь мне навстречу, задумчиво вертя в руках телефон.

На секунду я немею, и страх снова возвращается. Тошнота снова подкатывает к горлу, и я закашливаюсь.

Ты поднимаешь глаза и секунду смотришь на меня. На твоём лице проскальзывает вся гамма эмоций, от радости до навязчивого желания убить, и, наконец, оно принимает вежливо-безразличное выражение.

-  Привет, Мику!

Киваю в ответ. Сил что-либо сказать нет. Ты замечаешь это в моих глазах, твоё лицо смягчается.

-  Что с тобой случилось? – спрашиваешь ты, внимательно глядя мне в лицо.

-  Да ничего, – дергаю плечом, как бы говоря: «А с чего ты взял?»

-  Я приезжал сегодня, а ты прикинулся, будто тебя нету.

-  Да ничего я не прикидывался. Просто жутко устал вчера, вот и вырубился. Кстати, ты приезжал?? – строю невинное лицо, но тебя так просто не обмануть.

-  Врёшь, – улыбаясь, качаешь головой. – Знаю, что врёшь. И безумно хочу знать, почему ты это делаешь.

В твоих глазах проскальзывает хорошо знакомое мне дьявольское выражение. – Ты ведь специально не открыл?

-  Нет. Я не знал, что ты пришёл. Я и правда вчера вырубился, – поднимаю глаза и в упор смотрю на тебя.

Ещё раз внимательно оглядываешь меня. Похоже, ты всё-таки что-то заметил. Может, расширенные зрачки, или ещё что-то.

-  Ладно, – тянешь ты и с довольным видом лезешь в сумку, а через секунду достаёшь оттуда коробочку наших с тобой любимых пирожных, – Кстати, держи, это тебе, – протягиваешь мне коробочку.

Автоматически беру её.

-  Спасибо, – немного с обалделым видом говорю я.

Честно говоря, думал, что ты уже и забыл про эти пирожные. Всё-таки, я не понимаю тебя, Мияви.

И вдруг хочется прыгать, и настроение поднимается.

-  Я удивлён, – отбрасываю прядь с глаз. Помнится, тебе нравился этот жест. Интересно, сейчас тоже?

-  Я знаю, – всё так же улыбаясь, отвечаешь мне.

Короткий взгляд, и я понимаю, что с жестом я не промахнулся. Ты тоже это знаешь. Но остановиться мне уже сложно.

-  А кстати, что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, призывно наклоняя голову вбок. Иногда мне нравится играть у тебя на нервах.

-  Да так, зашёл по делам, – пожимаешь плечами ты.

Врёшь. Наверняка здесь ночевал.

Прикрываю глаза, и думаю, что бы ещё такое сделать. Пожалуй, откровенно лезть целоваться не стоит, но вот…

Приходит на ум то, как я вёл себя раньше. В институте, когда начал петь. Немного дерзко и соблазнительно, но то, что все девушки (и не только) сходили с ума – это факт.

Мысль об этом столь заманчива, что губы сами расплываются в улыбке.

-  Мияви, – ты поднимаешь голову, – Ты ведь за мной зайдёшь? – не вопрос, а утверждение. Я ставлю тебя перед фактом, как и раньше.

Ты с секунду смотришь на меня, а потом киваешь.

-  Ну, разумеется, – чисто механически облизываешь губы, и я вспоминаю, как ты так же делал, когда целовался со мной, ещё в школе. Мне вообще нравился этот жест.

-  Класс! – снова улыбаюсь, – Тогда я буду ждать.

Ты смотришь на меня и проводишь пальцем по щеке. От прикосновения перехватывает дыхание, совсем, как раньше.

-  Тогда жди меня, – легко треплешь мои волосы.

-  Ага! – киваю я, и тёмные пряди снова рассыпаются по лицу.

-  Котёнок, – улыбаешься и выходишь на улицу.

Котёнок… ты постоянно называл меня так раньше. Но сейчас… мы вообще не особо много говорим с тобой в последнее время, и уже нет тех отношений, чтобы ты так меня называл.

Взгляд упал на пирожные. Я знаю, я хожу по лезвию ножа, и единственное движение будет стоить мне всего. Но я так хочу, чтобы ты был рядом.

Я вздохнул и поднялся на второй этаж. Сегодня надо всё-таки дозаписать альбом.

Когда я пришёл все уже были в студии. Там же была и Аи. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Хотя и заметила многое. В том числе и сладости.

До перерыва мы работали очень хорошо. Но потом Аи позвонил брат, и она ушла. А вместе с ней ушло и моё спокойствие.

Аи была чем-то вроде успокоительного, и когда она ушла, мне снова стало страшно. Дышать стало трудно, голос срывался. К горлу снова подступила тошнота, и закружилась голова.

Я и сам, пожалуй, не могу сказать, чего боялся, но, казалось, что в студии, в тёмных углах прячутся демоны, демоны моего отравленного ревностью и пустотой сознания. Они шептали и звали меня, а сил  сопротивляться уже не было.

А виноват во всём ты. Так страшно и одиноко из-за тебя.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Я всё чаще думаю, какие у нас странные отношения. Плохо вдвоём, но без тебя просто невозможно. Мы дышим и живём друг другом, как и раньше. Но… у нас уже давно нет тех тёп%

1.

…и, прислонившись к березе, дал дуба.

А. Иванов.

Гакту было скучно. Эта вечеринка… Некий меценат решил вдруг на халяву напоить чуть не всех музыкантов Японии сразу. Что мы имеем в результате? Помимо собственно музыкантов, в шикарный особняк, а вернее, в сад, окружающий его, набилась толпа любителей покрутиться около знаменитостей. Такие люди отвратительны. Они не слышали ни одной твоей песни, понятия не имеют, что ты за человек, и напрашиваются на знакомство только потому, что ты – знаменитость. Сначала это раздражает, потом становится невыносимо скучным…

Стряхнув повисшую на нем девицу и поставив пустой бокал на столик, Гакт направился вглубь сада, чтобы хоть пять минут побыть в одиночестве. Конечно, к толпе он привык. Но одно дело – толпа твоих фанатов, совсем другое – шумные гости. Голова болела от всего этого. К тому же, последнее время он очень много работал… А сейчас еще и выпил, видимо, больше, чем следовало бы.

Краем глаза он заметил, что темная тень отделилась от толпы и двинулась за ним, но уже через секунду никого не было видно.

Отойдя на приличное расстояние от праздничной поляны, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернулся: вокруг были только деревья. Издали долетали звуки праздника: смех, шум, музыка… Он прошел еще немного, и вдруг у него закружилась голова; он остановился.

- Приветствую, – раздалось вдруг за спиной.

Гакт обернулся и увидел, как у дерева появилась тонкая фигура.

- Неужели не узнаешь? – сказала фигура, приближаясь.

Лунный луч озарил лицо незваного собеседника… Они не виделись почти десять лет.

- Мана?.. – Гакт не узнал собственного голоса. Вот уж кого он не ожидал увидеть. – Ты?..

Мана сейчас походил больше на лондонского дэнди. Строгий черный мужской костюм, черные же перчатки, минимум макияжа… и все то же надменное и холодное выражение лица; для полноты образа не хватало только трости и цилиндра.

Он сделал шаг, и Гакт невольно подался назад, упершись спиной в ствол дерева. Мана стоял уже так близко, что он ощущал его дыхание на своей коже. Мана вдруг широко улыбнулся. Почему-то стало жутко.

Еще один шаг. Они стояли, почти прижавшись друг к другу. Послышался знакомый запах, когда-то приводивший Гакта в исступление; и теперь закружилась голова, а по телу пробежала дрожь.

- Соскучился? – шепотом спросил Мана, едва ли не касаясь губами уха Гакта. – Вижу, что соскучился…

Звякнула пряжка расстегнутого ремня. Гакт хотел было оттолкнуть Ману, но сил не было. И, невольно поддаваясь непрошеным ласкам, он потянулся губами к губам Маны, но тот увернулся от поцелуя; только прядь волос хлестнула Гакта по губам. От этого прикосновения перехватило дыхание. На какое-то мгновение он забыл, какой сейчас год, и показалось, что не было этих долгих лет без Маны и что сейчас он услышит привычное «мальчик мой»…

- А ты ничуть не изменился, – сказал Мана, брезгливо вытирая руку кружевным платочком, и выбрасывая его куда-то в темноту. – Не могу сказать, что рад за тебя… но ты многого добился… – продолжал он. – Впрочем, я не следил за твоими успехами.

Гакт не слышал его слов. Он смотрел на него, как завороженный. Озаренное лунным светом лицо казалось маской. Только губы еле заметно двигались. И медленно опускались и поднимались длинные ресницы. Гакт почему-то подумал о кобрах. Где-то он слышал, что кобра гипнотизирует жертву красивым узором на своем капюшоне*… «К чему это я? Причем тут кобры? Ах да… он чем-то похож сейчас…»

Додумать мысль не получилось: в глазах потемнело, и он потерял сознание.

Кто-то звал его по имени и тряс за плечо. Голос был знакомым, но вот никак не удавалось понять, кому он принадлежал.

- Надо, вот, тебе было так нажраться… – говорил между тем кто-то. – Хоть живой, и то – слава богу…

Гакт, наконец, смог открыть глаза. В предрассветных сумерках он увидел озабоченное лицо Чачи.

- Ча… – он осекся, почувствовав приступ тошноты.

- Я, я, – отозвался Чача, помогая Гакту сесть. – Хоть бы штаны застегнул, что ли, перед тем, как спать лечь…

Штаны… Гакт вздрогнул. Жутковатая улыбочка Маны, прикосновение его пальцев… И надменный тон… «Соскучился?.. Вижу, что соскучился».

- Сволочь… – пробормотал Гакт.

- Что?! Сам ты!..

- Я не про тебя… я про Ману…

- Ты б еще родителей вспомнил. Это когда было? Вставай. Домой пора. Баиньки.

Вместо ответа Гакт притянул Чачу к себе и начал целовать: губы, волосы, лоб, глаза, щеки, шею…

- Пусти… – Чача попытался вырваться. – Кто-нибудь… ах… увидит же… Пусти, маньяк… ммммммм…

*Автор тоже об этом где-то слышал и за точность информации не ручается. Если бы автор хоть раз встретился с коброй… то не читать бы вам этого фанфика.

2.

А был ли мальчик?

(Автора не знаю.)

Сколько бы он ни работал, ни тратил сил и времени на тренировки, с какой бы страстью ни набрасывался на своего бой-френда каждую ночь, забыть злополучного эпизода на вечеринке не получалось. Воспоминания той ночи смешивались с воспоминаниями десятилетней давности. Мана, грациозным жестом швыряющий в темноту белый платок, Мана, оправляющий складки атласного платья, Мана пытающийся спрятаться от его, Гакта, взгляда…

Когда Гакт рассказал Чаче о памятной встрече (конечно, умолчав о некоторых подробностях), тот только плечами пожал. «Да тебе привиделось. Пить меньше надо. Дай-ка я тебя поцелую, и ты все забудешь».

Привиделось? Нет, галлюцинации не бывают такими осязаемыми, такими реальными…

Гакт осторожно, стараясь не вызвать ни у кого подозрений, расспрашивал знакомых, бывших на вечеринке. Ману не видел никто.

«Может, мне и правда приснилось? – думал он. И тут же отвечал сам себе: – Нет, не могло мне такое присниться, с чего вдруг? Он там был… просто мои знакомые, конечно, его не видели, зачем он им… а его знакомых я бы даже спрашивать не стал».

И для чего нужна была Мане эта комедия? Эти фразы… «А ты ничуть не изменился». Уж не думает ли эта раскрашенная кукла, что он, Камуи Гакт, остался тем же сопливым мальчишкой, каким был? «Ну, уж дудки! Попадись он мне только…»

Самым отвратительным было то, что Гакту нестерпимо хотелось встретиться с бывшим любовником снова. Зачем? Просто… хотелось его увидеть. И сколько бы он ни гнал от себя эти мысли, факт оставался фактом. Конечно, ничего не стоило бы его разыскать и позвонить, назначить встречу. Это если смотреть с чисто технической точки зрения. Но… как же он возьмет телефон, позвонит… и что скажет? «Я соскучился»? Обойдется Мана…

3.

Я ненавижу эту суку, сиречь квартирный телефон.

Башня Rowan.

- Гакт! Гакт! Гакт, твою мать!

- А? Что? – Гакт протер глаза и удивленно уставился на Чачу, который уже битый час пытался его разбудить. – Что?

- Ты во сне разговариваешь, – отозвался Чача. – Громко. А я спать хочу…

- Извини…

Чача сел на кровати, откинул назад волосы и посмотрел на Гакта.

- Я не к тому… Что у тебя там случилось?

- Ничего не случилось… с чего ты взял?

- Ты с Маной разговариваешь. Во сне. И я не знаю, то ли у тебя крыша поехала… то ли что…

Гакт промолчал. Не мог же он сказать Чаче правду, в конце концов…

Он потянулся к Чаче, чтобы поцеловать его, но тот увернулся.

- Прекрати. Лишь бы трахаться…

- Да ладно тебе… – Гакт все-таки умудрился заключить сопротивляющегося Чачу в объятия и стал целовать его плечи и шею. – Когда это ты против был, м?

Телефонный звонок помешал дальнейшему развитию событий. Гакт неохотно взял трубку.

- Да?

Трубка молчала.

- Алло!

Тишина.

- Чего звонили, если все равно молчат… На чем мы остановились? – Он снова потянулся губами к чачиной шее.

Телефон опять зазвонил.

- Давай я отвечу. – Чача взял трубку. – Алло? Зачем ты дышишь в трубку, молодой человек?**

В трубке снова молчали. А после еще раз зазвонил телефон. И опять – молчание. Гакту это надоело, и он отключил чертов аппарат.

Однако на следующий день молчаливый незнакомец все-таки подал голос. И оказался не таким уж и незнакомцем…

- Алло?

- Мальчик?.. – голос был тихий, словно говорящий боялся, что его услышит кто-то посторонний. – Я хочу тебя увидеть. Завтра. В том кафе… Помнишь?

- Да… – У Гакта пересохло в горле. – Во сколько?

** Это откуда-то из Стругацких цитата. Вряд ли Чача их читал, но кто его знает…

4.

Мы снова встретились.

И нас…

А. Вознесенский

Мана назначил встречу очень рано. Гакт хотел уйти из дома тихо, но не получилось. Чача проснулся и сонными глазами уставился на него.

- Куда ты? – спросил он.

- У меня деловая встреча, – пробормотал Гакт, избегая взгляда бой-френда.

- Врешь, – спокойно отозвался тот. – Я в курсе всех твоих деловых встреч. Я с тобой не только сплю, я на тебя еще и работаю…

Чача говорил совершенно спокойно, но Гакт почему-то взбесился.

- Какого черта?! – крикнул он. – Работаешь, иди работай, спишь – спи! Что ты ко мне пристал?! Куда хочу, туда и иду, понятно? И вообще, это не твое дело!

- Конечно, не мое! – огрызнулся Чача. – Только чье тогда, мне интересно? К кому ты идешь?! Ну, что ты молчишь?! Хоть соври, сволочь! – Чача швырнул в Гакта подушкой.

Гакт увернулся от снаряда и посмотрел на Чачу.

- Надоел. Что ты истеришь по поводу и без? Заткнись уже!

Полетела вторая подушка. Гакт швырнул ее обратно.

- Иди ты к черту! – крикнул он и вышел, хлопнув дверью так, что со стола упала ваза.

- Сам иди! – полетело ему вслед.

До кафе Гакт почти бежал. Мыслей в голове не было никаких.

В такой ранний час в кафе, конечно же, было почти пусто. Впрочем… кажется, большого количества публики тут никогда не было.

Мана появился так неожиданно, что Гакт вздрогнул. Ни скрип двери, ни шум шагов – ничто не предшествовало этому появлению. «Может, я с ума схожу, и он мне мерещится? – подумал Гакт. – Не может человек передвигаться настолько бесшумно…»

- Здравствуй, – тихо сказал Мана, садясь и манерно оправляя складки платья.

Гакта словно током ударило. Это было то самое платье, которое он с такой яростью изорвал тогда… Тут же вспомнились полные ужаса глаза Маны.

- Нравится платье? – почти шепотом спросил Мана, демонстративно поправляя оборки на лифе. – Я… очень скучал по тому платью. Пришлось сшить такое же… Нравится?

Гакт молчал. Тот Мана, которого он знал когда-то, конечно, на многое был способен. Но сейчас… просто сам Дьявол. И этот взгляд…

- Я все прекрасно помню, – выдавил Гакт. – Можешь не напоминать… Что тебе нужно?

- Ты, – прозвучало в ответ.

5.

(Эта глава была написана потому, что автору надоело издеваться над героями и захотелось чего-нибудь кавайного… и без трагичных флэшбэков.)

Ты всегда хороша несравненно…

Н. Некрасов

- Дома есть кто? – Ю выругался, споткнувшись о валявшуюся на полу подушку. – Вы что, детство вспомнили? Эй!

Из-под одеяла донеслось что-то невнятное, похожее не то на приглушенную ругань, не то на всхлипы.

- Ребята, ау! Дозвониться вам вообще не реально… Я уж думал, случилось что…

Из-под одеяла показался изрядно растрепанный и, кажется, заплаканный Чача.

После ухода Гакта он так и не вылез из кровати, не имея ни малейшего желания общаться с внешним миром. Но внешний мир заявился сам, в лице Ю. Впрочем, это было скорее хорошо, чем плохо, хотя и неожиданно.

- Ты что тут делаешь? – спросил он.

- Э… Чача, с тобой все в порядке?

- Мы… поругались, – провыл вдруг Чача и зарылся под одеяло обратно.

Ю сел на кровать рядом с ним и, частично стащив с него одеяло, погладил по голове.

- Ну что ты… помиритесь…

- Ни за что! – Чача попытался зарыться обратно.

- Эй, подожди… Расскажи по порядку…

Чача сел, вытер непрошеные слезы и посмотрел на Ю.

- Хреново выгляжу, да?

- Ну…

- Ладно. – Он откинул назад упавшую на лицо прядку и шмыгнул носом. – Он меня послал…

- Ого. – Ю машинально обнял друга и прижал к себе. – Это серьезно… Но… помиритесь же?

- Ни за что! Скотина! Ненавижу! – Чача уткнулся в плечо Ю. – Как он только мог… вот так вот…

- Эй, лидер-сан, не реви.

- Я и не реву… – Он вдруг повалился на кровать; движение было таким неожиданным и резким, что Ю буквально рухнул рядом.

Несколько времени они лежали рядом. Потом Чача вдруг снова сел. Ю была видна только его обнаженная спина и растрепанные волосы. Безотчетным движением он провел рукой по его позвоночнику (снизу вверх… очень медленно, на мгновение задерживаясь на каждом позвонке). Чача не отреагировал. Впрочем, Ю отметил про себя, что он еле заметно вздрогнул от неожиданного прикосновения.

- С ним что-то происходит, понимаешь? – проговорил Чача

- Я только одно сейчас понимаю… – отозвался Ю, укладывая Чачу обратно и поправляя – насколько это было возможно – его волосы. – Тебе плохо.

- Исчерпывающе… – прошептал Чача и прижался к Ю.

- Вот… И… Мне хочется… тебя поцеловать… – Он потянулся к Чаче, но тот прикрыл ему рот рукой.

- Ю. Не надо.

- Пафему?

Чача со смехом убрал руку.

- Тебе мама в детстве не говорила, что нельзя разговаривать с зажатым ртом?

- Не помню… Все-таки, что там у вас случилось?

- Ничего, – пробурчал Чача и зарылся обратно под одеяло.

«Господи, за что мне все это? – подумал Ю. – Не могу же я его бросить сейчас… – Он покосился на отчаянно всхлипывающее одеяло. – Детский сад какой-то…»

- Чача… Юки… Посмотри на меня, пожалуйста…

- Нет…

- Да убери ты уже это чертово одеяло…

- Ни за что!

- Иди сюда, я сказал… – Ю все-таки удалось извлечь Чачу из-под одеяла. – Бедный ребенок…

- Я не ребенок…

Ю крепче его обнял.

- Ладно, бедный взрослый мужик, которого довел до слез другой взрослый мужик. – Он помолчал. – Если честно, то вы оба меня заебали уже… – прибавил он про себя.

Чача тихо всхлипывал. Рядом с Ю было очень спокойно. И даже утренняя ссора уже не казалась чем-то серьезным. Хотелось, в общем-то, только одного: лежать, уткнувшись в его плечо, прижавшись к нему, такому теплому и доброму… и чтобы он гладил по волосам… и обнимал так же крепко, как сейчас… и…

- Ю… поцелуй меня…

6.

Это нас прижимает друг к другу. Спим.

А. Вознесенский

Происходящее казалось сном. Сладостным, пьянящим сном… Но это было на самом деле. Он аккуратно расстегивал платье Маны, чувствуя, что предательски дрожат руки… от возбуждения?..

«Мана…» – «М?» – «Я так скучал по тебе», – прошептал Гакт, нежно касаясь губами лилейной шеи.

Платье полетело на пол. И мир вокруг перестал существовать. Он растворился в жадных поцелуях и неистовых, почти жестоких ласках…

Мана был чарующе прекрасен. Мана был нежен – как никогда раньше. Когда-то очень давно он покорял Гакта своей холодностью и одновременно – страстностью. Сейчас всё было иначе. Мана поддавался ласкам с бесстыжей откровенностью, словно не было для него уже запретов, которые десять лет назад сводили Гакта с ума.

- Ты стал таким… – прошептал он. – Таким… – Мана не дал ему договорить, поцеловав его в губы. Поцелуй был очень долгим.

Гакт запустил пальцы в волосы Маны и стал осыпать поцелуями его лицо, шею, плечи, грудь…

- Гаку… я хочу тебя…

Когда Гакт, совершенно измотанный, упал на кровать и почти мгновенно заснул, Мана легко выскользнул из его объятий.

- Ничуть не изменился, – прошептал он, созерцая спящего. – Прощай, мальчик мой. – Он поцеловал Гакт в лоб и бесшумно вышел из номера, оставив на подушке узкий конверт.

Эти слова, которые, Гакт прочтет, когда проснется, много лет жгли Мане душу, требуя выхода. Злые и горькие, они не давали ему спокойно спать и есть. Конечно, он ни разу ничем себя не выдал. Зачем? Никто не должен был знать о некоторых событиях. Но забыть и уж тем более простить Гакта он не мог. То, что он не следил за успехами бывшего вокалиста Malice Mizer, было ложью. Следил, и очень пристально следил. Мана был в курсе всех дел и проектов Гакта. В первую очередь, ему это было нужно, чтобы никак и нигде не столкнуться с «мальчиком». Но… случайно, конечно, но они встретились. И тогда Мана понял, чего он хочет.

7.

Я к вам пишу…

А. Пушкин

Гакт проснулся уже вечером. Еще не открыв глаз, он попытался обнять Ману, но руки нащупали пустоту. Он огляделся. Никаких следов. Ни забытой на столике перчатки, ни даже волоса на подушке. Пустота. И – эту деталь Гакт заметил не сразу – только узкий белый конверт. И ничего больше. Совершенно бессознательно он вскрыл конверт.

Почерка Маны он не знал. Но кто еще мог это написать? «Да еще и по-французски. Вот позер…» – подумал Гакт. Он с трудом продирался сквозь иностранный язык, но после каждой преодоленной строчки он думал, что лучше бы порвал это письмо, не читая…

«Мой мальчик!

Все эти долгие годы я думал о тебе. Но не обольщайся. Если бы ты просто ушел тогда, я забыл бы о тебе, как только закрылась бы за тобой дверь. Но… Ты сломал меня. После того, что тогда произошло, я не мог оставаться прежним. И простить тебя за это я не могу. Я тебя ненавижу. Ты уничтожил меня. И это после того, что я для тебя сделал. Ты звезда? О да. Но где бы ты был, если бы я не подобрал тебя, как бездомного котенка? Я заботился о тебе. Я любил тебя.

Впрочем, сейчас это уже не важно. Вряд ли бы я принял твои извинения, даже если бы ты решил просить прощения. Ты сломал меня. А я тебя уничтожу. Я бы мог бы это сделать еще много лет назад. Одного моего слова было бы достаточно для этого. Но… птицу бьют влет. Правда, мальчик мой?

У тебя есть всё… даже любовник, верно? Но, видимо, этот кансайский лис не слишком хорош, если одного моего слова было достаточно, чтобы ты прибежал ко мне. Тобой так легко управлять. Это даже смешно. Один взмах моей юбки, и ты готов забыть даже собственное имя. Вот почему я сказал, что ты совсем не изменился. Ты все та же высокомерная скотина с больным самолюбием. А сейчас ты, наверное, сидишь и плачешь. Тебе больно?..

Интересно, что бы сказали твои фанаты, если бы я рассказал всю правду о твоем уходе из Malice Mizer? Изнасилование – серьезное преступление. Но этого можешь не опасаться: я не дам трепать свое имя по газетам.

Я не хочу мстить. Я хочу, чтобы тебя просто не стало. И я много бы дал, чтобы увидеть, как ты будешь страдать, когда потеряешь всё.

Увидимся ли мы еще? Возможно. Но пока – прощай, мой мальчик.

Мана».

Он не помнил, как добрался до дома. И даже не был до конца уверен, что добрался и что именно до дома. Но, так или иначе, чьи-то заботливые руки гладили его по голове, чей-то голос тихо говорил что-то успокаивающее. Кто-то еще был рядом и поднес к губам какое-то питье… Просто вода? Да, кажется… Какая разница… если так больно… больно там, где сердце. Он вдруг подумал, что его можно было бы просто вырвать, и боль исчезнет. В итоге, он просто расцарапал себе грудь. А кто-то, испуганно вскрикнув, схватил его за руки. А кто-то еще вытер проступившую кровь. Ему вдруг показалось, что это Мана, и он позвал его. Но в ответ шепнули: «Нет… спи, спи…»

И Гакт действительно уснул, успев осознать, что кто-то очень родной и знакомый крепко обнимает его и шепчет что-то на ухо… что-то такое, отчего он почти сразу успокоился.

8.

Беречь твой сон буду я…

М. Булгаков.

- У меня очень мало времени, Фуджимура-сан… О чем вы хотели поговорить? – Мана старался всем своим видом дать понять, что встреча эта ему очень неприятна, и если уж он соизволил прийти, то пусть уж собеседник говорит коротко и по делу.

Чача улыбнулся и положил на стол злосчастное письмо. Конверт был потерян (если он вообще был), а само письмо представляло собой изрядно помятый лист бумаги, но подпись в правом нижнем углу читалась очень хорошо.

- Я понятия не имею, что там написано, – сказал Чача. – И знать не хочу, если честно. Но подпись там ваша…

- И что… чего вы хотите? – отозвался Мана.

- Я был бы очень признателен, если бы вы оставили его в покое и исчезли из его жизни.

Чего-то в таком роде Мана и ожидал от этого разговора. С чего иначе Чачамару стал бы назначать ему встречу? Но такая прямолинейность несколько обескураживала. Но если досточтимому собеседнику угодно говорить откровенно, что ж… Мана посмотрел ему в глаза.

- Вы его слишком любите, – сказал он. – И, судя по всему, это взаимно… – Он коснулся старого, почти исчезнувшего засоса на чачиной шее. Пальцы его были холодными, и Чача невольно вздрогнул. «Какого черта я тут делаю? – тоскливо подумал он. – Какое мне вообще дело? Гакт меня об этом же не просил… И чего этот раскрашенный придурок добивается, хотелось бы мне знать…»

Два дня назад, когда случилась эта совершенно глупая ссора, Гакт явился домой очень поздно. Он еле стоял на ногах и буквально рухнул на руки Ю и Чаче. При всем этом он что-то бормотал и крепко сжимал в левом кулаке лист бумаги, который потом оказался письмом, подписанным Маной… Глядя на мечущегося в бреду Гакта и на злосчастное письмо, Чача испытывал жгучее желание хорошенько приложить Ману головой о стену. Подавив в себе недостойный цивилизованного человека порыв, он решил встретиться с Маной и поговорить. Что из этого разговора может выйти, представлялось смутно. Пока выходило черт знает что.

Мана провел пальцами по его шее, спускаясь ниже, к выступающим ключицам, скрытым тонкой тканью рубашки. Чача поежился от холода. «У этого парня большие проблемы с кровообращением, если у него такие холодные руки…»  Мана вдруг оказался совсем близко. Его дыхание обжигало шею. «Я знаю, – шептал он, расстегивая одну за другой пуговицы на чачиной рубашке, – как он может быть жесток… А ты такой хрупкий… такой нежный… Я бы обращался с тобой совсем по-другому…»

- Стоп! – Чача перехвали холодную руку, подобравшуюся было к его ремню. – Фарфоровые куклы меня не возбуждают. – Он осторожно отстранил от себя Ману.

Несколько мгновений тот оторопело молчал. Несравненного Ману только что отшили. Мир перевернулся. Но замешательство длилось не долго.

- Разумеется, – сказал он зло. – Едва ли тебя вообще уже хоть что-нибудь возбуждает. Неудивительно, что он прибежал ко мне по первому зову.

Чача вдруг схватил со стола кружку с остывшим уже кофе и, прежде чем сам понял, что делает, плеснул его в лицо Мане.

- Слушай ты… – проговорил он отрывисто. – Если…. Оставь его в покое, или я тебе личико самолично расцарапаю так, что ни один хирург не залатает!

Мана не ожидал такой вспышки и, чтобы не выдать своей растерянности, он вытирал лицо и нарочито не смотрел на собеседника.

Чача откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Вспышка гнева прошла, и он заговорил уже тише и спокойнее.

- Вы же понимаете, – проговорил он, стараясь не сорваться снова, – он из тех людей, у кого не может быть живых врагов. – (Мана замер с поднесенным к лицу платком.) – Если… он сорвется, – а это я могу гарантировать, – то случится что-то такое, о чем вам придется пожалеть. И ему тоже. Мне плевать… даже если он вас убьет… Но это будет ударом и по нему. Поэтому я прошу вас: исчезните из его жизни, пока все еще живы и здоровы.

Он ушел, а Мана так и сидел, прижав к лицу платок. Ему вдруг стало невыносимо жарко, и он чуть не бегом выскочил на улицу. В памяти всплыл тот эпизод. Что он сказал тогда? «Я мог бы убить тебя сейчас…» И это слово снова всплыло в разговоре. Мана и сам не очень понимал, что именно стало для него таким шоком. Но… сейчас он вдруг почувствовал себя таким слабым. А Гакт… Гакт казался каким-то чудовищем, которое пугало не только силой своей, но и самим фактом своего существования.

***
Чача все еще ощущал прикосновение ледяных пальцев. Даже сейчас, под горячим душем, ему было холодно. И он остервенело пытался смыть с себя все следы сегодняшней встречи. А еще был запах. Ему казалось, что он весь насквозь пропитался ароматом маниных духов. И от этого становилось до тошноты противно.

«Это не человек, – думал он. – Не бывает таких людей… Не бывает таких равнодушных взглядов, такого обжигающего дыхания и таких холодных рук…»

- Я тебя ему не отдам, – прошептал он. – Никогда.

9.

Я любовь узнаю по боли

Всего тела вдоль.

М. Цветаева

Дни тянулись медленно. Работать было совсем невозможно. Он не мог сосредоточиться. Все время он возвращался к одному и тому же: в пустом гостиничном номере он снова и снова перечитывает письмо, с трудом пробираясь через дебри чужого языка, до боли в глазах, еще и еще. И все строчки слились в одну бесконечную, буквы перестали отличаться друг от друга, и все письмо превратилось в бесформенное пятно. И дальше будто ничего и не было.

Утром он проснулся у себя дома; рядом мирно спал Чача, крепко сжимая его руку. Тут же вспомнилась давешняя ссора. И он почувствовал, что ему стало стыдно… Чача проснулся и посмотрел на него. «Все в порядке?» – спросил он. Гакт кивнул и притянул его к себе…

Чача ничего не спрашивал и ничего не говорил. Просто был рядом. Иногда Гакт ловил на себе его обеспокоенный взгляд. Но думать об этом он не мог. Вокруг был сплошной туман, сквозь который все время проступал один и тот же образ: платье, медленно сползающее с плеч Маны… А дня через два после памятного свидания, засыпая рядом с Чачей, он вдруг почувствовал печально знакомый запах. «Мана?» – невольно прошептал он. Чача в ответ сильно сжал его руку.

А потом как-то он получил цветы. Вернее только один. Роза, перевязанная кружевной лентой. Лента была какая-то очень знакомая…

- От кого это? – спросил Чача.

- Ни от кого, – отозвался Гакт и отправил цветок в мусорную корзину.

- Для никого что-то слишком пафосно… – пробормотал Чача.

***

На улице было пасмурно. И, возможно, именно благодаря этому, Гакт чувствовал, что ему легче стало дышать… Он просто бродил по улицам и старался ни о чем не думать. Получалось плохо. Мысли постоянно возвращались к одному и тому же – событиям последнего времени. Мана на вечеринке. Телефонный звонок. «Ты мне нужен». Чертово письмо («Где я его посеял, интересно?..»). Роза. Что это было? Сувенир на прощание? Или наоборот, намек на то, что ничего не закончилось?

Неожиданно, как бывает только в кино, на противоположной стороне улицы он увидел знакомую фигуру. Обознаться… нет, обознаться он не мог. Слишком часто вспоминал он его в последнее время.

- Мана! – крикнул он и бросился через дорогу. Раздался визг тормозов. Какая-то машина только чудом его не сбила. Но ему было все равно. Он нагнал Ману и схватил его за руку.

- Мана.

Тот растерянно глядел на него.

- Мана, – повторил Гакт, сжимая его руку.

Прохожие стали оглядываться на странную парочку, и Гакт увлек даже не пытавшего сопротивляться Ману в безлюдный переулок.

- Мана… Зачем ты так? – спросил он почти шепотом.

10.

Мы таскаем друг друга за волосы,

Мы толкаемся около пропасти…

Гр. «Ва-банк»

Последние дни ему казалось, что вот-вот должно что-то произойти. История, которую он сам и затеял, как-то распутается и закончится… Хотя он и не представлял себе, чем именно. И чем больше он думал об этом, тем чаще его посещала одна мысль: «Все закончится, и я его больше никогда не увижу…» Тут можно было бы облегченно вздохнуть, но… Еще это странное и никому не нужное свидание… Оно только пробудило ненужные воспоминания и чувства…

Тогда, десять лет назад, когда его переполняло чувство позора, сменившееся потом смертельной обидой, ему просто хотелось, чтобы всего этого не было. Но все случилось так, как случилось… Забыть было невозможно. И, снова встретив Гакта, он потерял голову. Уничтожить, свести с ума, довести до отчаяния… Ему напомнили, что лучше не играть с огнем, но… оставить все, как есть он не мог. Надо было сделать хоть что-то… что-то такое… В итоге получился глупый и истеричный жест. Оставалось только ждать. Но – чего? Неизвестность пугала. Иногда он чувствовал, как кто-то пристально смотрит ему в спину. Он оборачивался. Никого не было. Да и кто бы посмел так глядеть на него? Кто, кроме?..

Теперь же этот самый «кроме» смотрел на него глазами побитой собаки, при этом так сжимая его запястье, что, казалось, кости сейчас затрещат. И, конечно же, чертов переулок был совершенно пуст. Сейчас пойдет дождь, и прохожие попрячутся. В случае чего… кричать будет бесполезно.

Гакт что-то говорил, Мана отчетливо слышал каждое слово, но смысл сказанного проходил мимо его сознания. Все ощущения сосредоточились вокруг зажатого, словно в тисках, запястья. От боли хотелось плакать. Надо было срочно взять себя в руки. Нельзя, нельзя позволить ему оказаться сильнее.

- Пусти, – произнес он, как обычно, тихо и как можно спокойнее.

Гакт удивленно уставился сначала на него, потом на свою руку.

- Прости… – пробормотал он, разжав пальцы.

Мана стал растирать несчастное запястье. Гакт снова взял его за руку – на этот раз очень нежно, – поднес ее ко рту и начал аккуратно, едва касаясь губами кожи, целовать – сначала запястье, потом ладонь.

- Прости, – повторил он.

Мана вдруг почувствовал, что ноги его не держат. Он вцепился Гакту в плечо, чтобы не упасть, и оказался  в его довольно крепких объятиях.

- Ненавижу тебя… – прошептал он.

Собиравшийся целый день дождь, наконец, хлынул. Тяжелые холодные капли заколотили по спине. Платье мгновенно намокло.

- Почему?.. почему я не могу… так и не смог… забыть тебя? Я так хотел жить без тебя… забыть… Не думать о тебе… не знать… что ты существуешь… – Он даже не замечал, что говорит вслух; пальцы все сильнее впивались в плечо Гакта. – Почему?! – Слезы потекли по лицу, смешиваясь с дождевыми струями. – Почему… ты всегда оказываешься сильнее?.. Я хотел… еще тогда… всегда… с самого начала… хотел… чтобы ты всегда была моим… Но ты… ты… Ненавижу! – Он ударил Гакта по щеке. Тот ошалело посмотрел на него. Вторая пощечина. Третья. – Ненавижу… ненавижу… – Еще удар. Еще. – Ненавижу… ненавижу… – Еще. Еще. Еще. Пока…

- Ты даже дерешься, как баба… – Гакт прижимал его к стене, сжимая руки и не давая двинуться. Сквозь холодную и мокрую одежду ощущался жар его тела.

- Ненавижу… – еле выдохнул Мана и потянулся к губам Гакта.

Поцелуй больше походил на поединок. Каждый норовил прикусить язык другого… сжать в объятиях так, чтобы ему стало нечем дышать… вцепиться в волосы… оказаться сильнее…

Воздуха не хватало. К вкусу поцелуя примешивался вкус дождя и слез. Он почти забыл, что они стоят под струями ливня. Только когда поцелуй закончился, он, судорожно глотнув воздуха, ощутил жуткий холод. По телу пробежала дрожь, и он еще сильнее прижался к Гакту.

- Мне холодно… – прошептал он. – Уведи меня отсюда… пожалуйста.

***

Мана кутался в халат, все еще пытаясь согреться. Гакт сидел напротив него и искоса на него поглядывал. За все время они не сказали друг другу ни слова…

Это была та же гостиница, в которой они были в прошлый раз, но другой номер. Так же, впрочем, обставленный. Гакту было неуютно. Он прекрасно помнил, что он делал с Маной на точно такой же кровати… и было это совсем недавно. И, если честно, сейчас хотелось именно этого, а не просто согреться. Но что-то внутри настойчиво подсказывало, что сначала нужно раз и навсегда выяснить отношения, а потом уже… или не уже. По обстоятельствам.

Мана вдруг прервал молчание.

- Я где-то читал, – сказал он, не глядя на Гакта, – что ненависть… может связывать людей крепче… чем… любовь…* Наверное… это про нас…

- Один взмах твоей юбки… – отозвался Гакт очень тихо. – Один взмах твоей юбки, и я готов забыть даже собственное имя… – Он помолчал. – Но все-таки я изменился. И я не могу так больше…

- Что, больно? – Мана усмехнулся.

- Да. – Гакт подошел к нему и сел рядом на пол, обняв его ноги. – Помнишь? – спросил он. – Я любил так сидеть. Возле тебя. – Мана оторопело глядел на него. – Не я это начал… Но… я бы никогда не смог… забыть тебя. Хотя очень хочется…

- Почему ты думаешь, что мне было легче? – спросил Мана отрывисто. – Ты же понятия не имеешь, чего мне все это стоило… Ты всегда… Всегда все выходило так, как ты хотел…

- Не говори ерунды. Это я сидел у твоих ног, как собака. И получил за это ботинком в живот… И дал сдачи… как умел…

- Господи, Гакт… я…

- А теперь… вместо того, чтобы послать тебя куда подальше, я сижу здесь, как идиот… – Он запнулся и добавил еле слышно: – И мечтаю о том, чтобы оказаться вместе с тобой на этой кровати…

- Зачем? – отозвался Мана и тут же почувствовал себя идиотом.

- Не мальчик уже, должен понимать… – Гакт рассмеялся.

- Вот именно за это я тебя ненавижу, – спокойно произнес Мана. – Все выходит так, как ты хочешь… Даже сейчас… Я ненавижу тебя, ты мне противен… Твое лицо, твой голос… твои манеры… меня все раздражает… Почему я не могу отказать тебе?

- Потому что… ты знаешь, на что я способен?.. – Он потянулся к поясу его халата. – Мы никогда не сможем забыть… – говорил он, – но… это надо закончить…

- Как?..

- Не знаю… Просто… Последний раз? И больше никогда не видеться… не разговаривать… и при случайной встрече делать вид, что мы даже не знакомы… Иначе я тебя точно убью когда-нибудь…

- Да… – глухо отозвался Мана, подставляя шею поцелуям. – Потому что я тебя убью раньше… Или сойду с ума… Ты, кажется, на кровати хотел…

*Аффтар тоже где-то что-то такое не то читал, не то слышал, не то сам придумал…

11.

Если Ты верно назвал свое имя,

значит, сгораю во имя Твое…

А. Вознесенский

Открыв глаза, он увидел склонившееся над ним лицо Маны. Упавшая прядь волос щекотнула кожу. Лицо в абсолютной темноте казалось белым, и если бы не алый рот и темные провалы глаз, можно было бы принять его за Луну. Мана наклонился к нему и стал жадно и исступленно целовать. Он хотел обнять его, но не было сил, чтобы поднять руку. Тело казалось слабым и пустым. Он только увидел краем глаза, как Мана протянул руку туда, где стояла тумбочка. В темноте что-то блеснуло. Он вздрогнул, когда почувствовал, как холодная сталь коснулась горла. И тут же его обожгло чем-то… какой-то вязкой жидкостью. Мгновение понадобилось, чтобы понять: это его кровь. «Я умираю?..» – подумал он. Его окутала тьма. И сквозь эту густую, липкую тьму, в которой не было ничего, он вдруг отчетливо услышал, как замедляет ход сердце и как стук его становится все тише и тише… и исчезает совсем. «Что это? Что это? Почему?..» – спросил он. Ответа не последовало. Тишина была оглушительной. Исчезнувший звук пугал так, как не пугало ничто и никогда. И последним отчаянным и неосознанным движением он ударил себя кулаком в грудь. Тут же услышал: тук… тук… тук… Поднес руку к горлу. Кровь все еще текла, пачкая шею, плечи, грудь, постель. Он поднял руку и поглядел на нее. Она стала почти прозрачной и бледно светилась в темноте. «Наверное, у меня скоро вытечет вся кровь… я стану пустым. Интересно, я тогда смогу летать?»

Его слух уловил слабую мелодию. Это было что-то смутно знакомое… что-то такое… Звук становился все громче и отчетливее. Он вздрогнул и открыл глаза. Комнату заливал солнечный свет. Смутно знакомая мелодия оказалась рингтоном мобильника.

Еще не совсем стряхнув с себя сон, он стал отыскивать надрывающийся телефон. Уже почти выудив его из груды валявшейся на полу одежды, он почувствовал легкое прикосновение к спине. Телефон разрывался. Он обернулся. И замер, завороженный зрелищем. Смятое одеяло чуть прикрывало белое тело, черные волосы тяжелыми прядками падали на плечи и грудь, изукрашенную свежи царапинами. Сонные глаза смотрели на Гакта. Телефон разрывался.

- Ответишь? – тихо спросил Мана.

Гакт взглянул на дисплей телефона.

- Придется… – пробормотал он. – Да?

Мана не слышал, что говорил звонивший, но по голосу Гакта, по тому, как уклончиво он отвечал, было понятно, кто звонит. «Старая лиса, – подумал он. – Это тебе за кофе…»

Он прижался к спине Гакта, обхватив его руками и целуя шею и плечи, страстно дыша. Провел рукой по его груди и животу, спускаясь все ниже … Гакт судорожно вздохнул, еле сдержавшись, чтобы не застонать под напором нежданных ласк. В телефоне раздались короткие гудки. Мана усмехнулся про себя.

- Ты сексуально озабоченный эгоист… – прошептал он.

***

- Вот дерьмо! – Чача швырнул телефон, словно тот был в чем-то виноват. – Он там не один. Кобель.

- Ты, вообще-то, тоже, – буркнул Ю. – И кое-кто тут пытается спать. – Он спрятался под одеяло с головой.

- Я потерпевшая сторона, мне можно, – огрызнулся Чача. – Почему он так поступает со мной?!

- Господи! – Ю вынырнул из-под одеяла. – Ты пострадал от Гакта, Мана пострадал от Гакта, Гакт от Маны… Я-то вам что сделал? Соберитесь уже втроем, набейте друг другу морду, в живых останется только Гакт, и мы с ним будем жить долго и счастливо.

- Добрый ты, – буркнул Чача. Он уткнулся Ю в плечо и чуть слышно всхлипнул. – Вообще-то, больше всего я за него боюсь, – тихо сказал он.

***
На улице, как и накануне, лил дождь. Гакт решил, что идти пешком нерационально, и поймал такси.

Мана на прощанье пробурчал что-то, вероятно, не очень доброе. Гакту нечего было ему сказать. Просто все было кончено – раз и навсегда. И если даже они встретятся снова, он спокойно пройдет мимо своего бывшего бэнд-лидера и любовника…

Видимо, он что-то пробормотал, потому что таксист обернулся к нему и спросил: «Что?» Машина вдруг сделала резкий поворот, и он ударился головой обо что-то твердое. Потом он услышал ругань таксиста и визг тормозов. Еще один удар. Темнота.

Очнувшись, он увидел над собой белый потолок, потом понял, что лежит на кровати. Рядом, сидя на стуле, спал Чача. Он сидел, вытянув ноги и чуть ссутулившись. Растрепанные волосы закрывали лицо.

- Юки… – прошептал Гакт и попытался сесть, но тут же застонал от резкой боли в виске.

Чача вздрогнул и проснулся.

- Гаку…

- Голова болит, – пожаловался Гакт.

- Еще бы… скажи спасибо, что ты жив. Ты в больнице. – Чача провел рукой по его волосам и еле заметно улыбнулся. – Вчера, когда ты так и не объявился, мы тебя искали… – Он замялся, но потом все-таки продолжил: – Я позвонил Мане… но… в общем, я волновался.

Гакт взглянул на него. Звонил Мане? Так значит…

- Чача… – сказал он. – Ты…

- Неважно, – ответил Чача. – Сейчас уже неважно. Только… не пугай меня так больше. Я люблю тебя, – прошептал он, целуя его. – И никому не отдам…

Эпилог

Рома… рома… романтику?

Moon Child

- Гаку, ты дома?

Тишина.

- Опять где-то шляемся…

Чача прошел в спальню и застыл в изумлении. Комната буквально утопала в цветах. На кровати лежала записка. Всего два слова: «Прости меня».

Гакт подошел к нему и крепко обнял, прижимая к себе, зарываясь лицом в волосы…

- Ты простишь меня? – прошептал он.

- Да… я же всегда тебя прощаю…

Автор: Death aka Feanaro
Бета: ~Ryuik~
Название: I love you. I hate you
Пейринг: Гакт/Мана
Рейтинг: R, возможно, что и NC-17
Жанр: ангст
Саммари: а что, из названия не ясно? =)
Дисклеймер: бла-бла-бла, все принадлежит Гакту и Мане.

Часть первая

Ваш маленький Кай замерз, о Снежная Королева!

М. Ц.

1

…«Прекрати… Я прошу…» – Шепот еле слышен за резким звуком раздираемых кружев. Разорванное платье падает куда-то вниз…

Сквозь изрядный слой косметики на лице жертвы проступает неподдельный ужас; этот факт только вызывает на лице насильника злую усмешку, и он делает все, чтобы заставить жертву кричать от боли.

***
Гакт невольно вздрагивает во сне и открывает глаза. Этот сон повторяется из ночи в ночь уже неделю или около того, но смущал не сам факт… гм… – будем называть вещи своими именами – изнасилования, а лицо Маны, искаженное ужасом и болью. От сна оставалось неприятное ощущение и горький привкус во рту. И этот жуткий образ все стоял перед глазами.

Сейчас лицо Маны, мирно спящего рядом, было спокойным, как и всегда. Спокойное и прекрасное лицо. Губы чуть приоткрыты, волосы растрепаны, а в остальном он даже во сне все тот же Мана, которого знают все. Впрочем, Гакту больше нравилось, когда его любовник был без грима…

- Прекрати на меня смотреть… я пытаюсь уснуть, а ты мешаешь… – произнес вдруг Мана.

- Извини, – пробормотал Гакт, послушно отворачиваясь.

«Не смотри на меня!» Смотреть на Ману дольше секунды строго запрещено. «Не смотри на меня, когда я одеваюсь!», «Не смотри на меня, когда я раздеваюсь!», «Не смотри ТУДА вообще никогда, слышишь?!» Сексом они всегда занимались так, чтобы Гакт не мог видеть лица Маны. «Закрой глаза!» – «Тут и так темно!» – «Как будто я не знаю, что у тебя зрение, как у кошки!»

Были и другие табу. Но это раздражало Гакта больше всего. К сожалению, следующим пунктом в непечатном списке запретов шло «Не спорь со мной!», поэтому протестовать было бы бесполезно и чревато полным отлучением от… А этого Гакт бы не пережил.

Все то время, что они спали вместе, он никак не мог понять, почему терпит все это. Но было в Мане что-то такое, что заставляло подчиняться ему и не просто терпеть, но и быть благодарным за каждую перепадающую ласку. «Просто я люблю его», – однажды решил для себя Гакт.

- Мне кошмар приснился, – сказал Мана после некоторого молчания. – И ты там был… – Голос его дрогнул (или Гакту только показалось?).

- Мана… – Гакт попытался обнять любовника.

- Не трогай меня, – зло сказал тот. – Я же сказал, что хочу спать.

Гакт пробормотал «извини» и повернулся на другой бок.

«Не сейчас, дорогой». Еще одно табу. И с ним тоже приходилось мириться. Еще было «Не давай мне советов», «Никто не должен знать, что я с тобой сплю» и «Не угадал, чего я хочу прямо сейчас, останешься без секса». Встречаться с Маной – это все равно, что ездить по городу, где на каждом втором повороте висит знак «проезд запрещен». Ты можешь, конечно, поехать под знак, но где гарантия, что там нет бездонной пропасти, стада взбесившихся слонов или вертикально поставленных гвоздей?

Об этих правилах не говорилось вслух, но Мана четко давал понять, что их нарушение может привести только к разрыву.

Мана никак не связывал их отношения с работой, и это изрядно все упрощало. Но, с другой стороны, Гакт бесился из-за того, что он должен был их роман скрывать. (На самом деле, об их связи и так все прекрасно знали, но тактично делали вид, что ни о чем не догадываются. И Гакт, в свою очередь, прекрасно понимал, что все не слепые, но продолжал играть по правилам. Что думал и знал Мана, оставалось тайной, покрытой мраком.)

Гакт вдруг почувствовал легкое прикосновение губ к позвоночнику. Невольно вздрогнув от неожиданности, он замер, ожидая, что Мана будет делать дальше. Очень хотелось повернуться, сжать его в объятиях и поцеловать (как минимум), но однажды он так уже сделал, потом пришлось любовника чуть ли не на коленях умолять о близости.

Казалось, Мана решил таким образом пересчитать Гакту позвонки. Он пробирался все выше и выше, дойдя, наконец, до шеи. Его рука при этом гладила живот Гакта, сползала все ниже…

Это запах… эта кожа… податливое тело, с которым можно делать почти что угодно и как угодно. И каждый раз это упоительно. Время останавливается. И единственное, о чем я жалею – я не могу видеть твоего лица в тот момент, когда ты выгибаешься мне навстречу, издавая сладостный стон.

«Тебе хорошо, мальчик мой?» – хрипло шепчет Мана.

2

- Мана… – тихо говорит Гакт и, подумав, добавляет: – Сама…

В ответ лидер группы только бросает короткий взгляд на вокалиста.

- Я не видел тебя две недели… – Голос предательски дрожит. – Я… соскучился.

Ответ звучит так тихо, что Гакт еле разбирает слова.

- Не выдумывай, мальчик, мы почти каждый день видимся.

- Я не это имею в виду, и ты прекрасно меня понял. – Он пытается взять лидера за руку, но тот незаметно ускользает и оказывается в другом конце студии.

- Не забывайся, Гакт-чан.

- Мы же одни…

Мана молчит в ответ. Гакт прекрасно знает, чего Мана не сказал. Кто-то может войти, и, вообще, мальчик, ты опять нарушаешь правила.

- Может, хватит надо мной издеваться? – чуть не плача говорит Гакт.

- Я не издеваюсь. – Мана слега повел плечом. – Я люблю тебя, мальчик, ты же знаешь. Просто… Впрочем, ладно. Если хочешь, я приду сегодня. Нет! – Мана резко отвернулся, когда обрадованный Гакт попытался его поцеловать. – Последнее время ты плохо себя ведешь. Но я приду, раз обещал.

Вечером Мана позвонил. И Гакт сразу, едва увидев имя на дисплее телефона, понял, что он собирается сказать. «Извини, мальчик мой, я не смогу сегодня к тебе приехать… Извини. В другой раз ладно? И не опаздывай завтра на репетицию».

Молча выслушав «прекрасную» новость, Гакт швырнул телефон в стену. А потом взял ключи и вышел на улицу.

Наваждение какое-то. Никогда, никогда, какими бы сложными и дурацкими не были их отношения, никогда Мана не нарушал обещаний. «Я люблю тебя, мальчик, ты же знаешь». Но тогда почему?.. С кем он сейчас?..

Гакт завернул в какой-то бар и застыл на пороге. В дальнем углу сидела парочка. Мана с каким-то парнем. Первым порывом было подойти к ним, опрокинуть стол, дать по морде сначала Мане, а потом этому… блядуну. Но он просто вышел из бара и побрел по улице, матерясь сквозь зубы на Ману, на себя, на весь мир вообще.

Когда их роман начался… Картинка из недавнего прошлого: полутемное кафе, в которое они как-то забрели после репетиции, свет от вечерних фонарей, льющийся из окна, озаряет идеальный профиль Маны, и Гакт, как завороженный, глядит на него и, не удержавшись, целует лидера группы в висок. В ответ Мана сжал его руку и тихо проговорил, не поворачивая головы: «На людях… так больше не делай».

На людях нельзя было ничего. Но ночью можно было практически все, что угодно. Мана был очень нежен и, одновременно с этим, довольно холоден. Это убийственное сочетание приводило Гакта в неистовство, что, в свою очередь, злило Ману, потому что царапины на теле заживали долго…

Пробродив по улицам несколько часов, Гакт обнаружил, что находится рядом с домом. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось, но идти больше все равно было некуда, а видеть кого-либо он не желал. Он чувствовал, что, если кто-нибудь спросит у него, как дела, то он попросту расплачется. Ну, не признаваться же друзьям, что ревешь из-за парня, который носит платья чаще любой девушки и называет тебя «мой мальчик»!

У двери его квартиры кто-то был. Он сидел прямо на полу, оперившись спиной о дверь, атласная юбка разметалась по полу.

- Мана?! – Гакт почувствовал, что задыхается. – Что… Мана!

- Я уже час тебя жду, – отозвался тот, поднимаясь и изящным жестом отряхивая платье. – Может, дверь все-таки откроешь?

Руки дрожали, и проклятый замок поддался не сразу.

- Я замерз, – сообщил Мана, проскальзывая в комнату и, аккуратно расправив платье, опустился в кресло. – Сделай чаю. Пожалуйста.

Гакт вдруг почувствовал, что очень устал. Ему хотелось только одного: сесть у ног Маны и положить голову ему на колени. И больше ничего. И чтобы остального мира просто не было: ни каких-то смазливых парней в барах, ни саднящей боли в груди, ни завтрашней репетиции…

Но вместо этого он только кивнул и отправился на кухню.

- Спасибо, – сказал Мана, беря чашку. – Я… я думаю, что должен извиниться. У меня были кое-какие дела. Но оказалось, что я вполне мог приехать к тебе…

Гакт не выдержал. Он опустился на пол, около ног Маны, и уткнулся лицом в атласные складки. Сейчас он жалел, что психанул и ушел из дома. Рассказать ли Мане о том, что видел его в баре? Нет, не стоит. Он же сказал: были дела.

Мана гладил «своего мальчика» по голове, перебирая его волосы. В комнате было очень тихо. Гакт блаженно закрыл глаза, поглаживая под платьем ножки Маны. «Вот так бы… всегда… – думал он. – И так умереть. Вместе. С ним».

- Я видел тебя в баре, – произнес вдруг Мана, и эта фраза прозвучала, как пощечина. Буквально ее можно было бы перевести как: «Уж не шпионишь ли ты за мной?!» – Конечно, ты оказался там случайно… – «Разумеется, ты пришел туда, потому что следил за мной! Ах-ах, ты плохой мальчик!» – Я заволновался. И отправился к тебе. Не сразу, конечно, но… Я очень испугался, когда не застал тебя. Ты напугал меня, мальчик.

А вот это что-то новое. Гакт ушам своим не верил. Он поднял голову.

- Мана… я…

- Тсс! – Он прикрыл «мальчику» рот ладонью, и тот слегка поцеловал ее. – Ты должен доверять мне, слышишь? Иначе у нас ничего не получится.

Таким же тоном родители говорят детям что-то типа: «Если ты не будешь хорошо учиться, я буду вынужден наказать тебя, ты понял?»

- Хорошо. Но не думай, что я следил за тобой. Я там случайно оказался.

- Я именно так и сказал, мальчик. Но ты тоже не должен подозревать меня в чем-то. Это была деловая встреча, понятно? – Произнося последнюю фразу, он приподнял лицо Гакта за подбородок, вынуждая того посмотреть себе в глаза (конечно, только на мгновение). – А теперь спать, мальчик мой. Нам нужно выспаться.

Часть вторая

Ах, хорошо бы нож
Вам в грудь вонзить – и слушать ваши стоны
У самых уст…

М. Ц.

3

Следующие несколько недель протекли совершенно спокойно. Жизнь казалась блаженством. Мана был, как никогда, нежен и ласков, что случалось редко. Гакт был почти счастлив. Но что-то было, какая-то иголочка сидела под сердцем. И те злосчастные сны отказывались исчезать.

***

- Я написал музыку к песне…

- Что? – Мана удивленно поднимает глаза на своего вокалиста. – Твоя задача – писать тексты и петь.

- Простите… Но… – Гакт почувствовал, что от Маны веет арктическим холодом, и растерялся.

Вмешался Кодзи:

- Ладно тебе, Мана. Возни меньше. Написал и хорошо. Давай хоть послушаем, а?

Мана опустил ресницы в знак согласия.

Когда “Le Ciel” все-таки было решено записать, Гакт облегченно вздохнул. Мана был доволен, а значит – все в порядке. Или нет?

Если не считать творческого процесса, то все было просто ужасно. Мана позволял только целомудренный поцелуй на ночь и практически не разговаривал со «своим мальчиком». Гакту казалось, что он спит рядом с ледяной статуей. Мана давал понять, что хоть он еще и встречается с Гактом, но сердится. Вслух это не обсуждалось, но все было и так понятно.

Постепенно Гакт начал ощущать, что в нем поднимается какое-то новое чувство. Раньше, просыпаясь среди ночи, он готов был сколько угодно (до того, как Мана отвернется или пробормочет свое «не смотри на меня») созерцать спящего любовника. Теперь же, мучимый бессонницей и кошмарами, он вылезал из постели и, ежась от ночной прохлады, шел на кухню курить.

Но все решилось в тот раз, когда придя раньше назначенного времени на репетицию, Гакт случайно подслушал разговор (вернее – монолог) Маны с кем-то. Поскольку собеседника лидера слышно не было, Гакт заключил, что, возможно, он говорил с кем-то по телефону. К шепоту Маны он давно привык и мог расслышать его даже из соседней комнаты.

«Я не могу с ним больше работать! – говорил Мана. – Мой мальчик стал таким заносчивым… Я не могу этого стерпеть…»

Дослушивать речь любовника до конца Гакт не стал. Он вернулся домой и целый день провалялся в постели. Вечером позвонил Мана. Гакт соврал, что заболел. Помолчав немного, Мана спросил, не нужно ли «мальчику» чего-нибудь.

- Да, нужно, – не успев сообразить, что он говорит, выкрикнул Гакт, – чтобы ты перестал называть меня мальчиком. Понял, придурок?! Я вырос давно уже! Иди к черту! – Телефон полетел в стену.

Гакт больше не мог находиться в этой квартире. Ему казалось, что все: постель, ковер на полу, занавески, мебель, посуда – пропиталось запахом Маны. Это сводило с ума, хотелось бежать куда-нибудь, к черту на рога, только бы не слышать этот запах…

4

Мана воспринял эмоциональный всплеск любовника с истинно королевским достоинством. Уже на следующую ночь он ночевал у него и был нежен и ласков. Словно ничего и не было.

Гакт встретил его холодно, но, как и всегда – хотя так поссорились они в первый раз, – не смог не поддаться магнетическому обаянию Маны. Но что-то было не так. Уже не испытывал он того, что раньше. Лаская нежное податливое тело, он не ощущал, как раньше, пьянящего аромата, который раньше действовал на него сильнее, чем алкоголь. Ласки, движения, Маны, его тихий голос и – главное – запах – всё вдруг стало ощущаться каким-то чужим, словно это был не Мана, а кто-то другой, фантом, призрак…

- Что с тобой, мальчик мой? – ласково спросил Мана, проводя по волосам любовника. – М?

- Ничего. Я просто… еще не совсем поправился, – соврал тот.

Мана коснулся его лба.

- Действительно… Тебе нужно отдохнуть. Не ходи пока на репетиции. Дня три тебе хватит?

Короткий кивок в ответ. К горлу подступил комок. Только бы не ляпнуть опять что-нибудь вроде «иди к черту». И он молча утыкается лицом в подушку, закрыв глаза. И как бы хотелось отключить все органы чувств. Ничего не чувствовать бы, забыть все.

Прикосновение прохладных пальцев возвращает его к реальности. Мана проводит пальцами по его позвоночнику, а потом начинает целовать. Шею, плечи, спину, снова шею, тянется к губам…

Гакт попытался уклониться, но Мана оказался настойчивым. Не повиноваться ему было невозможно. Отвечая на поцелуй, Гакт повернулся на спину, обнимая любовника и прижимая его к себе. «Господи, почему я не могу сопротивляться ему? Почему я, как собака, хожу за ним, все прощаю? И почему сейчас я снова так хочу его, хотя мы же только что?..»

- Сейчас я тебя вылечу, мальчик мой… – шепчет Мана, целуя «мальчика» в шею и лаская его ниже пояса. – Тебе нравится так, мальчик мой? М?

- Да… – чуть слышно шепчет Гакт, начиная двигаться навстречу руке любовника, и тут же впивается в его губы.

Дыхания не хватает, и поцелуй приходится прервать, хоть и с сожалением. Он покрывает поцелуями шею, плечи, опять шею любовника, а потом опрокидывает его на спину и нависает над ним, лишь на мгновение задержав взгляд на его лице.

Совершенно потеряв голову от возбуждения, он снова и снова целует его – в глаза, в губы, в щеки, в шею, в плечи, в грудь, спускаясь все ниже…

- Ах, мальчик мой… что же ты… ааааа… – простонал Мана. – Не… не останавливайся… – Он прижимает голову любовника еще ближе к своему паху.

Пальцы Гакта сжимаются на бедрах Маны, оставляя на них царапины. Тот в ответ вцепляется в его волосы и поднимает его голову, наклоняясь навстречу, чтобы поцеловать…

Гакт развернул любовника к себе спиной, и тот покорно отдался ему…

- Кажется, я выздоровел, – шепчет Гакт на ухо Мане, все еще пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

5

Последнее время Гакт чувствовал, что Мана попросту раздражал его. Манера говорить всегда тихо, женская одежда, его дурацкие правила… Одним словом, все, кроме разве что секса. Впрочем, даже секс был уже не таким прекрасным, как раньше. Гакт даже не понимал, что именно изменилось. Но то, что раньше он готов был молча терпеть, теперь вызывало у него приступы глухой ярости. Но просто оттолкнуть Ману и закончить этот странный роман он не мог. Мана был для него наркотиком.

Но больше всего его злило то, что Мана ему изменял. Вычислил Гакт это очень просто: обнаружив на теле любовника неучтенный засос. Спрашивать было бесполезно, и он покорно молчал. Только теперь, занимаясь с Маной любовью, он чувствовал, что к знакомому запаху примешивается еще один, чужой и неприятный. Однажды он узнал, чей это аромат. Столкнувшись как-то в коридоре с Кодзи, он почувствовал, что ему в ноздри ударил этот запах. Это было уже невыносимо.

Как-то раз он решил напиться. Окончилось это загулом дня на два, в конце которого он проснулся поздним вечером у себя в квартире, держа в объятиях какую-то блядь, которую – как он потом вспомнил – он снял только потому, что она чем-то отдаленно напоминала Ману. Сунув бляди деньги, не считая, он велел ей убираться к черту и больше на глаза ему не попадаться. Блядь, привыкшая, видимо, уже ко всему, молча ушла, весьма довольная заработком.

Мана каким-то непостижимым образом узнал об этом эпизоде и демонстративно обиделся. Поддавшись не то обаянию Маны, не то просто по привычке, Гакт просил прощения и обещал, что больше никогда. Но уже после, оставшись в одиночестве, он выругался сам на себя. «Какого хрена, – думал он, – я все еще терплю его? И за что я извиняюсь перед ним?» Но, конечно, все это было бесполезно. Стоило ему увидеть Ману, как он совершенно терял голову.

Но спать с ним в одной постели он больше не мог. Дождавшись, когда Мана уснет, он уходил на кухню и сидел там до самого утра. То, как Мана спит, его тоже раздражало. А главное – этот мерзкий запах чужого тела…

Тем не менее, все оставалось по-прежнему.

6

- Гакт-чан, опять! – Мана говорил тихо, но слышно его было хорошо. – Сколько можно прогонять этот кусок?! Ты вообще слышишь, что ты поешь?

- Простите, – пробормотал Гакт в ответ.

За последние несколько недель он проспал от силы часов 10 в общей сложности, и от этого мозг отказывался нормально работать. Как следствие – косяки в вокале. Конечно, когда дело касалось работы, Мане было все равно, что там у кого, кто там плохо спал…

- Говорю один раз, – произнес вдруг Мана, и от его голоса веяло таким могильным холодом, что все невольно поежились. – Если ты не хочешь с нами работать – дверь там. Возиться с мальчишками у меня нет времени.

Секунду спустя Мана сидел на полу, закрыв рукой лицо. По пальцам стекала кровь, юбка задралась, а в глазах его застыл знакомый Гакту по снам ужас.

- Хуясе! Он что, ему врезал?! – воскликнул кто-то не то со страхом, не то с восхищением.

Только после этого возгласа Гакт осознал, что он сейчас сделал.

- Вон, – глухо сказал Мана. – Все вон, я сказал!!

Гакт все еще стоял, глядя прямо перед собой и ничего не соображая. В чувство его привел холодный голос Маны:

- Все – это значит, что и ты тоже.

- Ну, уж нет. Мне надоело, – ответил Гакт. – Я достаточно терпел. Теперь мы будем играть по моим правилам.

Мана все еще сидел на полу, даже не поправив юбку. Гакт подошел к нему, запустил пальцы в его волосы и запрокинул ему голову. Мана только жалостно всхлипнул, а Гакт наклонился к нему, жадно впиваясь в его губы. К вкусу поцелуя примешивался вкус крови, и Гакт про себя отметил, что так даже лучше. И он аккуратно слизал всю кровь с лица любовника. Тот замер, видимо, не зная, что делать. Но, когда Гакт предпринял попытку еще выше задрать его юбку, он попытался вырваться, но мучитель только сильнее потянул его за волосы.

- А ну тихо. Ты же понимаешь, что сопротивляться бесполезно… – прошептал Гакт ему на ухо.

- Прекрати это… я прошу… – Голос всегда спокойного Маны дрожал.

- Я бы мог тебя убить сейчас… – отозвался Гакт, слегка сжимая горло жертвы. – И, если честно, у меня была такая мысль. Ты же, грязная шлюха, трахалась с кем-то за моей спиной, а? Или ты со всей группой спишь?

- Нет… Я… он… это было просто…

- Мне плевать. – Гакт отпустил Ману; тот сидел, не двигаясь. – Мне плевать, слышишь? И на тебя, и на Кодзи, и на… с кем ты там еще! И на эту чертову группу мне тоже плевать. Но хоть раз… Мана, господи, если ты любил меня хоть немного, хоть раз просто посмотри мне в глаза!

В ответ Мана еще ниже опустил голову. Он вдруг стал таким хрупким и маленьким. Сломанная фарфоровая кукла в помятом платье. Кстати, о платье. Эти женские тряпки, которые он зачем-то носит, меня ужасно бесят.

- Раздевайся, – приказал он.

- Что? – Мана поднял голову, но в лицо Гакту по-прежнему не смотрел.

- Раздевайся. Или хочешь домой потом идти в разорванном платье?

- Ты… Нет! – Мана попытался было встать, но Гакт оказался проворнее.

Навалившись на Ману всем телом, он прижал его к полу, одной рукой надавив слегка ему на горло, а второй рукой пробираясь под юбку.

Мана попытался вырваться, но это было совершенно бесполезно.

- Дышать… нечем… – прохрипел он тогда.

В ответ Гакт снова схватил его за волосы и пристально посмотрел в его лицо.

- Знаешь… все это время мне не давал покоя один вопрос… Мне всегда было интересно, как выглядит твоя кукольная физиономия во время оргазма. Кажется, сейчас у меня есть шанс наконец это выяснить…

Разодранное платье полетело куда-то в сторону… Следом туда отправилась одежда Гакта…

Какое-то время Гакт молча созерцал тело любовника. Тот пытался спрятаться от его взгляда, хотя бы закрыть ладонями лицо… Но все было тщетно. Гакт испытывал сейчас такую злобу, какой сам от себя не ожидал. Ему хотелось унизить Ману, причинить ему такую боль, чтобы… чтобы один раз рассчитаться за все.

- Сучка… – прохрипел он, раздвигая его ноги.

Мана предпринял еще одну попытку вырваться и тут же получил не сильный, но ощутимый удар в челюсть. Он заплакал. Слезы текли по его лицу, оставляя грязные разводы.

- Прекрати… я прошу…

Но остановиться Гакт уже не мог. Мана стиснул зубы от боли, чтобы не закричать. Гакт попытался его поцеловать, но он плотно сжал губы. Тогда Гакт еще сильнее потянул его за волосы, заставив выгнуть шею, и припал к ней, больно кусая. Шея, потом мочка уха. Гакт не стеснялся оставлять следы зубов и не считался с ощущениями Маны. И чем сильнее тот морщился от боли, тем сильнее он распалялся, тем более жестоким он становился.

Неожиданно он почувствовал, как ногти Маны впиваются ему в спину, безжалостно ее царапая. С тихим стоном Мана потянулся к его губам. Поцелуй получился очень долгим. У Гакта перехватило дыхание. Оторвавшись от губ любовника, Гакт посмотрел на его лицо. Глаза закрыты, губы что-то беззвучно шепчут; когда Гакт делает еще одно резкое движение, Мана запрокидывает голову и тихо стонет, еще сильнее впиваясь ногтями в спину любовника. И в этом момент Гакт чувствует, что скоро кончит. Он начинает двигаться еще быстрее, заставляя этим Ману не тихо стонать, а кричать. Мана еще пытается сдерживаться, но…

И только теперь Гакт замечает, что по лицу Маны все еще текут слезы. Но это уже не важно. Он целует Ману в висок, а потом встает, чтобы одеться. Когда он уже застегивает штаны, до него долетают слова Маны.

- Я тебя ненавижу…

Гакт подошел к Мане, сел рядом с ним и посмотрел ему в глаза. Первый раз за все время знакомства они смотрели в глаза друг другу. А потом Гакт поцеловал своего бывшего любовника так же нежно, как целовал когда-то очень давно, в другой жизни, когда они остались у него в квартире первый раз. Прервав поцелуй, он наклонился к самому уху Маны и прошептал:

- Я тебя тоже. Но… спасибо. За выучку.

7

Из свежих царапин на спине сочилась кровь, рубашка липла к телу, причиняя боль при движении. Но Гакт не замечал этого. Люди на улицах странно косились на парня с окровавленной спиной, но при этом улыбающегося во все 32 зуба. Но на это тоже было уже плевать. На все плевать теперь.

Он сделал еще шаг и пошатнулся… Кое-как восстановив равновесие, он прислонился к стене дома. «Что со мной? Ах да… я давно не спал. И не ел, кажется…»

Кто-то окликнул его. Обернувшись, он увидел Ю.

- Привет.

- Эй, с тобой все в порядке?

- Теперь да. Более чем. Голодный просто… И не спал давно.

Ю широко улыбнулся.

- Ну, от тебя другого ждать и не приходится. Поужинаешь со мной?

- Да. Спасибо.

***
- Что у тебя со спиной? С тигром дрался?

Гакт усмехнулся.

- С драной кошкой, – ответил он. – Ай! Ты не мог бы чуть поаккуратнее?

- Ничего. Потерпишь. Эту хрень лучше обработать. Мало ли какая зараза была у той кошки.

- Ю.

- М? Да не дергайся ты! Темпераментная кошка у тебя…

- Это точно… Ты знаешь, я ушел.

- Откуда?

- От Маны. То есть… из Malice Mizer.

- Почему вдруг?

- Долго рассказывать… Вот это, на спине, прощальный привет от Маны.

- Так у вас правда роман был? А я думал, это слухи.

- Был. Но теперь все. Я сейчас… чувствую себя так, словно выздоровел после долгой и тяжелой болезни. Спать только хочу… очень…

Черная спортивная «Мазда» подкатила к парадному крыльцу ровно в тридцать две минуты седьмого, когда все свечи уже были зажжены, а комнаты – приготовлены. Дворецкий, пожилой японский еврей с пронзительно-черными глазами, подошел к задней двери машины распахнул ее и раскрыл зонт.
- Добро пожаловать, мадам.
Мана вышел из машины. Поправил строгое черное платье «Мери Шелли наносит визит доктору Франкенштейну» и улыбнулся мажордому уголками губ. Почему-то все слуги Камуи называли его исключительно «мадам». Тем временем, багаж уже выгрузили. Мана оглядел три маленьких саквояжа и хлопнул себя по лбу. Обернувшись к еще открытой двери, он забрал с сидения скрипичный футляр и, кивнув водителю, захлопнул дверцу. «Мазда», мигнув на прощание фарами, уехала. Лидер Malice Mizer прошествовал в дом, сопровождаемый дворецким и садовником [садовник нес саквояж].
Мана скинул плащ и оглядел холл.
Темно. Черный мрамор на полу, зеленоватый – на потолке, на стенах, обшитых деревянными панелям, висят гравюры Дюрера, зеркала и канделябры. Прямо напротив входных дверей – мраморная лестница с резными деревянными перилами и ковровой дорожкой почти баклажанного цвета.
- Приготовьте ванну – то ли приказал, то ли подумал вслух гитарист, и начал неспешное восхождение в свои комнаты. Провожатые ему не требовались.
Покои Маны состояли из просторной спальни и гардеробной. Но совершенно особенной была ванная комната. Черный блестящий кафель на полу, стены, увешанные зеркалами, зеркальный потолок. В центре помещения гордо размещалась ванна. Точнее – маленький бассейн, в котором, при желании, могла вольготно поместиться средних размеров акула. Ванна, отлитая из чугуна на заказ, с ручками в виде львиных лап и затейливым узором поверхности, была намертво вмурована в пол. Смеситель отсутствовал – вода подавалась из боковых стенок с помощью системы насосов [японские Кулибины, блин. В общем, сложная конструкция]. Вокруг чугунного чуда горели свечи. Было что-то невероятно притягательное в этой комнате. По крайней мере, Мане нравилось.
- Ванна готова, мадам, – доложила горничная и бесшумно удалилась. Мана, сидящий в кресле и расшнуровывающий ботинки, кивнул, не замечая того, что кивает в пустоту.
- Кажется, я не успеваю за ходом событий, – невесело усмехнулся он. – Неделя выдалась тяжелой. Хочу тишины.
И гитарист начал стягивать платье.
Он вошел в ванную в черном шелковом халате, на ходу убирая распущенные длинные волосы на макушку, чтобы не намочить их. Вода уже набранная в емкость для омовения, была какого-то молочно-белого цвета и пахла кефиром. Во множестве зеркал отразилось изящное движение, и халат скользнул вниз. Белизной кожа могла поспорить с цветом воды.
Мана повел носом:
- А кефир то качественный, прокисший…
И быстро шагнул в обжигающе-горячую воду. Его лицо озарила удовлетворенная улыбка. Мало кто знал, что лидер Malice Mizer ненавидел дождь, сырость и холодный ветер. Теплая вода, прогревающая мышцы, была для измученного репетициями и концертами гитариста в сто раз желанней, чем прогулки под ночным дождем.

Камуи Гакт ехал домой, зная, что там его ждет покой, ужин и общество Маны. О том, что бывший лидер-сама посетил поместье, хозяину доложил исполнительный дворецкий. Собственно, доложил и доложил, ничего удивительного в этом не было. Однако Гакта это известие взволновало. Мана часто появлялся у него, отдыхая после изнурительных концертов, бледной тенью скользя по многочисленным коридорам. Он никогда не был в тягость…но…был своеобразным живым укором Камуи. Бывший шеф, бывший друг, бывший любовник. Всегда подчеркнуто вежливый и невозмутимый. А Гкат вспоминал, каждый день на грани сна и яви вспоминал белоснежную кожу, яркие синие волосы, рассыпавшиеся по подушке, зажмуренные при поцелуях глаза. После той, первой и единственной ночи, Камуи покинул Malice Mizer. Испугался. Сделал вид, будто ничего не произошло. А Мана принял условия игры.
А сейчас вот, подъезжая к дому, в душе поднималась необъяснимая тоска и раздражение. На себя. И на Ману. На весь мир, который столкнул их, а потом разлучил. На этот беспроглядный дождь. На пафосные мысли, ставшие привычными, но не ставшими родными.
Мягко шурша шинами по гравию, Мерседес подкатил к порогу. Мажордом с зонтиком возник быстрее, чем хозяин моргнул.
- Где он?
- Мадам принимает ванну. – невозмутимо ответил тот, снимая с хозяина плащ.
- Ужин подадите в синюю столовую через два часа. Я проведаю гостя.
-«Ага, – подумал дворецкий – ну наконец-то!»

Омовение Маны [иначе эту процедуру трудно охарактеризовать] подходило к концу. Вода остыла настолько, что лишь не позволяла замерзнуть, но уже не прогревала. Кефир помогал сохранять кожу неестественно белой. Рецепту было уже много лет, и Мане его открыла одна знакомая гейша: после ванны с кефиром с поверхности кожи исчезали мелкие пигментные пятна, покраснения, несовершенства, и сама она становилась восхитительно-белой и гладкой на ощупь. Волосы, уложенные высоко на затылке не пострадали. Впрочем, их гитарист вымыл заранее, и сегодня собирался просто распустить, дабы не травмировать лишний раз.
Свечи вокруг ванны догорели до середины. Пора было покидать уютную воду и заканчивать на сегодня гигиенические процедуры.
Мана любил воду в любом ее проявлении, кроме, разве что, дождей. Но дожди… дожди навивали воспоминания о Камуи. Все просто – в ту ночь, шел дождь. И теперь близость Гакта четко ассоциировалась у Маны с осадками. Но Гакт ушел, и дожди стали невыносимыми…
Мана вздохнул, прикрывая глаза. Опять в голову лезли нехорошие мысли. Он и сам толком не знал, зачем приезжает сюда, зачем слоняется среди бесчисленных коридоров и комнат, зачем слушает звуки рояля, зачем пытается уловить легкий запах одеколона. Зачем ищет ответ на, ставший уже риторическим, вопрос: почему он ушел? И почему он смог все забыть?
У Маны забыть не получалось. Он спал и с мужчинами и с женщинами, но никто так и не смог вытеснить образ Камуи из памяти.
Встряхнув головой, гитарист резко сел в ванне.

Гакт вошёл в ванную комнату и остановился.
Мана лежал в ванне, чуть запрокинув голову на бортик и блаженно прикрыв глаза. Камуи залюбовался. Контур профиля резко выделялся на фоне зеркальных стен, беззащитно-открытая шея навивала стойкие мысли о вампиризме. Бледную матовость кожи подчеркивал полумрак, оттеняя серые круги под глазами. Косметика отсутствовала, лишь густота ресниц навивала нехорошие мысли. Но это ведь мелочи… Таким Камуи своего бывшего шефа еще не видел.
Он так и стоял на пороге, прислоняясь к косяку, сложа руки на груди, словно хотел защититься от видения, и прикрыл глаза. Казалось, кожа светилась изнутри так, что можно было ослепнуть. Лидер Malice Mizer его не замечал, погруженный в свои, судя по всему, невеселые, мысли. Когда же выражение какого-то детского отчаянья на совершенном лице сменилось решительностью, Камуи распахнул глаза. Мана резко сел, подняв в бассейне маленькие волны. Но это не главное. Главное, что из воды показалась его грудь, с застывшими капельками воды и напряженными сосками. Вода бриллиантово-прозрачным блеском мерцала у ключиц, жемчужными струйками стекала по накаченным мышцам груди и предплечий. Тонкие руки с аристократически-длинными пальцами сжали поручни ванны и Мана одним плавным движением начал подниматься. Учитывая расположение ванны и двери, гость оказался по отношению к хозяину…м-м-м…спиной. Пока он сидел – Гакт наблюдал профиль гитариста. А когда начал подниматься, то корпусом развернулся к единственной не покрытой зеркалами стене. Там находились полотенца и свежий халат. Взору Камуи открывался вид на позвоночник, трогательную ямочку над ягодицами, упругую подтянутую попку, стройные ноги… была в этом движении непосредственность молодой лани, что ли. Жемчужно белые струйки воды скользили по изгибам тела. Гакт заметил шрамик у левой лопатки и родинку, чудную родинку в изгибе бедра. Ясно представил, как подходит к ничего не подозревающему Мане и слизывает капли. Громко сглотнул.
Гитарист обернулся на звук. Хорошо еще, что повернул только голову, а то не миновать Камуи инфаркта…
- Надо же, ты дома! – удивленно хлопнул ресницами гость и снова развернулся к полке с полотенцами. – А мне и не сказали.
С кошачьей грацией достав-таки черную ткань, Мана начал энергично вытирать влагу. Гакт непроизвольно всхлипнул.
- Я только приехал.
- И сразу пошел проведать меня? – констатировал собеседник, закутываясь в халат, – Как ми-и-ило!
- Ужин через полтора часа в синей столовой – говорить получалось почему-то отрывистыми фразами.
- Ну да, ну да, – вежливо кивнул гость и направился к двери. Неадекватный хозяин все еще стоял в дверях, поэтому Мане пришлось протискиваться мимо. От этой близости у обоих заболела голова.
- Кстати, я привез скрипку.
На секунду их глаза встретились, а потом Мана, кивнув, скрылся в своих покоях, закрыв за собой дверь. Гакту пришлось выходить через общий холл.
-«Он приехал, привез скрипку и принял кефирную ванну. Мда, не к добру!», – подумал хозяин и побрел на свою половину.
Мажордом, следивший за ним из-за угла, сделал непонятное движение длинным носом и улыбнулся.

Синяя столовая представляла собой залу, выдержанную в ультрамариновых тонах с сиренево-серыми шелковыми занавесками, легкими и прозрачными, словно утренний туман. Интерьер парадоксальным образом сочетал сиренево-серый и синий, являя собой образец вкуса и изящества. Зала украшали подобранные по цветовой гамме полотна на стенах, аляповатый персидский ковер и бронзовая литая люстра. Со свечами, естественно. Посредине стоял длинный стол, накрытый на две персоны так, что бы эти самые персоны сидели на разных концах.
Гакт, в простом домашнем сюртуке и идеально-выглаженных брюках сидел на своем кресле и потягивал рубиновое компари, наслаждаясь легким букетом вина и странными ощущениями: в теплом свете он ждал единственного, жизненно необходимого человека, словно так и должно было быть. Камуи, обычно, каждую секунду испытывал несколько разных эмоций: злость вполне могла соседствовать с раскаяньем, радость с ненавистью, а стыд с удовольствием. А сейчас осталось только предвкушение. Предвкушение счастья.
Тяжелые двери приоткрылись, пропуская это самое счастье. Белое платье, распущенные по плечам волосы, мистическим светом горящие глаза…
- Добрый вечер.

***
Мана бежал по коридору не разбирая дороги. Мысль была одна «пойду…самоубьюсь…». вроде бы ужин с Камуи прошел нормально, но брошенная хозяином вскользь фраза «Знаешь, у меня один отрывок не получается, ты не поможешь?» пробудила у гитариста суицидальные намерения. Мысль мелькнула и ушла, а настроение осталось…
«Я – это средство. Средство достижения целей. Меня используют» – проносилось в голове. Это было неприятно. Неприятно осознавать свою ненужность, оторванность от Гакта. И Мана не знал, куда приложить ту ночь, которая предшествовала уходу вокалиста из Malice Mizer. Ту ночь, когда запрятанные глубоко в подсознание инстинкты вырвались наружу, и не осталось никаких правил. Когда Мана кусал любовника почти до крови, целовал так, что на коже оставались лиловые следы засосов. И позволял подобное проделывать с собой. А потом, ранним утром, когда рассвет расцветал огромной оранжевой хризантемой, с каким-то странным удовольствием рассматривал результаты своей и чужой страсти. И, страшно подумать, как ему это нравилось.
- Ой! – бегущий по коридорам молодой человек неожиданно налетел на кого-то. «Кем-то» оказался дворецкий, неспешно появившийся из-за угла и, видимо, не расслышавший шагов Маны, который вообще негромко передвигался, а когда бежал, казалось летел, но очень низко над землей.
- Прошу простить, мадам, – негромко и с чувством собственного достоинства пробормотал мажордом, цепляясь толстыми пальцами за плечи гитариста и почти вися на нем. Белое платье разлетелось, длинные рукава скользнули по согнутым в локтях рукам, мимолетно лаская кожу неправдоподобно-белого цвета. Мана аккуратно отцепил от себя человека.
- Не стоит. Это моя вина, – и, коротко поклонившись, удалился в сторону своих комнат.
Эта встреча, как пощечина, отрезвила гитариста, возвращая к привычному состоянию холодной отрешенности. Какое ему, собственно, дело до Камуи? Абсолютно никакого. В этот момент молодой человек уткнулся носом в зеркало. Тупик. «Поезд дальше не идет».
- Да что ж такое!!! – возопил он своему отражению – как всегда идеальному, но с грустным взглядом побитого сенбернара. Изогнул губы в горькой улыбке. Поправил чуть выбившийся из прически локон. Но тут внимание от собственной персоны отвлекло движение позади. Он перевел взгляд и немигающее уставился на шагающего по коридору, который и привел его сюда, хозяина дома. Странное ощущение – наблюдать за ним в зеркале. Как будто придуманная реальность решила откликнуться на горячие молитвы, и теперь Камуи медленно приближался из темноты, скрытой в тяжелой бронзовой раме. Этот придуманный Гакт был одет в мягкий домашний сюртук синего цвета и брюки, цветом на тон темнее, с острыми стрелками. И это в собственном доме, в 9 вечера! Цвет костюма гармонировал с цветом глаз видения – синими, как небо, и, что самое странное, с синими волосами Маны. С почти кошачьей грацией Камуи потянулся и сообщил:
- А! вот ты где!
Мана услышал голос за спиной. Вздрогнул. Повернулся. И понял, что Гакт – вот он, живой и настоящий, рядом, достаточно только протянуть руку.
- Я тебя уже минут сорок ищу! Пошли, – схватив рукав шелкового платья, невыдуманное виденье потянуло за собой.
- Куда?
- В студию. Твою скрипку ты туда унес?
- Ну да.
- Отлично! Ты послушаешь, и скажешь, в чем дело. А то я не могу понять.
- Хорошо. Только отпусти платье. Я понял.
- А? – не понял тот.
- Платье отпусти.
- Ага…
Материал с шелестом опустился на свое место, самопроизвольно улегся складками в нужных местах. Мужчины проследили за ним.
- Ну? – Гакт поднял взгляд от изгиба бедра Маны на секунду позже. Чем требовалось.
- Идем, – Мана решительно зашагал вперед, шелестя юбкой. Если бы он оглянулся, то заметил странный оттенок голода, промелькнувший во взгляде хозяина дома. Но Мана не имел привычки оглядываться назад, о чем Камуи было прекрасно известно…

***

Студия, выдержанная в стальных и черно-белых тонах располагалась аккурат под домом, в подвальных помещениях. Это обеспечивало максимальную звукоизоляцию и качество записываемых мелодий. И еще – это было единственное помещение, которое освещалось электрическим светом. Двери туда открывались кодовым замком.
На середине комнаты стоял рояль, чуть впереди него – этажерка, на которой возлежал, именно возлежал, скрипичный футляр.
Тяжелые плюшевые шторы, которыми были занавешены стены, слегка колыхались. Бесшумно работали кондиционеры. Режиссерский пульт в левом углу отгораживала прозрачная стенка.
Гакт уселся за рояль и любовно прикоснулся к клавишам. Легкая, почти невесомая мелодия заполнила комнату. Разноголосая, она с самого начала нервировала обилием звуков, но потом оказывалось, что это – как мозаика: стоит нужному элементу встать на свое место, как целая картина завораживает своей гармоничностью. Это был разговор ветра и падающих капель, разбивающихся о землю с горькой, мазохистской радостью. Действительно, странная мелодия, чудовищно диссонирующая с предыдущим творчеством Камуи.
Мана достал из футляра скрипку, быстро оглядел ее и торопливо, словно боясь забыть пришедшую в голову мысль, заиграл. Истерический смех скрипки и рояля наполнил небольшую залу. Это так подходило и к атмосфере, и к внутреннему содержанию песни, что у Маны захватило дух. Он перестал смотреть на смычок, предоставив ему полную свободу, поднял голову, и встретился с взглядом Гакта.

***

Как он играл?!?
Нет, Камуи, собственно, не интересовал процесс. Его заботило душевное состояние гостя. Мана как-то неестественно заломил руки, казалось, что суставов у него нет вообще, в принципе. Волосы тяжелой волной оттягивают голову назад. Каждая мышца тела напряжена, как струны скрипки, тронешь – зазвенит.
Визгливый, истеричный голос скрипки не спорил, а, скорее вторил басовитой мелодии рояля. А Гакт жадно следил за движениями губ, шепчущих какие-то слова, за румянцем, медленно проступающим на бледных щеках, и улыбался. Потому что помнил, как все это совершенство недолго, но полностью, без исключений, принадлежало ему. После чего сам он стал безраздельной собственностью Маны. Правда, судя по всему, бывший лидер-сан об этом и не догадывался. Объект пристального внимания поднял голову, и Камуи не смог оторваться от глубокой синевы глаз.
Музыка оборвалась. Мана опустил скрипку, Гакт убрал руки с клавиш.
Они продолжали смотреть друг другу в глаза.
- Ну? – неопределенно протянул хозяин дома.
- Знаешь, мне нравится. Но… по-моему… слишком низко, что ли… – пробормотал Мана, ногой пиная стоящий рядом с этажеркой пуфик на колесиках. Предмет мебелеровки, тихо шурша по паркету, подкатился к роялю. Мана, не долго думая, уселся на него, и азартно прикоснулся к клавишам. Быстро, на одной октаве повторил мелодию, только на тон выше.
- Видимо, это и называется «абсолютный слух», – с тоской подумал Гакт, следя за тоненькими пальцами с короткими, ухоженными ногтями. Опять, наверное, увлекся своей партией в beast of blood и обломал длинные наращенные ногтевые пластины. Гакт помнил – на репетициях лидером владела противоестественная отрешенность от мира, даже, скорее, одержимость, и в этом музыкальном экстазе он срывал ногти совсем, а мелодия вырывалась на свет вместе с этой кровью, и фонтаном ударяла в сознание, почти до боли.
Вынырнув из омута воспоминаний, Гакт попытался повторить, следуя замечаниям друга. А потом они играли вдвоем, в четыре руки. Молча.
- Да, так лучше, – сообщил Камуи, поворачиваясь к Мане. Мелодия врезалась в память, и повторять ее дальше уже не имело смысла. Она была идеальна.
- Еще можно добавить скрипку и виолончель, – высказал мнение тот, внимательно изучая клавиши.
- Ритм-гитару? Барабаны?..
- Слишком резко. Твои не сыграют. Я бы предложил свирель. Или саксофон. Но свирель, наверно, предпочтительнее, – Теперь Манна изучал свой мизинец.
- Как мои не сыграют? – вспылил хозяин дома.
- Твои ничего не понимают в барабанной партии. Ками смог бы. Но… Еще Йошики, наверное, сможет. Ты попросишь Йошики сыграть у себя? – ехидно бормотнул тот.
- А ты сыграешь на скрипке?
- Что?
- Ты? Сыграешь? На? Скрипке?
- Я?
Их препирательства, когда оба забыли, что больше не партнеры, не играют в одной группе, когда о песне можно было спорить часами, приводя в пользу своей точки зрения наглядные аргументы, были наглым образом прерваны громким демонстративным стуком захлопнувшийся двери.
- Блять! – оглянулся на дверь Камуи и, резко крутанувшись на табурете, с места стартовал к выходу.
- В чем дело? – Мана повернулся медленно, стараясь не сильно помять платье.
- Мы остаемся здесь, – сообщил Гакт, дернув ручку.
- Навсегда? – поднял брови гость.
- Нет. До завтра.
- Не…не понял?
- Короче. Дверь открывается только снаружи, кодовым замком, – раздраженно объяснил хозяин, роясь в пиджаке.
- Зачем?
- Так удобнее, – из внутреннего кармана Гакт достал мобильник и принялся названивать, – Ты запираешься в студии без возможности выйти и работаешь. В строго определенное время замок автоматически отпирается.
- Нелогично. Если не хочешь работать, ты не будешь этого делать, – Манна упер немигающий взгляд в Камуи, который раздраженно захлопнул миниатюрную раскладушку. – Что ты делаешь?
- Пытался дозвониться до дворецкого. Сказать ему код и выйти отсюда. Бесполезно. Телефон не ловит.
Гакт подошел к одной из портьер и отодвинул ее. Там оказался не очень большой закуток, в котором помещалась большая кровать, письменный стол со стулом и бар в виде глобуса. Над кроватью – полка с книгами, в противоположной стене – дверь. Видимо в ванную.
- Если я не хочу работать, я просто здесь отдыхаю.
- Как пошло – поморщился гитарист.
- А чего ты ожидал? Алькова? – вспыхнул Гакт.
- Нет… Не знаю… Для кого ты соорудил это место? Сам бы ведь не додумался.
- Для Хиде и Киеши. Они приезжали сюда работать. И с собой привозили подушки. Не знаю зачем.
- Ой, ли?..
- Думаю, они ими дрались.
- Слушай…, Мана подался вперед, – А еда?
- Здесь есть холодильник, – Камуи открыл дверцу встроенного в стену бытового прибора. – С голодухи не умрем. А замок разблокируется завтра в 9 утра.
Мажордом за дверью довольно улыбнулся и, бормоча что-то, явственно похожее на «Дому уже давно нужна хозяйка», удалился верх по лестнице. Спать, естественно…

***

- Тогда… Раз уж мы здесь застряли… – Мана встал с пуфика и направился в жилой закуток, ловко сбив хозяина на кровать, оттеснив тем самым конкурента от холодильника, и начал изучать содержимое вышеозначенного агрегата [холодильника].
- Ты чего, не наелся? – удивился Гакт, поднимаясь с кровати, куда его деликатно пихнули бедром [так и хочется сказать – ничего себе у Маны бедра!].
- Нет – смущенно ответил парень – Я всегда ночью есть хочу. И ем понемногу. Но ты ведь никому не скажешь, да?
И голодный гость вытащил из закромов пол палки колбасы и смачный кусок сыра.
– Где у тебя хлеб? И нож?

***

Импровизированное пиршество продолжалось невиданным размахом и жестокими действиями по отношению к колбасе, хлебу и сыру. Бутерброды Мана делал от души, щедро делясь собственными кулинарными шедеврами с хозяином ингредиентов. Под бутерброды парни раскупорили бутылку красного вина и, за неимением бокалов, разлили его в непонятно как здесь оказавшиеся граненые стаканы, развалившись на безбрежной кровати, и используя найденную Маной льняную салфетку в качестве скатерти.
Гакт наблюдал за бодро порхающим по комнате гитаристом с легким отупением.
Потому что Мана вытирал нож о подол белоснежного платья, от чего то утратило свой товарный вид. Потому что он произносил такие остроумные и ироничные тосты, что оба смеялись до колик в животе, вино проливалось на салфетку, кровать и одежду, и от этого было еще смешнее. Потому что верхние пуговицы на платье расстегнулись, и показалась узкая полоска обнаженной кожи, такой неестественно белой.
Потому что… Да мало ли? Гакту просто очень нравилось смотреть на этого Ману, открывающегося ему совсем с другой стороны. Как забавный, неистощимый, ироничный собеседник. Как непримиримый оппонент. Камуи забыл, что значит спорить до хрипоты просто так. Он много о чем забыл, когда не стало Ками. И многое стерлось из его памяти после ухода из Malice Mizer. Многое. Кроме, пожалуй, одного…
- Хей, Гакуто, о чем задумался?
- О том, что никогда не видел тебя таким. Я и не знал, что ты… такой, – честно ответил Камуи.
- А какой я? – приподнял брови собеседник.
- Ты… э-э-э-э-э… Мана.
- Мда. Исчерпывающая характеристика!
- Ман, не язви. Ты совершенство во всех отношениях. А это, – Гакт обвел рукой место трапезы, – это, скорее, похоже на бардак.
- Ага. Моя жизнь вообще бардак. Начиная с создания Malice Mizer, и до…эх… – лидер-сама встряхнул головой.
- А мы с Ками собирались тогда уйти. Незадолго до… – задумчиво протянул хозяин, собирая в салфетку остатки пиршества и аккуратно спуская их на пол. Последний раз стряхнув крошки, он растянулся на кровати.
- Куда? – Мана опустился рядом, и вопросительно уставился на собеседника.
- Куда угодно. В свободное плавание. Только, нам туда не надо было.
- А чего меня не позвали? Может, мне тоже туда не надо?
- Так ты же… Мана! – поразился Гакт.
- Я такой же человек. Как ты. Как Ками. И мы все смертны, знаешь…
- Что есть человек? – улыбнулся Камуи.
- А вот теперь язвишь ты!
- Прости.
Они немного помолчали.
- Я понял, – тихо сообщил гитарист, – Знаешь, я многое понял. Надо ценить то, что есть. А то потом будет поздно.
- Ты не ценил Ками?
- Ценил. Но редко говорил ему об этом.
- Он знал. Поэтому отговорил меня.
Гакт повернулся и посмотрел снизу вверх, в глаза самому нужному ему человеку.
- Это хорошо, – согласился человек, наклоняя голову, от чего его волосы коснулись лица Камуи.
- Ман, – выдохнул он шепотом.
- А? – отозвался гитарист так же тихо.
- А я тебя люблю, – сказал, а внутри все оборвалось. Вдруг… А если…
- И я люблю тебя, – чуть качнул головой Мана.
- И что теперь делать?
- Жить. Петь. Играть, – вздохнул гитарист и сел. Гакт поднялся следом.
- И все? – спросил он прямо в выпрямленную, словно бы от удара, спину.
- И ценит моменты., – резко обернулся тот, секунду смотрел на бывшего согрупника, а потом легонько поцеловал Камуи в уголок губ.
Гакт задохнулся. На мгновение воздух перестал поступать в легкие. Понял, что все это – не сон. И осторожно поцеловал мягкие, податливые губы. Мана пах сыром и вином, и еще чем то своим, маниным, совершенно внеземным. А поцелуй, легкий вначале, перерос в нечто другое. Большое и мягкое, как облако.
- Я люблю тебя.
- Не уйдешь?
- Никогда больше. Прости.

***

Гакт проснулся от ощущения радости. Вокруг горел свет, и в глаза бил луч галогеновой лампы. Рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плечо, посапывал Мана. Вчера… или, уже сегодня?.. им еще пришло в голову укрыться махровой простыней. И теперь Гакт видел соблазнительно открытое предплечье и изгиб шеи, покрытый следами укусов и аккуратными засосами. Он провел рукой по подбородку. Слегка засаднило. Этот дискомфорт доставлял странное удовольствие. Как клеймо – знак принадлежности.
Мана открыл глаза. Зевнул, щекоча дыханием кожу. Повернул голову. Волосы растрепались, выражение глаз было до неприличия счастливым.
- Привет.
Дверь запиликала и открылась с громким щелчком.
- О, мы свободны, кажется. – Мана зевнул, и устроился поудобнее. – Как думаешь, нас нарочно здесь твой дворецкий закрыл?
- Вероятность – 99,9 %
- Хорошо-то как…
- Ой, Мана, я не могу, – несолидно захихикал Гакт, водя носом по растрепанной макушке.
- А я могу. Щас вот проснусь, позавтракаю, и как смогу-у-у!
- Хорошо. Я пошел готовить завтрак.
- Зачем? Мажордома позови.
- Лень. Не возражаешь еще здесь остаться?
- Нет. Ты, кровать и скрипка. Собственно, в глобальном смысле мне больше ничего не надо.
- И мне. Значит – живем!!!