Что известно о поцелуях?
Поцелуй – это один из лучших способов выражения эмоций. Поцелуй является темой самых разнообразных произведений искусства. Всемирный день поцелуев празднуется шестого июля. Летом люди целуются в три раза чаще, чем в другие времена года. В среднем за свою жизнь человек проводит за поцелуями около двух недель.
А еще существует немало аргументов в пользу поцелуев: причин, по которым не стоит отказывать себе в удовольствии целоваться…

Причина первая.
Учеными зафиксированы случаи, когда поцелуи любимого человека действовали как болеутоляющее, которое в несколько раз превышало по силе морфий.

Sono/Ayame (Matenrou Opera)

Голова у Соно болела часто, но в этот вечер его персональное наказание побило собственный рекорд.
Наверное, с болью можно было бы примириться, если бы она была однообразной. Но, казалось, чуть ли не каждую минуту ее характер менялся. То невыносимо давило на виски, то стреляло где-то в затылке, то просто гудела голова.
Перерыв домашнюю аптечку, Соно принял все обезболивающие, которые нашел, и слабые, и сильные, и даже те, которые были не от тех симптомов вовсе. Но боль словно издевалась над ним, затихая ненадолго, чтобы потом ударить с новой силой.
Ложиться спать в таком отвратительном состоянии не именно смысла, Соно все равно не уснул бы. Потому он свернулся в кресле, обняв собственные колени, и, сидя в темноте, старался думать о чем-то приятном, что, впрочем, не особо удавалось.
Когда стрельнуло особенно сильно, Соно не сдержал тихий стон и зачем-то, сам не понимая причину своих действий, медленно сполз из кресла на пол. Словно в ответ на его движение в коридоре раздались шаги, потом дверь приоткрылась, и, тихо ступая по ковру, в комнату вошел Аямэ.
Аямэ Соно любил. Ну или, по крайней мере, с Аямэ ему было легко и удобно. Тот никогда не донимал лишними расспросами, не был навязчивым и, самое главное, чувствовал, когда Соно нельзя трогать. В частности, когда у него болела голова. Аямэ знал, что Соно ни в коем случае не стоит донимать требованием сходить к врачу, а еще ни за что нельзя жалеть. Обычно, когда Соно мучился, Аямэ уходил в другую комнату и не приставал, за что Соно был ему премного благодарен. Именно такое поведение близкого человека было для него самым желанным в минуты физического страдания.
Но в этот раз Аямэ зачем-то нарушил его уединение и вошел в комнату. Может, оттого, что почувствовал: сейчас Соно было особенно плохо. А возможно, так просто совпало. Глубоко в душе вспыхнула искорка раздражения, которая тут же померкла за новым ударом боли.
- Совсем плохо, да? – невыразительным голосом спросил Аямэ, но Соно не ответил.
Подтянув колени к груди, он опустил голову и мысленно попросил его в не особо цензурных выражениях свалить куда подальше, пока не нарвался на грубость. Однако непроизнесенных слов Аямэ не слышал.
Опустившись рядом на пол, он некрепко обнял Соно. Тот непроизвольно дернулся в попытке вырваться, не желая чувствовать себя ущербным или больным. Но обижать Аямэ тоже не хотелось, ведь он старался сделать как лучше, и потому Соно в очередной раз с трудом сдержал себя.
Аямэ не произнес ни слова, но вдруг прижался губами к его левому виску, а правый нежно погладил кончиками пальцев. Руки Аямэ были холодными, почти ледяными, а губы горячими, и Соно неожиданно понял, что невесомая ласка оказалась приятной. Прикрыв глаза, он наконец расслабился в его объятиях и постарался ни о чем не думать.
Какое-то время они так и сидели, прежде чем Соно понял, что боль отступила. Аямэ обнимал его, периодически касаясь виска губами. По закону жанра сейчас он должен был шептать какие-то незначащие утешения, и Соно был ему признателен за то, что он не делал этого. Непостижимым образом Аямэ всегда определял, как лучше поступить.
Улыбнувшись этим мыслям, Соно отстранился немного, чтобы через секунду поцеловать Аямэ, выразив таким образом благодарность за подаренное облегчение.

Причина вторая.
Лучшее средство уйти от ответа или заставить замолчать любимого человека – это поцелуй. При помощи поцелуев можно избежать ссор и неприятных объяснений.

Aggy/Leda (DELUHI)

Агги сидел перед компьютером и увлеченно изучал интересный сайт, открывая страницу за страницей. Когда подошел Леда и встал рядом, он даже головы не повернул, пока не услышал:
- Что это такое?
Нотки, прозвучавшие в голосе любимого, Агги не понравились, и он тут же развернулся, сперва не сообразив, что за предмет протягивал ему Леда.
- Это… Носовой платок, – догадался Агги.
- Твой платок, – уточнил Леда. – Твой грязный платок.
- Ну-у… да, – протянул растерявшийся Агги.
- Тогда объясни мне, почему он валяется на диване в гостиной.
- Выпал, наверное, – предположил Агги, моментально осознав свою вину, и, выхватив платок, поспешно засунул в карман джинсов.
- Его место в корзине для грязного белья, – поморщился Леда, и Агги с готовностью закивал:
- Да-да, я обязательно его туда отправлю.
Решение жить вместе они приняли совсем недавно, а переехал Агги только неделю назад. Сразу стало понятно, что без конфликтов не обойдется: Леда был крайне дотошным и аккуратным, и Агги понимал, что даже при всем желании не сможет соответствовать его требованиям. И то, что терпение Леды закончилось на несчастном платке, Агги даже порадовало, ведь с него сталось бы огорчить любимого и чем похуже. Однако, как выяснилось, ликовал он рано.
- Вообще я хотел поговорить о твоем поведении, – грозно начал Леда, и Агги внутренне напрягся. – Скажу тебе честно, меня безумно раздражает то, что ты не закручиваешь тюбик с пастой и не опускаешь крышку унитаза.
- Понял. Исправлюсь, – тут же заверил его Агги, не желая ссориться.
- Но это не все, – продолжал Леда. – Уже давно хотел сказать: если красишь ногти, следи, чтобы лак не обдирался. Или не крась их вообще…
- Хорошо, хорошо, – согласился миролюбиво настроенный Агги. – Я все понял, Леда. Я постараюсь быть чистоплотней.
- Твоя нечистоплотность – не единственная проблема, – упер руки в бока Леда и подступил на шаг ближе. – С сегодняшнего дня мы спим раздельно.
- Ч… Что?.. – вот теперь Агги не на шутку испугался, но тут же не замедлило явиться вполне безобидное объяснение:
- Я терпеть не могу, когда меня тискают во сне. Жарко и неудобно. А ты вообще прижимаешься и перебираешься на мой футон.
Агги вздохнул и опустил глаза. Непреклонный вид Леды свидетельствовал о его решительном настрое, а ведь Агги только успел полюбить обнимать его по ночам. Но быстро сообразив, что напором желаемого результата не достигнешь, Агги согласился:
- Ладно, отодвинем мой футон немного в сторону.
«Вот соскучишься за пару ночей, а потом я сделаю жалобные глаза и верну все на место», – придумал коварный план Агги.
- И, наконец, самое главное, – торжественно объявил Леда, заставив Агги почувствовать себя маленьким и беззащитным. – Меня интересует один вопрос: почему готовлю все время я?
Агги искренне озадачился и даже почесал затылок:
- Может, потому что тебе нравится готовить?..
- Неправильный ответ, – процедил сквозь зубы Леда, определенно рассердившись из-за такого предположения.
- Э-э-э… Потому что я не умею готовить? – сделал еще одну попытку Агги.
- Да я сам не умею! – взорвался Леда. – Не умею и не люблю, потому отныне готовим по очереди. Утром с тебя завтрак!
От этой новости Агги стало нехорошо, и он хотел было возразить, если бы не знал, каков Леда в гневе. Но трезвая мысль о том, что одно любое блюдо в его исполнении навсегда убьет желание вновь склонять его к готовке, ободрила Агги, и он, в очередной раз за вечер, покорно кивнул.
Удовлетворенный результатами беседы Леда хотел было удалиться, когда его взгляд упал на монитор.
- Это что такое?! – чуть ли не взвизгнул он и ткнул пальцем в экран.
- М-м-м… Компьютер? – удивился его поведению Агги.
- Агги! – Леда, казалось, побледнел от гнева, чеканя слова. – Что. Ты. Смотришь?
- Мне можно такое смотреть! – в свою очередь возмутился Агги, сообразив наконец, что Леду разозлила именно тематика облюбованного им интернет-ресурса. – Я уже взрослый!
- Вот именно! – снова повысил голос Леда. – А ведешь себя, как прыщавый подросток!
- Я не веду. Я просто смотрел. – Агги поднял вверх руки, пытаясь доказать свою невиновность, но на краю сознания билась паническая мысль: «Ох, что сейчас будет…»
- Значит, так, – в голосе Леды слышалась неприкрытая угроза. – Это омерзительно. Я даже не знаю, что теперь…
И в тот же миг Агги осенило, что спасти положение можно лишь одним способом. Вскочив, он заключил Леду в объятия, крепко сжал и закрыл рот поцелуем. Сперва его любимый опешил, потом несколько секунд сопротивлялся, а после сдался и как будто нехотя обнял в ответ.
«Выкрутился», – облегченно подумал Агги, но на всякий случай решил пока не отпускать Леду и посильней прижал к себе.

Причина третья.
Поцелуй – лучший способ выразить отношение к другому человеку, и если для признания не хватает слов, поцелуй расскажет все о чувствах.

Hide-Zou/Tsunehito (D)

К этому разговору Тсунехито готовился ни одну неделю. Да что там неделю! Ему казалось, что уже полжизни он подбирает нужные слова, придумывает, как рассказать о своих чувствах. Как объяснить, чтобы поверили.
Возвращаясь мысленно в прошлое, словно перелистывая страницы книги собственной истории, Тсунехито приходил к выводу, что Хиде-Зо он полюбил с первого взгляда. То есть, будучи человеком взрослым, в подобное он не верил, конечно, но честно признавался себе, что гитарист ему понравился сразу.
Первое, о чем тогда подумал Тсунехито, так это о том, что таких красивых людей не бывает. Бывают настолько прекрасные актеры в кино. Бывают божественно очаровательные модели, которые украшают плакаты и рекламные баннеры. Бывают такими грезы. Но никак не настоящие люди. Тсунехито стоял, открыв рот, и смотрел на Хиде, как завороженный. А тот подмигнул ему, и дыхание перехватило от понимания: улыбающийся он еще лучше.
Прошло немало времени, прежде чем Тсунехито признался себе, что полюбил по-настоящему, так, как редко любят. Когда просыпаешься и засыпаешь с мыслью об одном человеке, когда мечтаешь больше всего на свете не обладать, а наоборот – желаешь счастья даже если не с собой самим. Когда безоговорочно доверяешь и ничего не боишься…
Все это чувствовал Тсунехито, но не знал, как облечь в слова, чтобы прозвучало убедительно, но не претенциозно. Чтобы Хиде понял всю глубину его чувств, осознал и обязательно удивился, ведь – Тсунехито был уверен – еще никто не любил так сильно, как он.
Собравшись с силами, в этот день он взял телефон и набрал номер, который помнил, как свой собственный. Хиде сразу согласился встретиться с ним и почему-то даже не спросил, с какой целью, хотя они и так виделись фактически каждый день.
О причинах такой сговорчивости Тсунехито решил подумать позже, а сейчас следовало озадачиться более важным вопросом. Почему-то ему казалось, что самым сложным будет именно пригласить Хиде, с помощью ему самому неизвестных уловок организовать встречу тет-а-тет. Но, как оказалось, главная проблема крылась в ином: что говорить, когда Хиде придет и вопросительно посмотрит в его глаза?
Вздохнув, Тсунехито потоптался на месте и огляделся по сторонам. Хиде опаздывал, но сейчас он был даже рад такой отсрочке. А еще Тсунехито пожалел, что не курит: в этот миг показалось, что сигарета ему помогла бы.
- Извини за опоздание.
Забыв поздороваться, запыхавшийся Хиде возник перед ним, как из-под земли. Тсунехито моргнул от неожиданности и неосознанно отступил на полшага назад. А потом улыбнулся: если Хиде не бежал, то, в любом случае, очень торопился, и понимать это было приятно.
- Ну что, куда пойдем? – чуть отдышавшись, спросил Хиде, не выясняя, с чего вдруг Тсунехито пригласил его.
Трусливый внутренний голосок прошептал, что это замечательно. Судя по всему, Хиде посчитал, что его позвали пусть и на непривычную, но совершенно заурядную прогулку, а значит, у Тсунехито неожиданно появилась возможность отсрочить признание, отложить его на следующий раз, и потом, когда-нибудь…
Тряхнув головой, он приказал себе не малодушничать. И тут же в реальность его вернул веселый голос Хиде:
- Тсуне-кун, ты что, спишь?
В ответ Тсунехито лишь натянуто улыбнулся и сделал решительный шаг вперед, прижимаясь губами к губам Хиде. В ушах зашумело, и показалось, что ноги отрываются от земли. На краю сознания проскочила мысль, что этот миг – самый страшный в его жизни, ведь Тсунехито еще не знал, оттолкнет его Хиде или ответит. Но почему-то он не боялся.

Причина четвертая.
Врачи-сексологи уверяют, что французский поцелуй возбуждает желание у семидесяти процентов мужчин. К тому же, в слюне человека содержится фермент, повышающий сексуальное влечение.

Kamijo/Hizaki (Versailles)

Дверь распахнулась так, словно в нее с силой ударили ногой. И в следующее мгновение Камиджо и Хизаки ввалились внутрь, не разрывая объятий и целуясь, как будто последний раз в жизни.
Всего лишь полчаса назад они были в шумном клубе, в компании хороших друзей, просто веселились, пили и смеялись, как обычно. С чего вдруг случилось это, что послужило толчком такому стремительному безудержному сближению, они сами не понимали, да и не задумывались об этом. Быть может, оттого, что количество алкоголя в крови каждого значительно превышало норму, а в таком состоянии ни один запрет не имеет силы. Или, может, наоборот: из-за того, что в одну секунду пропали сдерживающие их рамки, они опьянели от близости друг друга, от кажущейся вседозволенности.
Камиджо стаскивал с Хизаки одежду, дергая слишком торопливо. И если бы в жизни, как в кино, реально было порвать ее, именно это он и сделал бы. Хизаки отвечал со всей страстью, дергал пряжку ремня и целовал, почти до боли прикусывая его губы. На постель они практически упали, безостановочно лаская друг друга. Камиджо расцеловывал его шею, наверное, до синяков, но не задумываясь об этом, а Хизаки тихо стонал и царапал его спину, оставляя воспаленные полосы.
- Я так хотел… – невольно Камиджо хрипло прошептал это вслух, и необдуманное признание волшебным образом подействовало на Хизаки. Он ответил громким стоном и прогнулся в спине.
А Камиджо на мгновение отстранился, чтобы посмотреть, увидеть его, потрясающе красивого и отдающегося ему одному. Темные глаза Хизаки в полумраке комнаты казались черными, и Камиджо заворожено вглядывался в них, как будто пытался что-то прочесть.
- Я люблю тебя… Давно…
Он видел, как шевелятся губы Хизаки, но не сразу понял смысл произнесенной фразы. А когда осознал, почувствовал, что падает в пропасть, но не испытывает страха. А еще, что он верил, бесконечно верил Хизаки. Потому что тот не мог врать. Потому что Камиджо чувствовал его, как себя самого, и понимал, что слова идут от сердца к сердцу. Что их даже говорить не надо было, ведь он сам знал об этом, должно быть, всегда.
…Наутро Камиджо проснулся с раскалывающейся головой. Скорей всего, именно эта боль и разбудила его. Тихо застонав и попытавшись перевернуться на спину, он только тут осознал, что не один в постели. Даже треск в голове на мгновение забылся, когда он понял, кто именно рядом с ним, да еще и под его одеялом.
«Что вчера было?..» – думал Камиджо, но лихорадочные мысли и обрывочные воспоминания перемешались в тяжелой от похмелья голове.
Вдохнув, выдохнув и приказав себе успокоиться, Камиджо покосился на спящего рядом Хизаки. Тот мирно посапывал, обняв подушку и зарывшись в нее лицом. Светлые волосы разметались и в лучах утреннего солнца, прокравшихся в комнату через незашторенное окно, казались золотыми.
И в этот миг Камиджо понял: последнее, что он помнил из вчерашнего вечера, взгляд горящих глаз из-под светлой челки, влажные губы совсем близко и хриплый шепот:
- Ну же, поцелуй меня, Юджи… Если осмелишься…

Причина пятая.
Любители целоваться реже обращаются к врачам. Это связано с тем, что во время поцелуя в организме вырабатываются нейропептиды, уничтожающие болезнетворные бактерии и различные вирусы. Таким образом, поцелуи укрепляют иммунитет.

Juka/Jasmine You (Hizaki Grace Project)

За окном не первый час кружился снег, постепенно укрывая землю пушистым покрывалом, чтобы к утру наверняка растаять. Было не поздно, но уже начали сгущаться сумерки. Однако в комнате никто не спешил включать свет.
Ю неподвижно замер на постели, прислушиваясь к тиканью настенных часов, а еще к своим ощущениям. Рядом лежал Хироки, обняв его за талию и зарывшись носом в волосы на затылке. От его теплого неровного дыхания по телу бежали мурашки, и Ю становилось немного легче.
Болезнь длилась уже почти две недели. Ю шел на поправку: страшный выворачивающий кашель прошел, температуры не было, но, наверное, из-за долгого недомогания теперь он чувствовал отвратительную слабость. Где-то через полчаса пребывания на ногах его даже начинало пошатывать и слегка тошнить. Быстро оценив состояние Ю, Хироки едва ли не насильно уложил его в постель и запретил высовывать нос из-под одеяла как минимум пару дней. А чтобы Ю было не так скучно болеть, почти все свободное время он проводил рядом, развлекая его, веселя или же, как сейчас, просто обнимая.
От длительного лежания в одной позе затекли мышцы, и, вздохнув, Ю пошевелился.
- Что такое? – тут же обеспокоился Хироки, отрывая голову от подушки.
- Спокойствие, я не умираю, – насмешливо ответил Ю и перевернулся на спину, разорвав тем самым объятие. – Просто устал на боку лежать.
- А-а-а, вот оно что… – протянул Хироки.
Подперев щеку рукой, он любовался Ю, улыбался и водил пальцами по его шее и ключицам. Однако в глубине зрачков его глаз Ю мерещились тревожные искорки. С одной стороны, забота и тревога любимого очень грели, но с другой, Ю хотелось как-то убедить его, что все в порядке. Просто сил совсем не осталось после некстати свалившегося гриппа, но это не страшно.
- Щекотно, – вздрогнув, Ю постарался уйти от ласкающих прикосновений и тихо засмеялся.
- Неправда, – сделал обиженное лицо Хироки и тут же защекотал по-настоящему, запустив руку под оделяло и прикоснувшись к теплому боку Ю.
- Прекрати немедленно! – Ю рассмеялся в голос и попытался отстраниться, брыкаясь и сопротивляясь. – Нельзя обижать больного человека!
- Ага, теперь ты у нас больной. А как гулять сегодня собирался, был здоровым дальше некуда… – голосом сварливой мамаши начал Хироки, но щекотать все же перестал, что не могло не порадовать Ю. – Будешь теперь слушаться?
- Буду, буду… – обреченно согласился Ю и немного поерзал на месте, пытаясь найти удобное положение.
Словно прочитав мысли, Хироки потянул за плечо, укладывая на бок и привлекая к себе, а в следующее мгновение коснулся его губ.
Поцелуй был трепетным и удивительно нежным. Пальцы Хироки зарывались в его волосы, и Ю почти не дышал, наслаждаясь этой удивительной лаской в полумраке спальни, за окнами которой кружился отчего-то казавшийся нереальным снег.
- Я могу тебя заразить, – еле слышно прошептал Ю, когда Хироки отстранился и заглянул в его глаза.
- Это я тебя заражу, – тихо и совершенно серьезно ответил он. – Здоровьем.
- Хорошо бы, – улыбнулся Ю.
- Несомненно, – вернул ему улыбку Хироки.

Причина шестая.
Страстный поцелуй, если он длится больше минуты, повышает пульс человека. В результате улучшается кровоток, а следовательно, и поступление кислорода в клетки головного мозга. Ускоряются мыслительные процессы, повышается концентрация внимания и даже качество запоминания информации.

Asagi/Ruiza (D)

Руиза тихо злился, и постепенно холодное недовольство перерастало в самую настоящую ярость. Но самым обидным было то, что во всем случившемся винить стоило только себя и собственное упрямство.
Все началось примерно месяц назад, когда Руиза, не подумав, сказал Асаги, что хочет выучить французский. Асаги в ответ удивленно распахнул глаза, а через минуту смеялся, как ненормальный.
- Ру, ты рехнулся? – наконец выдавил он сквозь всхлипы от долгого смеха. – Какой французский? У тебя времени вообще ни на что не хватает. А изучение языка – это серьезно и долго.
- Ну и что? – мрачно спросил Руиза. Веселость Асаги ему не понравилась: складывалось впечатление, что тот не верит в его силы. – Я же не собираюсь выучить его за месяц или два. Можно заняться серьезно…
- Ни за месяц, ни за год, ни за три, – хмыкнул наконец отсмеявшийся Асаги. – Французский ты не осилишь.
- Это почему же? – возмутился Руиза. Если до этой фразы об освоении нового языка он думал как о чем-то теоретически возможном, то теперь утвердился во мнении, что выучит любой ценой. Назло Асаги, который в нем сомневается.
- Потому что языки надо учить в детстве, – назидательно поведал тот. – А для взрослых это дохлый номер.
- Что за бред! – поразился Руиза. – Полным-полно взрослых успешно учат языки и посложней французского.
- Безусловно, – словно сдаваясь, поднял руки Асаги. – Но эти «полным-полно» пашут не по двадцать два часа в сутки, как ты, уделяют обучению много времени. А ты не сможешь этого делать.
- Это мы еще посмотрим, – заявил Руиза и на следующий день записался на курсы.
…Часы показывали начало третьего, а из двух сотен слов, которые надо было выучить к завтрашнему занятию, Руиза осилил хорошо, если пятьдесят-шестьдесят. В принципе, если бы он начал готовиться за несколько дней, с материалом справился бы, но накануне был концерт, перед этим день в дороге, до этого еще концерт… Времени катастрофически не хватало.
Руиза давно плюнул бы на все да пошел спать, все равно голова почти не соображала, а запоминал он все хуже и хуже, но в спальне его ждал Асаги с ехидным снисходительным взглядом «я же тебе говорил». Стиснув зубы, он перевернул страницу.
- Давай спать, а?
Сосредоточившись на работе, Руиза не услышал шагов за спиной и вздрогнул от неожиданности.
- Не могу. Мне еще много, – глухо проворчал он.
На плечи опустились горячие руки и некрепко сжали, а Руиза чуть ли не выдохнул от наслаждения, только теперь понимая, насколько затекли мышцы, и как сильно он мечтает о массаже.
- Я обещаю не издеваться, – весело произнес Асаги, но хорошо знавший его Руиза за насмешливой фразой уловил в голосе виноватые нотки. Похоже, Асаги уже пожалел, что насмехался, зная силу его упрямства.
- Когда это меня волновало? – в тон ему ответил Руиза и раздраженно повел плечами, сбрасывая ладони, ласково массажирующие его плечи.
Асаги потоптался рядом, видно, не рискуя говорить еще что-либо, а потом тихо произнес:
- Давай еще полчаса и спать?
Руиза сердито молчал, и потому он переспросил:
- Хорошо?
Выдержав для приличия паузу, Руиза хмыкнул и сделал одолжение:
- Хорошо.
Асаги ничего не ответил, но вместо того, чтобы уйти, легко касаясь, чуть повернул его лицо к себе, тут же целуя. То ли от неожиданности, то ли оттого, что ласка оказалась такой жаркой, у Руизы на пару секунд закружилась голова, а потом одновременно с утроенной скоростью застучало сердце и потянуло внизу живота.
- Ну-ну, спокойно! – он решительно отстранился от Асаги, хотя этого ему хотелось меньше всего. – Мне надо закончить.
- Как скажешь, – выдохнул ему на ухо Асаги и, к величайшему сожалению, настаивать не стал, развернулся и вышел из комнаты. И Руиза приказал себе успокоиться, собраться, думать о французском.
А через минуту он вдруг понял, что, как ни странно, откуда-то взялись силы, и что он сможет выучить за сегодня не то, что двести слов, а хоть всю тысячу.

Причина седьмая.
Страстный поцелуй вызывает в мозгу те же химические реакции, что и прыжки с парашютом или стрельба из пистолета. В результате поцелуя в крови повышается уровень адреналина, это способствует физической и умственной активности. Люди, которые часто целуются, меньше склонны к агрессии.

Yo/Yu (Matenrou Opera)

Когда Соно и Ю начинали спорить, их согруппники благоразумно расползались по углам кто за чем: выпить кофе, покурить, что угодно, лишь бы не попасть под горячую руку. Но в этот раз скандал откровенно затянулся: пошел уже второй час, как противоборствующие стороны на повышенных тонах выясняли, кто прав, а кто виноват.
Переводя хмурый взгляд с одного на другого, Йо пытался вспомнить, из-за чего начался спор. Но Соно и Ю ругались уже так долго, коснулись всех возможных тем и прегрешений друг друга, что восстановить в памяти начало дискуссии ему не удалось. Кажется, первым начал Ю, и Йо вспомнилось известное изречение о том, что говорить правду лучше из танка. По отношению к Соно оно было удивительно уместным, потому как лидер взрывался моментально, по поводу и без.
Когда спорщики начали привлекать каждый на свою сторону согруппников, Аямэ и Анзи благоразумно решили, что они сходят еще раз за кофе, лишь бы не участвовать в балагане. А Йо остался и с мрачным взглядом следил за развитием событий, чувствуя, что у него уже раскалывается голова, и поражаясь, как его крикливые друзья сами от себя не устали.
- Ты меня достал, Соно, – выдохнул Ю, и глаза его нехорошо сверкнули. – Ты себя хоть в зеркало видел?!
- Что-о?! – лидер моментально отреагировал, и Йо показалось, что в воздухе появились разряды тока.
- Стоп! Брейк! – внезапно даже для самого себя объявил Йо и поднялся на ноги. Споры спорами, но когда друзья начинали переходить на личности, это грозило серьезными последствиями.
На его слова они особо не отреагировали, разве что замолчали ненадолго. Соно стоял, скрестив руки на груди и чуть откинув голову, меряя Ю презрительным взглядом. А Ю закипал от ярости, сжимал кулаки и всем своим видом демонстрировал, что он уже почти на грани.
- Можно тебя? Ненадолго, – дернув за рукав, Йо потащил Ю к выходу из репетиционной. Вопреки вполне добродушным словам, в его голосе слышались стальные нотки, а в руку Ю он вцепился настолько сильно, что рисковал оставить синяки.
Захлопнув дверь, Йо не дал ему опомниться и прижал к стене.
- Что ты вытворяешь вообще? Что вы устроили? – сердито спросил Йо, заглядывая в его глаза.
- При чем тут я? – вероятно, просто от неожиданности, Ю, не привыкший к подобным выходкам в исполнении всегда спокойного Йо, слегка опешил.
- При том! Ты первый начал! – повысил голос Йо.
- А он… – начал было гневную отповедь Ю, но договорить ему не дали.
В прямом смысле слова Йо впился в его губы, это и поцелуем было сложно назвать. А через несколько секунд, опомнившись, Ю начал отвечать ему со всей страстью, как будто мигом позабыв о ссоре с лидером, о том, где они находятся, и заодно о времени. Они целовались несколько минут, не останавливаясь и прижимаясь друг к другу. Но когда Ю начал царапать его плечи, Йо словно в себя пришел и, приложив усилия, разорвал мучительный, почти болезненный поцелуй.
- Идиот! Мы же на работе! – возмутился опомнившийся Ю, как будто это он, а не Йо, нашел в себе силы остановиться.
- Вот именно, что на работе. А вы с Соно об этом забыли, – строго отчеканил в ответ Йо, как будто не он несколько секунд назад целовал и обнимал Ю, как сумасшедший.
Отступив на шаг назад, Йо внимательно посмотрел на своего растрепанного коллегу и полувопросительно произнес:
- Успокоился?
В ответ Ю только выдохнул и отвел глаза.
…Когда они вернулись в студию, Соно стоял у окна и как будто пейзажем любовался, хотя наверняка думал о чем-то своем. На звук открывшейся двери он оглянулся и встретился глазами с Ю.
- Завтра продолжим, – сообщил ему сердитым голосом барабанщик, а Йо слабо улыбнулся. И дураку было понятно, что на следующий день об инциденте никто и не вспомнит.

Причина восьмая.
Американский психолог Эрик Берн утверждает, что поцелуи – это важный ритуал в жизни любого человека. По его мнению, поцелуй любимого человека – лучшее средство от стресса и депрессии. К такому же выводу пришел знаменитый профессор Уолтер Тоумен. Он всю свою жизнь посвятил борьбе с эмоциональным перенапряжением. Тоумен даже создал специальный курс под названием «Антистресс», и в нем немаловажную роль играет практика поцелуя.

Mayu/Emiru (Lareine)

Эмиру мерил шагами комнату от одной стены к другой и напряженно думал, что ему делать. На протяжении достаточно длительного времени беспокойство постепенно нарастало, а сегодня достигло апогея. И Эмиру искренне полагал, что ему есть из-за чего переживать. Причиной его волнения был Маю, а точнее – его настроение.
Еще очень давно Эмиру смотрел передачу, в которой рассказывали о равнодушии и невнимательности людей к своим близким. Ведь часто человек не замечает, как его любимый медленно, но верно скатывается в черное уныние, переходящее в затяжную депрессию, а потом становится поздно что-либо исправлять. Далее показали ролик про самоубийц и психопатов, родственники которых хватались за голову и сокрушенно рассказывали о том, что «у него ведь просто долго было плохое настроение».
Видел это Эмиру давно, но отчего-то его проняло, и последние несколько дней он только ту передачу и вспоминал. Безусловно, он не думал, что Маю вскроет себе вены или попадет в дурдом, но его хронически дурное расположение духа начинало волновать. А от того, что Маю представлял собой нечто среднее между холериком и меланхоликом, ситуация только усугублялась.
И вроде не было причин хандрить, как будто все шло своим чередом в жизни, но от этого становилось только хуже, как бывает в случаях с пациентами, которым не могут поставить диагноз. Такое положение вещей самое плохое, потому как не знаешь, от чего лечить. Если у Маю все в порядке, разве можно как-то помочь? Как починить то, что не поломано?
Вздохнув, Эмиру подошел к двери в спальню и прислушался. Из комнаты доносились тихие звуки музыки, и он понял, что Маю снова сидит в темноте, бездумно смотрит в стену и медленно перебирает струны. Этот остекленевший взгляд пугал Эмиру, казалось, что Маю в каком-то странном оцепенении или в трансе. Впрочем, стоило привлечь его внимание, Маю вздрагивал, словно собирался с силами и внимательно смотрел на Эмиру, вполне осмысленно, только грустно.
Потоптавшись еще немного на пороге, Эмиру решительно толкнул дверь и вошел внутрь, сразу увидев то, что и предполагал. Маю не отреагировал на его вторжение, по-прежнему наигрывая невнятную, скорей всего, импровизированную мелодию.
Эмиру не стал привлекать его внимание, а лишь подошел и опустился на постель. Некоторое время они сидели рядом: Маю не обращал ни на что внимания, а Эмиру задавался вопросом, что же происходит с любимым человеком. Его и раньше нельзя было назвать веселым или общительным, но настолько замкнутым прежде он тоже не был.
- Что же с тобой творится? – тихим голосом озвучил он свой вопрос, чуть повернувшись к Маю.
Тот только вздохнул, посмотрел на Эмиру и как будто горько улыбнулся.
- Да ничего. Просто настроения нет… Знаешь, так бывает.
- Это похоже на депрессию, – покачал головой Эмиру. – А депрессия – болезнь. Ее надо лечить.
Маю только фыркнул презрительно, отложил в сторону гитару и нарочито бодрым голосом зачастил:
- Ну какая еще депрессия? Что ты придумал? Все в порядке у меня, пройдет скоро, сам ведь говоришь, что ничего плохого не случилось…
А Эмиру слушал и с горечью думал о том, что этот разговор имеет место уже третий раз за неделю. Он пытался заглянуть в душу Маю, тот старался доказать, что все в порядке, натянуто улыбался, и на время все становилось, как обычно. А на следующий день начиналось сначала.
Эмиру не знал, что говорить, весь запас убеждений исчерпался уже давно. И почему-то в этот миг он понял, что слова пустое, и ничего он ими не добьется. Подняв глаза на своего любимого, упорно убеждавшего его, что все в норме, и повинуясь какому-то необъяснимому порыву, он протянул вперед руки и взял лицо Маю в ладони. От неожиданности тот замер на полуслове и вопросительно посмотрел на него. Но Эмиру ничего объяснять не стал, только подвинулся немного вперед и прикоснулся губами к губам Маю, глаза которого удивленно распахнулись.
А потом они целовались, очень долго и упоительно. На периферии сознания Эмиру мелькнула мысль, что последний раз с ним подобное случалось, наверное, в школе, когда поцелуй являлся единственной доступной нежностью. Маю отвечал ему, лаская своими губами его, и легко поглаживал по затылку, как будто пытался успокоить или утешить.
И когда они наконец отстранились друг от друга, Эмиру заглянул в глаза Маю и увидел в них блеск, который, как он опасался, уже не появится.

Причина девятая.
Немецкие ученые доказали, что поцелуй благотворно воздействует на настроение человека. В Берлинском университете установили, что двадцатисекундный утренний поцелуй создает романтический настрой на весь день.

Masato/Erina (VII-Sense)

Бывают такие дни, в которые совсем не хочется выбираться из постели. Вроде и лег накануне не поздно, и уснул быстро, и выспался, и ничего не болит, а подняться не можешь, и все тут.
Чаще всего такое происходит, когда за окном барабанит осенний серый дождик, на улице холодно и сыро. Или когда впереди какое-то неприятное мероприятие, нежеланная встреча с работодателем, например. Еще подобное случается просто от навалившейся лени. Но хуже всего, когда все эти факторы совпадают одновременно.
В этот день у Масато случился тот самый злополучный случай, когда навалилось все и сразу. Выключая будильник и уговаривая себя не засыпать снова, он тоскливо думал о предстоящем дне и пытался не раскисать с самого утра.
Календарь показывал начало сентября, почти что лето, но хмурое небо за окном вполне сошло бы за ноябрьское. Ноябрь Масато не любил больше всего на свете и потому мрачно отметил, что даже погода против него. Кроме того, через полтора часа ему надо было встречать на вокзале своего младшего брата. Мелкого Масато недолюбливал, но деваться от семейных обязанностей было некуда: родственнику взбрело в голову устраиваться на работу в Токио, и он обещал помочь первое время. Как минимум с жильем.
От этой мысли он только тяжко вздохнул и посмотрел на мирно спящего рядом Эрину. Из-за сожительства брата, пусть даже в течение непродолжительного времени, его любимый должен был отправиться в свою квартиру, потому как светить перед родственниками личными отношениями, да еще такого рода, Масато просто не мог. Эрина не обижался, более того, всячески старался его подбодрить, но Масато все равно было тоскливо: он уже привык просыпаться и засыпать с ним рядом, привык к горячим завтракам и совместным вечерам. И менять свою счастливую и благополучную жизнь из-за досадного события в виде приезда брата совсем не хотелось.
Приказав себе не думать о плохом, Масато решительно откинул одеяло и выбрался из постели.
Даже душ в этот день не подарил желанной бодрости, а от первой сигареты начало мутить. В приоткрытую форточку врывался слабый ветерок, но Масато казалось, что на улице жуткий холод, пробирающий до костей. Выходить из дома не хотелось, он больше всего на свете мечтал вернуться в теплую постель и поспать еще немного, желательно некрепко обнимая Эрину, чтобы не потревожить, осторожно зарываясь носом в его волосы. Но вместо этого его ждала долгая дорога к вокзалу, а по возвращению – пустая квартира и компания брата.
Вздохнув, он потушил сигарету и, даже не допив кофе, вышел из кухни.
Пока он зашнуровывал ботинки, безрадостные размышления прервал хриплый спросонья голос:
- Быстро ты. Я даже не слышал, когда встал…
Подняв глаза, Масато невольно улыбнулся. Сонный Эрина ему невероятно нравился и вызывал щемящую нежность.
- Спи. У тебя как минимум час, пока я доеду до вокзала, пока назад…
- Да ладно, что уж. Теперь я не усну… – отмахнулся Эрина, но, вопреки собственным словам, зевнул.
Кивнув ему на прощание, Масато, прежде чем выйти, традиционно потянулся за поцелуем. Не обнимаясь и не прижимаясь друг к другу, они стояли у открытой двери. Поцелуй был почти невинным, просто губы Масато легко касались губ его любимого.
- Все, катись уже, – наконец отстранился от него Эрина и добавил. – Я вообще еще зубы не чистил.
- Ужас-то какой, – согласился с ним Масато, состроил оскорбленную физиономию и, пока Эрина не успел ничего ответить, выскочил за дверь.
Однако спускаясь в лифте, он неожиданно поймал себя на том, что улыбается, а выйдя на улицу и поглядев в небо, обнаружил, что на горизонте в серой пелене появился просвет.
«Ну и чего я ною?» – задал он вопрос сам себе. – «Ведь все хорошо».
Действительно, погода налаживалась, и соседствовать с братом предстояло не более пары недель. А ведь до этого сколько лет он с ним прожил и ничего.
Улыбнувшись всем бедам назло, Масато зашагал к ближайшей станции метро.

Причина десятая.
Британские психологи провели исследования, в ходе которых выяснилось, что любители целоваться чаще настроены оптимистично, они уверены в своих силах, вследствие чего скорее добиваются профессиональных и личных успехов.

Sujk/Juri (DELUHI)

- Сойк, ты слышал это?!
Мысленно возведя глаза к потолку, Сойк с трудом подавил тяжелый вздох. Этот вопрос звучал уже пятый или шестой раз за вечер, а ответ на него был по-прежнему отрицательным.
На протяжении часа Сойк пытался почитать новенькую книгу, только сегодня купленную им в книжном супермаркете, а Джури упорно не оставлял его в покое. Расположившись в кресле и поджав ноги, он грыз рисовое печенье и щелкал каналами, громко комментируя то фильмы, то передачи, не останавливая ни на чем выбор.
- Нет, Джури, не слышал, – изо всех сил сдерживая раздражение, ответил Сойк и оторвал глаза от книги.
Впрочем, все недовольство как рукой сняло, когда он увидел Джури, замершего с приоткрытым ртом и округлившимися глазами. В этот момент он так напоминал удивленного ребенка, что Сойк невольно умилился.
- Там сказали, – ткнул пальцем в сторону телевизора Джури. – Что люди, которые любят целоваться, оптимисты по жизни и достигают наибольших успехов.
Он поглядел на Сойка и зачем-то кивнул, как будто для большей убедительности своих слов.
- Глупости, – фыркнул Сойк и демонстративно уставился в книгу.
- Почему это глупости? – Джури возмутился так искренне, как будто усомнились в его собственной теории.
- Потому что тогда больше всех должны целоваться диктаторы и самые известные ученые. Вот уж чьи достижения не оспоришь. Но что-то у меня большие сомнения насчет пристрастия этих людей к подобным ласкам, – снисходительным тоном объяснил Сойк.
Джури замолчал на несколько минут и даже забыл в очередной раз переключить канал. Сойк подумал, что он уже не ответит, и вновь погрузился в чтение.
- Зануда, – неожиданно вынес вердикт Джури и, сладко зевнув, добавил. – Ладно, я спать…
Около получаса он принимал душ, потом прошлепал в сторону спальни. Сойк пытался читать дальше, но почему-то в тишине и без приставаний Джури занятие ему быстро наскучило. С усилием перелистав еще пару страниц, Сойк решил, что ему тоже пора ложиться.
…Когда он добрался до постели, Джури, традиционно свив себе гнездо из одеяла, посапывал под стенкой. Осторожно, лишь бы не потревожить, Сойк прилег рядом. Однако то ли сон его любимого был слишком чутким, то ли он не успел еще толком уснуть, но Джури зашевелился, перевернулся и, даже не открыв глаз, прикоснулся губами к его щеке, чтобы тут же снова улечься.
- Подтверждаешь, что ты оптимист? – не удержался от безобидной иронии Сойк. – Или хочешь лишним поцелуем добиться больших успехов?
- Дурак ты, Сойк, – пробормотал сонный Джури, вновь заворачиваясь в одеяло. – Разве для поцелуев нужны причины?

Бытует такое мнение, что бесконечно можно смотреть на огонь и бегущую воду. Однако Камиджо всегда считал, что невозможно отвести взгляд лишь от чистого ночного неба. От мириад звезд и бесконечности, от бездонной пропасти над головой.

И, кажется, нет ничего прекрасней, за исключением, разве что, неба в редкую летнюю ночь, когда можно увидеть еще и звездопад.

А еще часами можно смотреть в прошлое, прокручивать, словно старый любимый фильм, свои воспоминания. Упоительное воспроизведение в памяти светлых моментов, счастливых часов, которые в свое время пролетели так быстро, но при этом запечатлелись в душе навсегда. И нет такого человека, которому не доводилось обдумывать свои поступки, представлять «а что было бы, если бы я тогда…» и мысленно доказывать свою правоту бывшим возлюбленным и потерянным друзьям.

Именно поэтому иногда, совсем нечасто, может раз в год или два, всем известный Юджи Камиджо, у которого в повседневной жизни и минуты свободной не хватало, чтобы остановиться и помечтать, проводил одну летнюю ночь на балконе собственной квартиры, вглядываясь в звездное небо. И небо, которое веками все видит и знает, всегда было готово разделить с ним воспоминания.

Нет ничего чудесней, чем удобно расположиться в кресле, взяв бокал красного вина или чашку любимого чая, и, глядя на падающие звезды, вспомнить, «как это было».

В своей жизни Камиджо любил дважды. И, что удивительно, одна любовь отличалась от другой, как лед от пламени.

В Маю Юджи влюбился с первого взгляда. Наглый, мрачный и постоянно всем недовольный гитарист не понравился ему сразу, но, как это ни парадоксально, чуть ли не с первой встречи он занял все мысли Камиджо и разжег в душе необузданную страсть.

Холодная война между ними длилась совсем недолго, подогреваемые близостью друг друга чувства требовали выхода, и после очередного скандала Маю вдруг набросился на него, но отнюдь не с кулаками.

Наверное, это был самый безумный секс в жизни Камиджо, по крайней мере, он не помнил, чтобы еще когда-то его так пожирала страсть, чтобы он не мог насытиться своим партнером, отдаваясь вновь и вновь. Маю испытывал то же, что и Юджи, и чуть ли не разорвал его на куски, ни в силах сдержать животное желание.

Но только все закончилось, вместо нежных поцелуев и томных объятий Маю схлопотал кулаком по физиономии.

Даже теперь, спустя столько лет, Камиджо, вспоминая эту историю, невольно улыбался и как будто слышал голоса из прошлого, свой – истеричный и злой, и голос Маю – деланно спокойный.

- Ненавижу тебя! Ненавижу!

- Ты трахаешься со всеми, кого ненавидишь, Юджи?

- Ты меня заставил!

- А стоны и жалобное «еще» мне, стало быть, послышались?

- Ненавижу тебя!

- Взаимно.

И только много позже Юджи понял, что полюбил по-настоящему.

Маю был искренним, в нем не было ни грамма фальши. Люди носят маски, люди врут. У каждого в арсенале имеется набор стандартной лжи, взять хотя бы традиционные «извини, я не хотел», «прости, я больше не буду». У Маю масок не было, а врать он не умел и не желал.

Маю никогда не извинялся, если не считал себя виноватым. Даже наступив кому-то на ногу, чаще он заявлял нечто вроде «какого ты тут встал?». И не оттого, что был грубым, а потому что пострадавший действительно устроился на проходе.

Прощения он тоже не просил, так как думал, что это имеет смысл, если провинившийся действительно никогда больше не повторит промах. Но разве может живой человек из плоти и крови со всем своим несовершенством зарекаться от ошибок? Нет, конечно, был уверен Маю, и потому мириться после частых и бурных ссор всегда шел Юджи.

С Маю было очень трудно, под него приходилось подстраиваться и долго учиться не обижаться на прямоту и честность. Иногда Камиджо казалось, что отношения – в том смысле, который люди закладывают в это слово – у них так и не получились, а много лет они безрезультатно лишь пытались что-то построить.

Но Юджи ни на секунду не пожалел о потраченном времени.

- Пора спать уже. Спокойной ночи, Маю.

- Если ты не перестанешь меня теребить и целовать, я точно не усну.

- А обнимать можно?

- Можно. Если нравится.

- Нравится. И хочется.

Бедой Маю был его максимализм. Он считал, что существует только хорошее и плохое, и что жизнь черно-белая.

Юджи был с ним в корне не согласен. Мир, уверял Камиджо, точно не черно-белый, мир – серый. Но не унылый серый, а необыкновенный серый – оттенков дымчатого тумана и серебристого графита.

Маю не верил в золотую середину, он видел только крайности. Если случалось что-то плохое, то плохим оно было до безнадежности. И понятно, что при таком подходе, хорошее, на его взгляд, не происходило почти никогда.

А Камиджо был уверен, что не существует ничего однозначного: из всех бед можно извлечь пользу, негативный опыт – тоже опыт, а самые светлые события в жизни все равно вызывают где-то глубоко в душе отголосок грусти.

Маю не знал полумер. Если ненавидел, то от всего сердца, если любил, то отдавал себя без остатка. Огонь его любви был ярким и безумно жарким, но и, как любой подобный пламень, перегорел очень быстро.

В пожаре чувств погибло все – нежность, доверие и вера в будущее. А после пожара, как известно, не остается ничего, только пустота.

- Маю, не плачь.

- Я не плачу, идиот. Глаза протри.

- Плачет твоя душа, а это еще хуже.

- Какой ты прозорливый, Юджи. Уже и душу мою видишь.

- Твою – да. И хочу сказать, что расстраиваешься ты совершенно напрасно. Ты замечательный, Маю, и обязательно будешь счастлив…

- Юджи, сделай одолжение. Заткнись.

Вторым человеком, вновь забравшим сердце Камиджо, стал Жасмин.

Юичи был диаметральной противоположностью Маю, а историю этой любви как будто писал другой автор.

Поначалу Юджи даже не замечал его. Безусловно, он отметил и красоту, и грацию, и очарование нового знакомого, но не испытал ничего, кроме легкой симпатии, которая возникает по отношению почти ко всем окружающим.

Постепенно Ю стал ему близок, они часами могли говорить ни о чем или наоборот – о важном. Но Камиджо не переступал за черту дружбы, почему-то считая, что если любовь вернется когда-то, новый возлюбленный будет напоминать Маю. Кого-то иного, непохожего, думал тогда Юджи, он никогда не полюбит.

- Почему вы расстались с ним?

- Потому что Маю мог быть только с человеком, с которым непрерывно сражается и борется. А это очень утомительно.

- Ты устал и ушел?

- Нет, ушел он.

- Но?..

- Со временем люди притираются друг к другу и могут жить в согласии даже будучи полными противоположностями. Когда наши отношения потекли в более-менее спокойном русле, ему стало скучно.

- Проще говоря, все перегорело.

- Да, ты прав. Перегорело.

Позже Камиджо понял, что заблуждался насчет Ю, и прошел даже не один год, прежде чем он рассмотрел сокровище рядом с собой.

Жасмин был необыкновенным, не таким, как все. Сперва Юджи не мог понять, в чем его уникальность, и лишь со временем стало ясно – Ю был воплощением красоты и свободы. И если бы у красоты и свободы могли быть дети, выглядели бы они в точности, как Ю.

В ответ на подобные заявления Юичи всегда смеялся и цитировал известное изречение – «красота в глазах смотрящего».

А Камиджо понял, что снова любит. Близость Ю не порождала безумную страсть, и рядом с ним на Юджи словно опускалось покрывало спокойствия и умиротворения. Зато только теперь, сжимая ладонь Ю и заглядывая в бездонные карие глаза, Камиджо понял, что мир не серый, а цветной. И не бывает в жизни белых и черных полос – есть только радужные.

- Юджи, если бы ты мог вернуться в прошлое и что-то исправить в своей жизни, что ты изменил бы?

- Ничего.

- Как ничего? Неужели с тобой никогда не происходило ничего плохого?

- Происходило, конечно.

- Ну, и?..

- Я не хочу ничего менять, потому что в моей жизни все было правильно.

- Да ты философ.

- Нет. Я просто счастливый человек.

Ю… Он навсегда оставил незримый, легкий след в сердце Юджи. И на самом деле Камиджо вспоминал о нем намного чаще одного раза в год под звездным небом.

Он думал о Жасмине постоянно. Утром, когда пил горький кофе, перед мысленным взором вставал образ сонного Ю, помешивающего в чашке три ложки сахара и поражающегося, как Юджи пьет свою гадость. Днем, когда Камиджо словно слышал тихий смех над очередной, пусть и не очень смешной, но меткой шуткой. Вечером, когда во время просмотра фильма ладонь Юджи неосознанно шарила по дивану в поисках руки Ю, чтобы слегка сжать тонкие пальцы.

Но на кухне он пил кофе один, смеяться было некому, а рука так и не находила теплую ладонь Ю.

Однако горечи не было. Юджи думал о том, что лучше так, чем если бы он и Юичи никогда не встретились. Один год с Ю лучше целой жизни без Ю.

- Ты любишь меня, Юджи?

- Люблю. Всегда буду любить.

- Всегда не надо. Люби только, пока я рядом.

- Но мы всегда будем вместе.

- Нет ничего вечного.

- Ты ошибаешься, Ю. Даже не представляешь, как ошибаешься. Мы никогда не расстанемся, и я всегда буду любить.

- Звучит, как фраза из дешевой мелодрамы.

- Ну и пусть. А я все равно буду.

Юджи сдержал слово. Они не расстались с Ю, он по-прежнему был рядом, и Камиджо любил его.

Звезды гасли в светлеющем небе, над горизонтом вот-вот должно было взойти солнце, а Юджи щурился и смотрел вдаль.

С ним больше не было Маю, а Ю просто не было. Первого отобрала жизнь, второго – смерть. Отобрали, но не отняли, потому что невозможно разлучить с воспоминаниями.

Усталость накрывала и тянула в сон, но Камиджо не уходил, ожидая, когда появится первый луч, и начнется новый день. В голове от долгого бодрствования крутились разнообразные и несвязные мысли. Например, он вспомнил известное изречение «люди живы, пока о них помнят» и подумал, что оно неправильно сформулировано. Вернее сказать – «человек жив, пока помнит сам». Юджи помнил все, не отказывался от воспоминаний и не желал забывать свое прошлое, каким бы оно ни было.

Медленно из-за горизонта появился край оранжевого диска, и Камиджо улыбнулся новому дню и всему хорошему, что он несет с собой. Встав и потянувшись, он направился к балконной двери, подцепив на ходу с пола пустую чашку.

Новый день в жизни человека, у которого все правильно, начался.

Out of love, there’s nobody around,

All I hear is the sound of a broken heart

Out of time, no more waitin’ for you

Now the hurtin’s through, and a new day starts

And I feel a change in my life,

I sailed into dark and endless nights

And made it alive (с)

Утро.

Точнее – начало шестого утра.

Мы уже год вместе.

Или нет?.. Ведь понятие вместе подразумевает две составляющие: я с тобой, а ты со мной. Но в нашем случае есть только первая. Я всегда с тобой. А ты сам по себе.

Очередная ночь одиночества. Очередная выкуренная пачка сигарет. Очередная тяжелая бессонница.

Я не знаю где ты, с кем ты, не желаю знать, и так прекрасно понимаю – все будет, как обычно. Ты явишься под утро, с чужим запахом на коже, с чужими поцелуями на губах и не пожелаешь со мной разговаривать. Абсолютно неважно, какую позицию я займу – хоть бейся в истерике, хоть молча обижайся, результат останется неизменным. Пройдет не так много времени, и снова я останусь наедине с пустой постелью и равнодушным «не жди» в трубке.

Мне странно, что ты постоянно возвращаешься ко мне. И робкая надежда, что это не просто так, что это что-то значит, греет сердце.

Зато я знаю, почему все терплю и не ухожу. Потому что ты смысл моего существования – жизнью назвать это уже давно нельзя. До встречи с тобой меня не было. Появился ты, и я как от забытья очнулся. Только пробуждение не принесло радости.

Однажды я понял, что не люблю тебя. Ведь любимых у человека может быть много, а ты единственный. И мне понадобилось не так много времени, чтобы осознать: ты – это причина жить.

Я поделился с тобой открытием, но ты уже знал. Понял мои чувства задолго до меня самого.

…Ключ проворачивается в замке. Я устало встаю с кресла и плетусь в коридор.

Тебя немного шатает, кажется, что ты с трудом балансируешь, пытаясь разуться. Понимаю, что в списке твоих приключений сегодня фигурировал алкоголь – явление не редкое, но, в принципе, и не постоянное.

- Вот только не начинай… – предостерегающе поднимаешь руку, прерывая не пролившийся поток моих обид.

Неровной походкой ты идешь на кухню, и я следом.

Наблюдаю, как ты пьешь стакан за стаканом воду. Как закуриваешь – специально, назло, зная, как я не люблю, когда курят в квартире. Как устало опускаешься на табурет.

- Я же сказал не ждать. Какого хрена, Юджи?

Прислоняюсь спиной к стене и прикрываю глаза. Плитка должна быть холодной, но сейчас кажется, что мое тело холоднее. А внутри так вообще ничего, кроме острой льдинки.

- Как ты можешь, Маю? Как ты можешь так поступать, зная, насколько я…

- Любить человека – значит принимать его таким, какой он есть, – спокойно, даже как-то беззаботно прерываешь, вглядываясь в серый рассвет за окном

- Любить – значит не причинять боль, – возражаю без особого энтузиазма. В который раз мы ведем подобный разговор, и я просто устал проявлять какие бы то ни было эмоции.

- Я ничего тебе не причиняю, – пожимаешь плечами, переведя задумчивый взгляд на меня. – В том, что ты постоянно испытываешь, виноват только ты один… – и после паузы в ответ на мое молчание добавляешь. – Это не я тебя не люблю. Это ты себя не любишь.

Я не задумываюсь над твоими словами, считая их чушью несусветной. И осторожно спрашиваю:

- А ты не боишься, что я уйду?

- Ты не сможешь без меня, – равнодушно пожимаешь плечами. – Я для тебя слишком много значу.

И мне горько от того, что ты прав. Моя жизнь пуста и бессмысленна без тебя. И я никогда от тебя не уйду.

Out of touch, with myself for so long

Now a feelin’ so strong comin’ over me

Down the line, there’s a lesson I’ve learned

You can love and get burned, if it has to be

And I see a change in my life,

And I’m not alone when I’m strong inside

And I realize (с)

Утро.

Точнее – начало шестого утра.

Мы уже пять лет вместе.

Сегодня мне удалось заснуть. В последнее время это стало с переменным успехом получаться. Наверное, я меняюсь. Мудрое время учит чему-то, вырабатывает привычку, притупляет неприятные острые чувства. Я давно ничему не удивляюсь и почти столько же не сомневаюсь в тебе.

Не сомневаюсь в том, что ты любишь меня. Со стороны никто никогда не поверит, но это так. Ты – необычный человек. Ты извратил и обезобразил самое чистое, воспетое столькими людьми чувство. Ты унижаешь своей любовью, она не дарит ни счастья, ни покоя. Но ты любишь, как умеешь. И когда ты рядом, в моей жизни все правильно. Со смыслом.

Возможно, время сделало меня терпимей и мудрее. Но никак не повлияло на тебя.

Все также, с периодичностью раз в две-три недели звонит телефон, и даже не сняв трубку, я знаю – сегодня ты не со мной.

Ты совсем не изменился. Совсем не изменились и наши отношения.

Шум в прихожей прогоняет и без того некрепкий сон. Ты и не пытаешься не шуметь – тебе все равно. Кроме того, свято веришь, что я не сплю, считаешь, что я притворяюсь. Мы не говорили об этом, но я просто знаю ход твоих мыслей.

Сегодня я не хочу вставать, не хочу тебя встречать. Мне… Все равно?

Наверное, да. Ведь за все эти годы наши утренние посиделки на кухне ничуть не изменились, ничего не привнесли в наши отношения. И потому я лишь переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, хотя и понимаю, что не усну.

- Я знаю, что ты не спишь.

Не вижу тебя, но чувствую запах. Твои сигареты, твой парфюм, ты сам. Иногда мне кажется, что мое тело, наша квартира и даже вся эта жизнь пропитаны твоим запахом. Что он уже неотделимая часть меня.

- И что? – даже не пытаюсь, чтобы голос звучал равнодушно, он такой сам по себе, без усилий с моей стороны.

В ответ раздается невнятное хмыканье.

- Понятно… Новая линия поведения…

Шорох одежды, ты переодеваешься, чтобы потом пойти в душ. Все знакомо до боли.

Я не отрицаю и не соглашаюсь с тобой – зачем спорить и доказывать, что мне все равно, когда это действительно так. Скорей всего, я в последнее время просто устал.

Интересно, а можно устать от смысла жизни? Наверное, нет.

И когда ты уже выходишь из комнаты, я не удерживаюсь и окликаю тебя.

- Маю… А ты не боишься, что когда-нибудь мне все это надоест, и я найду кого-то другого?

- Да кому ты нужен? – бросаешь через плечо, прежде чем выйти.

Мои губы искривляет ухмылка. Уверен, со стороны это выглядит не очень привлекательно, но ведь истинно красивы лица лишь счастливых людей.

Смешно думать, что я совсем никому не нужен. Глупо верить, что хоть когда-то я был нужен тебе.

А еще больно осознавать, что такой человек, как ты, является смыслом – смыслом моей жизни. Ты живешь в мыслях, в сердце, безраздельно владеешь душой.

Ты не любимый и не друг – без них можно обойтись. А без смысла никак нельзя.

Everybody’s got a reason to live, baby

Everybody’s got a dream and a hunger inside

Everybody’s got a reason to live, but it can’t be your love

No it can’t be your love (с)

Утро.

Точнее – начало шестого утра.

Мы уже сто лет вместе.

Дождь барабанит по подоконнику, на улице сыро и холодно. Лето давно помахало на прощание рукой, и уже второй месяц правит осень.

Надо бы закрыть окно, ведь так и простудиться недолго, но я не хочу. Сейчас мне необходим этот холод, ледяными пальцами забирающийся под рубашку, эта сырость, заставляющая тело дрожать. Необходимо чувствовать хоть что-то. Потому что внутри пусто.

Я понял это неожиданно, но почему-то даже не удивился.

Это так странно, что в сердце ничего нет. Это так глупо – столько лет жить со смыслом, чтобы вдруг, по неизвестным причинам его потерять.

Хотя… Все объяснимо. Шаг за шагом, медленно, но верно, ты искоренял, топтал, вырывал по кусочку крепкое и, казалось, бессмертное чувство.

…Больше нет сил оставаться в этой квартире. Я поспешно надеваю пальто, не задумываясь, что буду делать дальше. Сейчас есть лишь одно желание – вырваться, сбежать, все равно куда, только подальше отсюда.

Быстро сбегаю с лестницы, перепрыгивая через ступеньки. Впервые за много лет мне не больно – нечему болеть.

- Куда намылился? – грубо окликаешь меня во дворе, но за сердитым тоном скрывается удивление.

А я так спешил, что пробежал мимо тебя, не заметив.

- Не знаю, – обернувшись, пожимаю плечами и искренне улыбаюсь.

Кто бы мог подумать, что серьезный и рассудительный Юджи Камиджо будет нестись в рассвет, даже не задаваясь вопросом, куда он намылился.

- А когда вернешься, знаешь? – холодно интересуешься, мрачно глядя в упор.

- Знаю, – киваю тебе и говорю это слово, самое сладкое слово на свете. – Никогда.

Мы слишком долго были вместе. То есть, слишком долго был я с тобой. Не надо никаких объяснений, ты все понимаешь без слов. Читаешь в глазах, улавливаешь интуитивно. И понимаешь, что это правда.

- Идиот. Я же люблю тебя, – хочешь казаться грозным, но впервые за столько лет вижу на твоем лице страх.

Я слышу твои слова, я понимаю их, но… Они не находят ответа в сердце.

Ты любил меня все эти годы. Но разве мы были счастливы?

- Прости, Маю. Но я ухожу. Теперь я, а не ты. И теперь насовсем.

Секундное молчание, после чего ты едко усмехаешься:

- Кишка тонка.

Грубые слова словно перерубают последнюю связывающую нас нить.

Развернувшись на каблуках, я иду по улице, прочь от тебя. Промозглый ветер усиливается, треплет волосы и полы пальто. Накрапывает неприятный осенний дождь.

Но мне тепло. Легко и свободно впервые за много лет, словно с моих рук, ног, а заодно и шеи сняли тяжелые кандалы.

Впереди долгая успешная жизнь счастливого человека, не обремененного твоей любовью. Удивительная жизнь без тебя.

* * *

На часах почти одиннадцать, а Хироки все нет. В общем-то, Кайя мог бы не ждать его и ложиться. Тем более что такое уже не ново: Джука теперь частенько возвращается под утро. И Кайске не ждет, укладывается спать один.
Утром у них репетиция.
С того самого дня, как началась подготовка к Node of Scherzo, их жизнь превратилась в ад. Все-таки очень сложно работать так, как привычно работал Кайя над любым своим номером, чувствуя напряжение в студии, даже в зале. Декорации не готовы к сроку, взвинченный Хизаки срывается на оформителей, затем на Ю, который уж вовсе не при чем. А потом своим чередом – частично от Ю, а частично и от самого лидера – достается и Джуке. Джука же выставляет виноватым во всем единственного человека, которого может использовать в этой ситуации.
Кажется, что-то идет не по плану, все чаще думается Кайске. Особенно после кратковременного перерыва и очередной ругани с Хироки.
- А, вот ты куда спрятался.
Из-за небрежно стянутого шнурками алого занавеса появляется Камиджо, легко переступает через какое-то барахло на полу и присаживается на импровизированных ступенях рядом с Кайей.
Пожалуй, лишь он один чувствует себя здесь в своей тарелке. Просто Хизаки чувство такта пока что не позволяет высказывать что-то Ками лично, вот он и наслаждается атмосферой. Это ведь всегда так приятно, когда ругают кого-то, но не тебя.
- Я не прятался… – Кайске кладет подбородок на колени, свернувшись комочком и стараясь занимать как можно меньше места.
- Опять с Хиро поссорились? – участливо спрашивает Камиджо, заводя руки назад, и быстро перебирает пальцами, завязывая длинные пряди в хвост.
«Не опять. Снова».
- Это наше нормальное состояние.
У Кайи за последнее время здорово отросли волосы, слишком длинная густая челка закрывает один глаз, он поглядывает на Камиджо, совершенно некстати думая, что в профиль вокалист кажется еще красивее.
Забавно, но вне образа Камиджо предпочитает очень скромные вещи, преимущественно темных тонов. И обходится без вычурности, отдавая дань чистоте стиля и кроя. Кайя уже знает, что он любит тонкие натуральные ткани, серебро, и розы всех сортов, а его туалетная вода называется «EGOISTE». Несколько претенциозное название, Кайске кажется, что оно не очень-то подходит к такому солнечному образу.
- Мне почти дошили костюм. – спешит похвалиться Камиджо, продолжая улыбаться. Это у него выходит так просто, так естественно, что трудно представить его без улыбки.
- И как?
- Белый. Как и твой.
Кайя не сразу понимает, что они разговаривают с Ками почти наедине. Хизаки стоит посреди сцены, жестами указывая, куда надо перетащить и закрепить рампу с подсветкой. Хиро вышел покурить, уже третий раз за последние полчаса, а Ю устроился в зале, в первом ряду, что-то неслышно наигрывая.
- У меня будет еще один костюм. Кимоно. С узором из ярких цветов.
- Тебе подойдет.
Запах духов Ками неожиданно ударяет в голову. Кайе отчего-то кажется, что лучше всего он чувствуется на коже, нежели в волосах или на одежде.
Они оба не замечают, как в зал возвращается Хироки. Как останавливается в паре шагов позади, изучая взглядом мирно беседующих коллег. На ум приходит фраза из старой книги: «Подслушивая, можно узнать много интересного». И он остается стоять. Интересно, что будет дальше…
Камиджо вытягивает ноги, сбоку глядя на собеседника.
- Кайя-кун, мне кажется, или в последнее время ты сильно загружен чем-то?
- Чем… все как обычно.
- Когда Джука в последний раз говорил, что любит тебя?
Кайске удивленно смотрит на Камиджо, так резко переменившего тему, и смущаясь неуместности вопроса. Он всегда старался, чтобы их личные отношения с Хироки не мешали ходу работы, но неужели это так заметно? Всем заметно?
- Мы…
- Не можешь вспомнить, верно?
Голос слишком тихий. Слишком мягкий и нежный, чтобы говорить такие жестокие вещи. Как раз накануне утром они с Хиро в очередной раз поругались, Кайя приехал в репетиционный зал один. Джуку час вызванивал лично Хизаки.
- Ками, ну что ты из меня душу рвешь? – тихо и даже хрипло как-то, не глядя. Таким голосом говорят, когда боятся заплакать. – Сам же видишь все.
- Я-то вижу. А вот ты – нет.
Вокалист встает, тряхнув осветленной шевелюрой, которая тут же в царственном беспорядке рассыпается по плечам. И идет по ступенькам вниз, к центру сцены – помогать Хи-тяну.
- Что я «нет»? – чуть повышая голос, спрашивает Кайя, тоже поднимаясь. Ноги устали от долгого сидения на корточках.
Камиджо оборачивается. Именно в этот момент неудачно развернутый софит выхватывает его фигуру лучом обжигающего потока света.
- Хироки давно уже не любит тебя.
Кайе кажется, что эту фразу слышали абсолютно все. И она еще долго отдается эхом у него в ушах.
…А Джука опять выходит прочь, так и не обнаружив своего присутствия. Нервно закуривает четвертую за сорок минут сигарету. Выпуская дым, он подумал только о том, что возможно, и в самом деле стоит сделать так, чтобы Кайске поверил.

* * *

Проходит день, два, три, заканчивается очередная неделя, а он все не может забыть то, что сказал на репетиции Ками. Как он тогда смотрел. Как падали на плечи его роскошные светлые волосы.
А Хиро все так же приходит поздно. Они с Кайске мало разговаривают, потому что практически не видятся. Все общение ограничивается репетициями, но и тогда Кайе кажется, что он говорит со стеной. Или с чем-то неодушевленным, типо табуретки.
…Он молча встает и открывает настежь окно, впуская в комнату поток холодного воздуха. Один из редких вечеров, и вопреки всему Хироки дома.
- Закрой сейчас же, простудишься! – он возмущенно вскидывает глаза, глядя на совершенно невозмутимого Кайю.
- Тогда прекрати курить в комнате. Ты знаешь, что я ненавижу сигаретный дым.
Да, он действительно знает. Еще одна деталь их взаимных несхожестей, кажется, это маленький кусочек пазла, из которого складывается целая картина. И картина эта не очень-то приятна Хироки.
- Да, знаю. – сигарета продолжается дымиться в пальцах, – А ты знаешь, что я не переношу черный лак, но все равно красишь.
- Мне нравится.
- А мне нравится курить в комнате.
Это становится невыносимым, словно бег по кругу, на месте, черт побери, и не сдвинуться с мертвой точки. Такие мелкие переругивания убивают окончательно то немногое, что еще осталось. Кайске думается, что так болеет любовь – откашливается несоответствиями и, наконец, умирает.
А Джука тоже, как и Кайя, не может выбросить из головы фразу Камиджо. Кайске так часто просит его о каких-то ласковых словах, ему постоянно нужна эта нежность в отношениях. И раньше у Хироки получалось, совсем непроизвольно все получалось так, как оба они хотели. А теперь слова стали дежурными, прикосновения тоже. Еще немного, и он бы мог сказать, что Кайске становится для него чем-то вроде постоянной вещи, которая всегда на своем месте. Которая никогда ни при каких обстоятельствах не сломается, не разобьется, и всегда будет стоять там же, где ее поставили. По-привычке. А когда любимый человек становится привычкой, чувства начинают медленно умирать.
…Кайя тихо садится у ног Джуки, без слов обнимая его колени. Он бы полжизни отдал сейчас за то, чтобы Хиро наклонился и обнял его в ответ. Но тот безучастен. Все так же сидит в одной позе, выпуская дым слишком тяжелых сигарет, и глядя, как он плавает по комнате.
- Хиро…
Это звучит слишком жалко и потеряно. Но Кайя должен, просто должен сделать хоть что-то, чтобы заставить это каменное изваяние ожить и снова стать человеком. Он поднимается на колени, мягко забирая из рук Хироки дотлевающую сигарету, и обнимает его за шею. Почти невесомо, уткнувшись губами в ямочку между шеей и плечом. Что-то шепчет на ухо, приподнимаясь повыше. Ему необходимо коснуться прохладной гладкой кожи, снова почувствовать силу рук и сладость губ. Сладость и горечь одновременно, и уже плевать, что он не переносит запаха и вкуса сигарет…
Джука сидит не двигаясь, только чуть поводит подбородком в сторону, словно прикосновения Кайске ему неприятны. И когда он в изнемогающей тяге прикасается к его губам, Хироки лишь позволяет целовать себя.
- Что такое? – Кайске растерян, даже руки опускает, отстранившись чуть виновато. – Что происходит, Хиро?
- Я не хочу.
Джука встает с кресла, беря со стола зажигалку и пачку сигарет, и уходит спать в зал.
В голове у обоих отчего-то резко громче звучат слова Камиджо.

- Кайя-кун, ты третий раз пропускаешь свое вступление во втором куплете.
Хизаки слегка взвинчен, но настроение у него в целом неплохое, а значит, сегодня репетиция пройдет хорошо. Она по всем правилам должна была бы пройти хорошо, если бы не состояние Кайске, в котором он пришел утром в зал. Состояние, близкое к полному ауту.
Вот сейчас он снова упускает простой, в общем-то, момент, когда должен следом за Ками подхватить свою партию в песне. Но он молчит, опустив микрофон, и глядя куда-то в сторону.
- Давайте перерыв. – вздыхает Камиджо, улыбнувшись Хизаки.
- Десять минут. У нас еще полно работы…
Джука стоит с левого края сцены с совершенно невозмутимым видом, будто он тут вообще один. И как только Ками объявляет перерыв, уходит куда-то на задние ряды, щелкнув зажигалкой.
Утром он ушел, оставив Кайске записку. На клочке бумаги, спешно и малоразборчиво. Впрочем, основное понять все же было можно и, по-видимому, Кайя понял. Правда, опоздал на репетицию, чего за ним никогда не водилось, и еще ни разу за добрые три с половиной часа не проронил ни слова, не считая партии в песне.
Что бы не думал Джука, Кайске отказывался понимать его. «Мы перестали слышать друг друга. Думаю, нам лучше прекратить это. Прости…» – раз за разом на повторе, а кричащее сознание отказывается верить. Проще ведь подумать, что это просто очередная шутка Хироки. Шутка нелепая, неудачная, но все же.
Но шутка затягивалась. Когда они встретились сегодня утром в зале, Джука лишь тихо сказал ему, что вещи свои он заберет на днях, а пока поживет в гостинице. Вот так, просто и без затей. Как чужому человеку. И Кайске нестерпимо захотелось схватить его за плечи и трясти, трясти, пока тот не признается в своей нелепой шутке. Но это возможно было бы только наедине, а ведь рядом и Хизаки, и Ю, и Ками…
Ками.
Он все утро смотрит со стороны на Кайске, и понимает, что сегодня репетиция не получится. По крайней мере, с заглавной песней ничего не выйдет точно.
- Что у вас случилось опять?
Кайя вздрагивает, почувствовав, как пальцы Ками сомкнулись на его запястье. А потом его мягко берут за плечи, разворачивая к себе, осторожно убирая с лица растрепанные волосы. Камиджо, в общем-то, даже не ждет ответа. Просто все, что мог бы ответить сейчас Кайя, написано у него на лице.
- Джу ушел, да? Кайске…
Неожиданно он крепко берет его за руку и уводит из зала, заставляет идти за ним, а потом стоять, прислонившись спиной к стене. Кайю всего трясет, глаза резко становятся огромными, влажно мерцая в полумраке всего двух работающих ламп.
Камиджо молча обнимает его, крепко прижимая к себе. Он выше, и Кайске утыкается лбом в его плечо, зажмурившись и моля бога, только бы его опять не начали расспрашивать, что произошло. Успокаивающие прикосновения Ками так приятны. Вот он неспешно зарывается пальцами в волосы, другой рукой размерено поглаживая по спине, скользя от шеи до самого крестца, и это вызывает непонятную дрожь. А еще он что-то говорит. Бесконечно ласковое и успокаивающее.
Это просто шутка. Очередная шутка Хиро… Ну, не мог же он это всерьез?..
- Кайя, посмотри на меня. – Камиджо поднимает его голову за подбородок, серьезно глядя в глаза. – Джука не единственный на свете. Пойми это. И если он совсем не ценит тебя, если он тебя разлюбил… А он разлюбил тебя, это же видно… Это не значит, что не найдется человека, который будет любить тебя куда сильнее, чем он. И ценить тоже.
Когда Ками говорит, хочется закрыть глаза и слушать. У него мягкий сладкий голос, почти сводящий с ума. И Кайя крепче хватается за его плечи, снова пряча лицо. И думает о том, только бы он его не выпускал.
Мысли о Хироки медленно уходят куда-то в темноту. Кажется, даже очертания слов этой дурацкой прощальной записки, еще минуту назад огненно горящие перед глазами, тонут, растворяются, перестают ранить и причинять боль.
- Ты ведь и сам его уже не любишь.
А вот это все же пока что больно.
- Я люблю его… Любил…
- Любил. Это слово имеет прошедшее время.
- Ты не знаешь, через что мы прошли, чтобы быть вместе, а теперь…
- А теперь просто все изменилось. Ничто вечным не бывает.
Кайя чуть сводит брови, руки Ками резко становятся слишком сильными.
- Зачем это тебе? – голос предательски дрожит, – Зачем ты все это говоришь?
- Джука для тебя должен уйти в прошлое. – улыбается Камиджо, переходя на шепот, словно объясняет простую истину несмышленому ребенку.
- Зачем?
- Потому что я хочу предложить тебе будущее.
Беря лицо Кайске в ладони, Ками склоняет голову и нежно прихватывает его губы своими, постепенно вовлекая в поцелуй. Он уже не держит, не подчиняет себе, однако Кайя даже помыслить не может о том, чтобы отстраниться. Напротив – хочется податься вперед и прижаться к этим губам сильнее. Чтобы до головокружения насладиться опьяняющим чувством, когда тебя целуют с любовью. Не механически. Не по правилам. А вот так – безудержно, страстно… Как подростки в школьном коридоре посреди урока, опасаясь быть застигнутыми.
Он сдавленно ахает сквозь поцелуй, обняв Камиджо за шею крепче. Еще секунда, и где-то в сознании взрывается солнце.
- Ками… подожди… – с огромным нежеланием он вынуждает себя отстраниться на целый сантиметр. – Я не могу так.
- Почему?
- Просто… не могу.
- Можешь.
И Камиджо снова его целует, только теперь уже яростнее, прижимая к стенке, совсем не опасаясь, что кто-нибудь может увидеть. И чувствует, как Кайя оседает в его руках, сдается, становится мягкой глиной. Лепи что хочешь.
Остаток репетиции Хизаки пребывает в отличнейшем расположении духа, недоумевая, правда, слегка, что такое приключилось с Кайске, отчего так резко изменилось его настроение. Кажется, лучше, чем сегодня, он еще никогда не пел. И когда от него не ускользает то, с каким видом отправляется вечером домой Камиджо, лидер-сан лишь усмехается каким-то своим мыслям. И думает, что выступление и в самом деле может выйти даже лучше, чем все они предполагали.
* * *

Последующие дни стали сплошным безумием. Едва заканчивались репетиции, Камиджо и Кайя пропадали из зала столь стремительно, что даже Хизаки удивлялся, неужто их так тянет побыть исключительно наедине?
Они действительно проводили вместе, вдвоем, большую часть времени. Как ни странно, близость не играла в этом ключевой роли, хотя Кайске ошеломленно думал иной раз, что никогда и ни с кем ему еще не было так хорошо.
Камиджо, как никто, умеет слушать. И еще он всегда улыбается, это Кайе нравится в нем больше всего. Он ласковый, нежный, и отнюдь не скупой на слова любви. И заботливый… Непередаваемое чувство. В Ками столько теплоты, столько чувственности, и он все время старается доставить ему хоть пустяковую, маленькую радость. К примеру, как-то раз с утра, когда они завтракали, он, мило улыбаясь, поставил на стол целую коробку зефира в шоколаде, зная, что Кайя безумно его любит.
Частенько после репетиции Камиджо брал машину, и они ехали кататься по городу. Он словно бы угадывал все желания Кайске и исполнял их на ура, постепенно все сильнее и сильнее ласково привязывая его к себе.
По утрам Кайя почти всегда просыпается первым, долго смотрит на спящего Камиджо, осторожно отводит с красивого лица разметавшиеся волосы, лаская его взглядом, и думает, как назвать то, что между ними случилось. Иногда в такие минуты все его существо, сердце, разум, тело – все кричало, что он вновь любит и любим. По-настоящему. Состояние постоянной эйфории и какой-то тихой радости тоже наталкивало на мысли о влюбленности. И это было бы так, было бы прекрасно, но где-то в глубине сердца, в самом маленьком уголке, все еще было место для Хироки. Так странно. Непонятно, зачем все еще…
- О чем ты думаешь? – спрашивает как-то ночью Камиджо, рассеяно вырисовывая на спине Кайи какие-то одному ему ведомые узоры, гладя по голове, зарываясь пальцами в густые темные волосы.
В окно светит луна, падая косым лучом на постель, бесстыдно выдавая все тайны, освещает сбитые простыни и одеяла. И два переплетенных друг с другом тела, не в силах оторваться друг от друга.
- Я думаю о том, что человеку так мало нужно для счастья, – отвечает Кайя шепотом, потому что горло сдавила страсть. Он тяжело дышит, все еще стараясь восстановить дыхание.
- Мало?
- Люди несчастны не тогда, когда совершенно все идет не так, а тогда, когда проблема в самой малости. В какой-то невидимой глазу, но важной детали… Как любовь. – он поднимает голову, глядя на Ками, – Если она есть, ты счастлив. Если нет – весь мир может лежать у твоих ног, а ты будешь думать, что все равно чего-то не хватает.
Камиджо приподнимается на локте, долго всматривается в лицо Кайи, очерчивая кончиком пальца веки, касается ресниц, скул и контура губ, словно намеревается выучить его прикосновениями до последней клеточки.
- Ты прав… – от этих слов, от того, как они сказаны, Кайске бросает в дрожь. Обнимая Ками, забываясь и растворяясь в сладости его поцелуев, он кажется себе абсолютно счастливым.
Абсолютно счастливым, до того момента, пока нежданно-негаданно и так некстати в памяти не всплывает весенний парк, цветущая сакура и лукавый взгляд сквозь черную челку.
Хироки, иногда мне кажется, я тебя ненавижу. Камиджо прав. Ты разлюбил меня, выбросил меня за ненадобностью, когда понял, что я – единственное, что еще заставляет тебя помнить прошлое.
- Забудь его. – шепчут желанные губы Камиджо, и Кайя послушно забывает.
До утра. До следующей ночи, когда усталый и довольный, перед сном снова не вспомнит о том, о чем вспоминать нельзя.

Жить без Кайске, зная, что теперь дома никто не ждет, что теперь дом – это номер-люкс отеля в Уэно, Джука привыкал болезненно долго. До конца первой недели еще держался как-то, старался отвлечься и не думать, не вспоминать, убеждал себя раз за разом, что сделал то, что нужно было сделать. Что с Камиджо у Кайи получится все гораздо лучше.
А потом стал срываться.
Вместо того чтоб спать по ночам, Хиро теперь часами рвал себе душу, просматривая старые записи, фотографии в альбоме, вспоминал какие-то общие ситуации. Прогулки. Слова. Поцелуи. Первое сольное выступление Кайи, когда тот от волнения едва не падал в обморок. И справился. Он умница.
Джука лежит без сна уже которую ночь, проклиная еще не наступивший завтрашний день, еще не начавшуюся репетицию. Проклиная слишком явные для всех отношения Камиджо и Кайске, их переплетенные в замок пальцы, их смех, их сияющие навстречу друг другу глаза. А еще их постоянные исчезновения из зала, и все ведь знают, что никакой кофе они пить не пошли, а просто зажимаются где-то в углу, не в силах дотерпеть до дома.
Кайя живет у него. Кайя третью неделю живет у Камиджо.
Джука же в одиночестве часами убеждает себя, что его чувства, его эмоции – ничто. Всего лишь тревога за некогда близкого человека. Просто привычка думать, все ли хорошо с ним, счастлив ли он. При этом Джу понимает, что врет сам себе, что еще совсем недавно, когда Кайя и помыслить не мог о ком-то, кроме него, он совсем не думал о том, счастлив ли его близкий человек. Хироки зол на себя. Эгоист. Какой же эгоист…
Еще и Хизаки все чаще в последнее время поговаривает о том, что Джука-сан уже вполне может попробовать начать сольную карьеру. Очень аккуратно так поговаривает, с расчетом разбудить, всколыхнуть амбиции. Так обычно воздействуют на детей, подстрекая их на самостоятельность, разрешая, науки ради, обжигать пальцы.
Кайя оставил, а может, забыл у них в квартире флакончик своих любимых духов, Джуке кажется, что он сделал это почти намерено. Как и не стал настаивать отдать ключи от дома, так что Хироки в любой момент теперь может приехать, навестить пустующую квартиру. Там осталось слишком много воспоминаний, которые свое еще не отжили, и поэтому, аккуратно переступая через гордость, он едет. Едет иногда даже среди ночи в одинокий дом, еще недавно бывший совсем иным.
В комнате становится холодно. Джука присаживается на стул в кухне, опираясь локтями о подоконник, и смотрит вниз, закуривая. Вспоминает вдруг, что Кайске не любит запах табака, и сейчас бы наверняка ему это не понравилось.
Он щелчком отправляет тлеющую сигарету вниз, наблюдая за полетом маленькой оранжевой точки. Кайя сейчас, должно быть, счастлив в объятиях Камиджо. Конечно счастлив. Ками ведь принц, такой чувственный и красивый. А Кайя очень любит все красивое, он просто этим живет. Равно, как и чувственностью… Но закрывает ли он так же глаза, когда Ками целует его между ключиц? Запускает ли пальцы ему в волосы, притягивая к себе, лежит ли щекой на его груди, невесомо касаясь губами кожи?
Думать об этом невыносимо. И еще хуже, когда мысли-картинки сами выстраиваются перед глазами, пробуждая какую-то совершенно неуместную злость. Совершенно неуместную ревность. Ревность? Да какая тут уже может быть ревность! Сам ведь отдал… Сам.
Хлопнув дверью и резко повернув ключ в замке, Джука едет к себе в отель, в очередной раз думая о невозможной глупости ночных визитов туда, где его больше уже не ждут.
По дороге он выбрасывает ключи от квартиры Кайске в окошко машины.

* * *

Премьера надвигается, как ожидаемый шторм в открытом море. Хироки ловит себя на том, что психует, постоянно. Стоит ему с утра заметить нежно воркующих в каком-нибудь углу Камиджо с Кайске, как все просто валится из рук, а Хизаки озабочено морщит лоб, отлично понимая, что прогон будет с косяками.
Он выходит покурить вместе с Джукой в перерыв, неожиданно сам начиная разговор.
- Тебе надо успокоиться уже. Надо отбросить все и работать.
- Ох, Хизаки, ну а вот тебе какое…
- Такое. Это мое выступление. И я не позволю какому-то глупому щенку запороть мне его. – Хи улыбается довольно добродушно, Джука даже не успевает обидеться, – Прости, но сейчас ты выглядишь именно так.
- Глупым щенком?
- Вот именно. Ты же профессионал. Вот и покажи это. Оставь все эмоции за дверьми зала.
Джука выдыхает дым через ноздри, не вынимая сигарету изо рта, и сильно стискивает пальцы, опираясь локтями о перила.
- А почему ты Ками ничего не говоришь?
- Откуда ты знаешь, что не говорю? Но тут я связан. Этот проект у нас на двоих.
Этот проект. Намек ли на то, что больше совместных работ с Камиджо Хизаки не планирует? Хироки слегка озяб, да и докурил уже, но уходить на таком интересом месте, когда лидер-сан совершенно неожиданно начал приоткрывать карты, не хватает ни силы, ни выдержки.
- Ты больше не будешь работать с Камиджо?
- Почему? Совсем нет.
Три удара сердца, один – вхолостую.
- Мне бы хотелось собрать новую группу. С Ками.
Перерыв, собственно, давно закончился, а они все стоят, словно весь остальной мир их не касается. Словно Хизаки – бог, и легко так, мановением руки остановил время, чтобы поболтать о грядущих планах с верным Джукой. Поделиться грандиозными идеями.
- Вот даже как… – усмехается Хироки, чувствуя себя так, будто его обокрали. Камиджо, едва появившись, за такой короткий срок украл у него совершенно все. Он занял его место, он расположил к себе Хизаки, и он забрал у него Кайю. Забрал, как очередную игрушку в коллекцию, красивую куколку, ни капли не любя его. По крайней мере, Хироки кажется, что не любя.
Почему?
Почему, стоит этому смазливому ублюдку захотеть, и все тут же падают к его ногам, а он еще и выбирает, прикидывает, что подобрать, а что оставить валяться? На волне обиды Джука совсем забывает, что это он сам же все последнее время мотал Хизаки нервы на репетициях, что сам же ушел от Кайске.
- Ну, ты чего? – голос Хи выводит из оцепенения. – Я же не бросаю Грейс Проджект. Просто пока даю себе возможность попробовать что-то новое, а тебе – поработать сольно. Мне кажется, ты уже вполне созрел для этого, да и Ками так же считает.
Старая песня. А теперь еще и Ками считает. Вот значит, к чему это все… Джука вдруг вспоминает сказочку про пастушка, который ежедневно пугал всю деревню воплями «Волки! Волки!», а когда волки и в самом деле нагрянули, пастушку никто не поверил. Хироки тоже слишком часто пугал Хизаки своим, якобы, уходом. Нарочно громко разглагольствовал о сольной карьере. И вот теперь его благословляют на это, а чувство такое, будто вышвыривают прочь, и в самом деле, как щенка паршивого.
Спасибо, хоть не топят.
Должно быть, Ками сговорчивее его, лучше ладит с Хи-тяном. Во всех смыслах. Но кто кем вертит – он Хизаки, или Хизаки им?
Голос лидера опять раздается рядом, выводя из оцепенения, и Джука слегка вздрагивает.
- Так что давай-ка, соберись. Надо прогнать сегодня без запинки, а то позор уже просто. Мы столько бьемся над этой песней, только с ней и проблемы…
- Постараюсь.
Он уходит, оставляя Хизаки наедине с собой. И тот едва заметно улыбается, довольный тем, что если вышло усмирить Джуку, то уже ничего не страшно.
…Хироки заходит в зал слишком поспешно, основательно продрогнув на улице, но все же тихо. Камиджо сидит на краю сцены, держа Кайске на коленях, и что-то нежно шепчет ему на ухо. А тот обвивает его за шею одной рукой, пальцы другой погрузив Ками в волосы, и улыбается, слегка втягивая шею в плечи. Щекотки боится, совершенно машинально вспоминает Джука, и отворачивается.
Выглядит Кайя не просто счастливым, а очень счастливым, и если это заслуга Камиджо, значит, все идет так, как и должно быть.
А он, Хироки, просто где-то допустил чудовищную ошибку. Но теперь уже не исправить, так пусть все будет, как есть.

* * *
Шляясь без дела за кулисами, можно насобирать и наслушаться такого, что учеба в университете станет пустой тратой времени. Кайя, как никто, знает, что всевозможные сплетни и слухи рождаются именно в закулисье, на подмостках. И то, что сейчас все, кто ни попадя, чешут языки на тему его и Джуки, его и Ками – уже не новость.
- Где Хироки?
Камиджо оборачивается, сходу ловя Кайске за руку и притягивая к себе. Утром они собирались слишком быстро, и он даже еще ни разу не поцеловал сегодня своего милого.
- Не знаю. Наверное, скоро придет. А тебе что за дело? – цепляя лицо Кайи за подбородок, Ками улыбается, думая, что милее создания он еще не встречал.
- Да интересно просто…
Хиро теперь все время только и делает, что опаздывает. И дело даже не в том, что добираться ему приходится из Уэно. Он и в перерывах куда-то исчезает, что потом его не отыщешь.
- Я пойду, схожу в гримерную, сегодня будем репетировать в костюмах.
Камиджо напоследок еще разок целует Кайю, проводя после кончиками пальцев по его губам, и оставляет одного.
До выступления остается пара дней. И почему-то с каждым часом какое-то невидимое напряжение растет, материализуется словно из воздуха. Ками считает, что это просто нервы перед премьерой. Кайя считает иначе.
Джука и раньше не особо был расположен к Камиджо, теперь же явно затаил глухую неприязнь, сам порой начиная какой-то глупый и непонятный спор, мелкие склоки из-за мизансцен, и еще бог знает, что. И именно сегодня утром Кайя хотел незаметно подождать его и отвести в сторонку, поговорить. Почему-то он уверен, что его-то Хироки станет слушать. Вернее, раньше бы стал…
Он все время выпускает из сознания то, что они с Джукой расстались. Что теперь почти не общаются, не считая общих репетиций. Да и Ками говорит, что общаться им после всего, что было, и ни к чему. Значит, никакого разговора не будет. Так будет правильнее.
Вздохнув, Кайске берет микрофон, вполголоса напевая, пока звуковики настраивают аппаратуру.

Камиджо с явным удовольствием вертится перед зеркалом, так и эдак осматривая очередной шедевр своих портных. Это благодаря им он так потрясающе выглядит в своем новом костюме. Собирая обеими руками хвост, он вдруг оборачивается, видя в зеркале вошедшего тихонько Хизаки.
- Ну, как?
- Как… Прекрасно, как и всегда.
Хизаки улыбается, без разрешения усаживаясь на единственный свободный стул в комнате, и наблюдает за Ками, склонив голову на бок.
- Скажи, ты всегда получаешь то, что тебе хочется?
Вопрос звучит немного странно, так, что Камиджо даже замирает перед зеркалом, непонимающе глядя на друга.
- В смысле?
- А ведь они не первый год встречались. Знаешь, они даже жили вместе.
Ками заметно мрачнеет, весь настрой слетает прочь, и он уже без былого энтузиазма поправляет костюм, приглаживая манжеты.
- Вот именно. Встречались. Жили. А теперь Кайя-кун встречается и живет со мной.
- Ты же его не любишь, зачем это все?

Представляя, какой нагоняй сейчас он получит от лидера, Джука предпочитает незаметно прошмыгнуть в репетиционный зал с черного хода. И плевать, что обходить придется едва ли не все здание по периметру, причем мимо каких-то служебных помещений, кладовых и гримерных. Лучше уж так, да еще и сделав вид, что пришел давным-давно.
Разматывая на ходу шарф и тихонько чертыхаясь, Хироки вдруг слышит голос Хизаки, и уже намеревается быстренько шмыгнуть куда-нибудь, как внезапно разбирает то, о чем лидер-сан говорит. И говорит-то он как раз с Камиджо.
На цыпочках подойдя к неплотно прикрытой двери, из-за которой слышен так интересующий его разговор, Джука замирает, вслушиваясь в каждое слово. Ловит себя на мысли, что слишком часто стал так или иначе подслушивать, но почему-то совесть это не особенно отягощает.
Они говорят о Кайске.
Хироки боится дышать, боится пропустить хоть одно слово.

…Камиджо ядовито усмехается, садясь за стол перед зеркалом и проводя расческой по длинным медовым волосам. Вопрос Хизаки не стал, конечно, для него неожиданностью, тем более что давно пора было расставить все по своим местам.
- Хи, ты же сам говорил, что Джука-кун хороший мальчик, – начинает он вкрадчиво, подмечая, что Хизаки весь подобрался, – Очень хороший, только вот закидонов у него много. И не ты ли мне жаловался, что он уже допек тебя своими угрозами уйти и петь сольно?
- Пусть так. Но Кайя тут с какого боку?
- Погоди. Мы ведь с тобой договорились, помнишь? Договорились, что со следующего года попробуем работать вместе в новой группе. Но от сольника ты тоже отступать не хочешь. Поэтому я и оказываю тебе эту маленькую услугу.
Хи-тян уже раздражен. Привычка Камиджо подходить ко всему уж очень издалека порядком бесит, просто потому что терпения не хватает дослушать, к чему же он ведет, так искусно увиливая от главного.
- Ну? Ну-ну, и что же?
- Кайя уникален. Он прекрасно поет, он шикарно выглядит… И у него уже есть кое-какое имя, плюс огромный потенциал. Все еще не понял?
Закончив с прической, Камиджо вместе с вращающимся креслом оборачивается к Хизаки. На его лице так и сияет неподдельное торжество, когда глаза друга удивленно распахиваются.
- Ты хочешь, чтобы вместо Джуки в моей группе пел Кайя. Можно сказать, ты мне его на блюдечке преподносишь, а Хироки я должен слегка надавить на гордость и вынудить уйти заниматься сольной карьерой?
- Браво, Химэ.
Ками вяло делает пару хлопков в ладоши, размышляя, куда бы пригласить Кайске вечером.
- А с чего ты взял, что Кайя будет со мной работать?
- Будет. Если я попрошу. Кроме того, он прекрасно к тебе относится…
- Он ведь хотел собственную карьеру двигать вперед.
- Одно другому не мешает.
Хизаки все еще не совсем понимает, что за игру затеял Камиджо, но постепенно детали начинают доходить до него. Ведь и в самом деле, Джука был бы просто золотом, если бы молчал лишний раз и вел себя скромнее. Но за последнее время он чертовски набрал силу, и теперь даже и Юичи, и Теру и даже Микаге куда больше прислушиваются к его мнению, чем к мнению своего лидера.
Пока Хи пребывает в задумчивости, Камиджо берет обе его руки в свои, легонько встряхивая.
- Эй, хватит грузиться. Нас ждет шикарная премьера через пару дней. А в будущем – не менее шикарная новая группа. Турне по Европе и США. Внимание зарубежных СМИ, толпы поклонников, только на этот раз их будет гораздо больше. Я обещаю тебе. И ты спокойно можешь без каких-либо финансовых преград заниматься своей группой.
Какой человек устоит перед такой заманчивой перспективой? Слова Камиджо, казалось, облеклись в некое подобие сверкающей мишуры, Хизаки даже не подумал, что где-то может быть подвох. И ради таких перспектив самое малое, что он сделает – всего-то пожертвует своим вокалистом? Да это же смешно. Он не теряет ничего, остается кругом в абсолютном выигрыше. Они оба с Камиджо остаются победителями.
- Почему ты так ненавидишь Джуку? – последнее, что еще интересует Хи-тяна, но это уже чисто человеческий интерес.
- Кто сказал тебе, что я его ненавижу? – пожимает Ками плечами, вставая. – Вовсе нет. Просто, во-первых, не люблю чрезмерно самоуверенных мальчишек, а во-вторых…
Тут Камиджо впервые за весь разговор отводит глаза, и Хизаки чудится в нем что-то прежде никогда им не замеченное. Словно какая-то грань личности, которую прежде он не видел.
- Что во-вторых-то? – напоминает он, тоже вставая со своего места.
- Мне действительно нравится Кайске.
Хизаки хихикает как-то очень по-детски, засунув руки в карманы джинс.
- Смотри, влюбишься еще…
- А почему бы и нет?

…Прежде чем дверь гримерки распахивается и Ками с Хизаки выходят, направившись в зал, Хироки успевает уйти так же незаметно, как и пришел.
Стоя посреди коридора, довольно скудно освещенного лампами, он проводит пальцами по глазам, прогоняя наваждение. Это просто не может быть правдой. Все то, что он только что услышал, не более чем игра его воспаленного воображения.
Как прекрасно было бы, будь это и правда так.
Он неслышно опускается на корточки вдоль стены, мельком глянув на часы. Все равно опоздал уже, ничего не будет, если он посидит здесь минут двадцать, приводя в порядок взбудораженные чувства. Тем более что сейчас оставаться в одном помещении, что с Камиджо, что с Хизаки рискованно. В первую очередь рискованно для них, ибо Хироки вовсе не уверен, не закончится ли их сегодняшняя репетиция скандалом, или того хуже – мордобоем.
Так вот значит, в чем все дело. Значит, это затея Камиджо, а Хизаки ему, безусловно, потакает. Последние слова Ками о Кайске Джука просто не пожелал слышать, ему сполна хватило того, что было ранее. Наверное, совсем скоро Хизаки устроит что-то вроде непринужденного разговора по душам, и снова мягко начнет втирать, что пора бы ему, Джуке, подумать о сольной карьере. Да господи, лидер-сан ему же уже даже пару сырых мелодий показывал, говоря, что мог бы написать для него что-то…
Сволочи. Сволочи и подонки, оба.
Кайя явно понятия ни о чем не имеет, и совершенно точно не поверит ему, если Хиро и решится сейчас рассказать. Здравый смысл подсказывает, что лучше бы ему просто сделать вид, что ничего не слышал, и продолжать подготовку к выступлению. А потом, недельки через две, сказать Хизаки, что точно решил уйти. По крайней мере, это будет выглядеть достойно и не жалко. Не так, словно его вышвырнули пинком под зад, как в свое время сделал Мана. Проигрывать тоже надо достойно.
Но если Кайске останется с Камиджо, где гарантия, что и его не используют, а потом бросят, как только у Ками с Хизаки дела с общей группой пойдут в гору?
Джука закуривает прямо в коридоре, неожиданно подавившись приступом сухого кашля. Что-то новенькое. Никогда еще сигареты не вызывали у него чувство нехватки воздуха, обычно наоборот – они всегда становились глотком своеобразного кислорода.
Докурив, он выбрасывает окурок в первую попавшуюся урну и быстро направляется в зал, готовясь стиснуть зубы и вести себя с Камиджо и Хизаки так, словно все отлично и радужно. И готовясь при первой же возможности поговорить с Кайске наедине.

* * *
Как и следовало ожидать, в день премьеры Node of Scherzo все было вверх дном. С раннего утра торча в зале, Хизаки, как ни странно, был полон какого-то лихорадочного стремления сделать все идеально. Джуку он даже со сцены не выпускал, заставляя прогонять свои номера и дуэты с Камиджо и Кайей по нескольку раз. Постепенно истеричная атмосфера так затянула всех, что о личном как-то совсем не думалось.
Хироки вспоминает, что хотел поговорить с Кайске, только тогда, когда до начала представления осталось каких-то десять минут. Не очень хорошо, конечно, получается, что прямо перед выходом и вообще сегодня, но альтернативы нет.
…В коридоре Джука успевает поймать его буквально за пару минут до выхода на сцену. Единственный раз за последние дни, когда он вообще сумел выловить его. Единственный раз, когда рядом нет ни Хи, ни Ю, ни тем более Камиджо.
Кайя сегодня красивее обычного. Влияние ли это Ками, или просто ему невероятно идет это кимоно, Хироки не знает. И внезапно в груди резко начинает жечь, а руки сами собой тянутся обнять.
- Подожди, постой. Кайске…
- Что ты хочешь?
Незнакомый взгляд. Совершенно чужой, и виной тому не линзы. Не яркий грим. По большому счету, это все ерунда. Дело в самом отношении, в том, как теперь Кайя смотрит. Этот новый его взгляд вовсе не горит любовью, как прежде. Наверное, с любовью он теперь смотрит только на Камиджо.
- Джука… У нас нет времени. – это звучит устало, словно отмахивается от назойливого комара, – Давай поговорим потом?
Джука. Вот так, значит. Хироки опускает голову, кусая губы. Теперь он для него только «Джука».
- Нет. Поговорим сейчас. – достаточно резко, вновь не рассчитывая силы, так, что Кайя слегка морщится от боли в руке, чуть повыше локтя. – Ты любишь Камиджо? Любишь?
Вопрос в лоб, от него бросает в дрожь. Обоих. Кайя нервно дергает рукой в попытке освободиться, а кажущиеся огромными глаза сверкают вполне праведным гневом.
- Тебе какое дело? Кажется, это касается только меня…
- Кайске, он тебя не любит. – слишком быстро, сбивчиво, но лучше так, – Послушай меня. Камиджо тебя не любит, он просто использует тебя в своих целях. Ты ему нужен, Хизаки нужен, потому что…
- Прекрати!
И Джука, зная, что прав, все равно чувствует себя придурком и параноиком.
Вокруг снует туда-сюда народ, до начала концерта буквально минут пять. Хироки делает ему больно, наверняка на коже останутся синяки, они у него всегда легко появляются… А еще он слишком близко, непозволительно, ненужно. Кайя чувствует, что дрожит, и злится на себя. Еще немного, и он упадет, опустится прямо как есть на колени, и плевать на костюм, на то, что потом будет. Закрыться бы сейчас в какой-нибудь комнате, надежно запрятав ключ так, чтобы никто не нашел его, и просидеть там несколько суток в одиночестве. Наедине с луной и печалью, может, тогда получится отпустить?
Вырвав руку, он отступает к стене, держась за запястье, быстро поправляя сползшую перчатку. Джука буквально прожигает его взглядом, так он еще никогда не смотрел. Становится не просто неловко, а даже смешно. Неужели он ревнует? Во всяком случае, в голосе что-то так и сквозит.
- Ты веришь ему и не веришь мне?
- А с какой стати я должен тебе верить?
- Потому что я…
- Ну, что?!
Теперь черед Кайи наступать, сделать ход вперед и припереть Хироки к стенке совершенно исчерпывающими доводами. Поймать на признании. Только почему-то делать этого совсем не хочется. А ведь, по идее, он должен испытывать сейчас что-то вроде удовольствия от перемены ролей, но в душе одна только боль, остро покалывающая в сердце, а в глазах – предательская пыль. Нет, нет, нет, черт возьми, нет. Только не сейчас.
Упрямо передернув плечами, Кайске зло поглядывает на Хироки.
- Что ты сделал для меня? Бросил? А Ками дал мне надежду. Заставил почувствовать себя счастливым… Дал мне понять, что такое, когда ты нужен, когда тебя любят!
- Это все сплошная ложь.
- В таком случае, мне не нужна правда. Тем более от тебя. Мы с Камиджо все решим сами.
Резко развернувшись, он быстро уходит, оставляя Джуку в одиночестве. Впрочем, не совсем в одиночестве, организаторы и менеджеры ведь мельтешат кругом, фоновая музыка становится чуть громче. Сейчас Кайя найдет Ками и вернется рука об руку с ним. Надо будет начинать. Хироки помнит, что первым за красные драпировки занавеса уйдет Кайске, начиная свою партию в песне, но хватит ли сил, чтобы вот в этот крохотный промежуток времени перед выходом на сцену не вцепиться Камиджо в глотку?
Последние 80 секунд с отсчетом назад Хироки душит ревность. Она забивает поры, сжимает легкие и не дает дышать, приковывает взгляд к крепко переплетенным пальцам Камиджо и Кайи, стоящим чуть впереди. Кинуться бы, разорвать, отдернуть Ками назад, раз и навсегда сделать так, чтобы Кайске никогда не знал его. Не жил с ним. Не спал с ним. Не был так глупо и опрометчиво с ним счастлив.
Но он стоит, словно каменный, понимая, что отчаянно хочет курить. А Кайске запах табака ненавидит. Черт.

Кайя давно, еще когда только начал выступать, привык полностью уходить в свои эмоции на сцене. От того, как он каждый раз чувствовал исполняемую вещь, зависело и его поведение, жесты, улыбки и прочее, чем он обычно сопровождал свое выступление. А чувствовал он каждый раз по-разному.
Сегодня он казался очень печальным. Настоящим лириком, особенно в пресловутых дуэтах с Джукой.
А Хироки за полтора часа едва не испепелил Камиджо взглядом, до такой степени, что тот, скорее всего, все понял. Понял, что Хиро знает.
В перерыве он старался не отпускать от себя Кайю, но впрочем, тот и сам не стремился уйти. Небывало молчаливый, он все держал Камиджо за руку с каким-то странным чувством. И молча смотрел на него.
Он просто не верил, что можно так великолепно лгать. Так долго. Так правдоподобно. Кайя всегда был очень чувствительным и фальшь в отношениях видел сразу и насквозь. Это качество сработало и перед разрывом с Хироки, когда он сам уже понимал, что былых отношений никогда больше не будет. Просто было страшно признаваться в этом.
…Когда Камиджо поет, не особенно обращаешь внимание на то, звучит ли его голос идеально, или же у него получается все из рук вон. Просто то, как он это делает, с каким настроением и выражением, уже заставляет не думать больше ни о чем. Он повергает зрителей в восторг одним вздохом, одной обворожительной улыбкой, одним отчаянным жестом – падая на колени. И продолжает петь, отдавая жизнь песне. Кайя слушает его, затаив дыхание, и едва не упускает свое место в композиции.
У них нежный дует, Камиджо обнимает его у всех на глазах, продолжая петь. Разумеется, о любви. Как раз о той маленькой недостающей детали, о которой говорил как-то ночью в его объятиях Кайя. Именно в этот момент Камиджо отчаянно верит, отчаянно хочет, чтобы Кайске никогда не пропадал из его жизни. И весь тщательно продуманный для Хизаки план ему, в общем-то, ни к чему. Главное, что Кайя порывисто обнимает его за шею и плечо, а он подхватывает его одной рукой, продолжая петь.
А у Хироки взгляд – кричащий. Если бы ему попалась сейчас под руку шпага или еще что острое, Ками даже не сомневается, этот мальчишка с размаху вонзил бы в него острие. Просто потому что только теперь понял, что Кайя больше ему не принадлежит. А сделать он ничего не может.
Финальную песню они поют, когда напряжение достигает наивысшей точки. К ногам из зала летят цветы, Кайя наклоняется, поднимая несколько роз, пряча смущенную улыбку в нежные лепестки. Поклонники требует еще. Еще и еще, пока кумир жив, пока он не отдал себя всего, не вырвал из груди сердце и не бросил к ногам своих фанатов – он должен петь. Пока он может петь – его буду носить на руках, его будут обожать и боготворить. Кайя чувствует, как в уголках глаз собираются слезы. Ему устраивают настоящую овацию.
…За кулисами Камиджо ловит его в объятия, тут же целуя, наплевав на одногруппников, на Хи и Юичи, и даже на Джуку. На него вдвойне.
- Ты дрожишь весь… Хороший мой, умница. Ты был просто великолепен! – шепчет Ками, неловко обнимая Кайю, когда он вдруг поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза.
Шум, крики толпы, привычный топот и грохот кулис разом куда-то исчезает. Кайя смотрит на него внимательно, как никогда раньше, крепко сцепив свои руки на предплечьях Камиджо.
- Ты любишь меня?
Джука отступает на шаг назад, слыша каждое слово, и тут же спотыкается о взгляд Хизаки, который тихонько качает головой, глядя на него в упор. Словно бы говорит «Твое время вышло. Он больше не с тобой». И Хироки собирает остатки гордости, так же без слов кивая лидеру, отворачиваясь от странно замерших Камиджо и Кайске.

Ками почти что не в себе. Он ощутимо дрожит, едва ли не впервые в жизни не зная, что ответить. А сердце колотится как сумасшедшее.
Если сейчас кто-нибудь вмешается, Ками уверен, что убьет этого «кого-то» не задумываясь. А в памяти резко всплывают те самые слова. Слова о такой малости, как любовь. В этот момент своей жизни ему ничего так не хочется, как отбросить циничные рассуждения и просто сказать, что да… Что то, что случилось между ним и Кайей – любовь.
- Люблю.
Слово вырывается с хрипом, словно у Камиджо пересохло в горле. И он чувствует, как пальцы Кайске на его плечах слабеют.
- Повтори…
И Ками сдается, совсем. Крепко прижимает Кайю к себе, целуя в шею, проводя ладонями по талии.
- Люблю. Люблю тебя…
Что теперь между нами? – спрашивает себя Кайя, отвечая на порывистые поцелуи Камиджо, и понимает, что вот теперь этот человек по-настоящему вошел в его жизнь и занял там обширное место. Стал кем-то совсем особенным, это даже не передать словами. И наконец-то то странное, не имеющее названия, что еще оставалось от Хироки – ушло. Растворилось. Отпустило и перестало причинять боль.
Просто потому что появился другой человек.
…Проводя затянутыми в перчатки руками по волосам Камиджо, Кайя улыбается, поцеловав его в щеку.
- Ну, что ты? Все же хорошо, милый мой… Любимый…
Ками без слов берет его руки в свои, улыбаясь уголками губ.
Хизаки лишь усмехается, беря за плечо безразлично стоящего в нескольких шагах Джуку, и выводит его, как дитя, вон. Понимает, что этим двоим еще много, о чем надо поговорить.

* * *

По какому-то странному стечению обстоятельств больше чем через полтора года обожающий пошутить и поиздеваться Хизаки с чего-то решает напомнить Камиджо детали их «безупречного» плана.
- Ой, Химэ, уймись. Нашел, о чем поговорить…
Ками это, разумеется, вспоминать не желает. Он бурчит что-то себе под нос, поглядывая на часы. Просто сегодня из турне прилетает Кайя, и конечно ему очень хочется встретить его с самолета самому.
- Между прочим, я остался ни с чем. – укоризненно замечает Хизаки шепотом, листая какой-то американский журнал.
- Почему это?
- Я так и не получил Кайске в качестве вокалиста.
Камиджо смеется, неожиданно громко. Уж очень смешно выглядит сейчас Хи, словно и в самом деле ребенок обиженный, которому не купили обещанную игрушку.
- Боюсь, теперь уже его никто вот так просто заполучить не сможет. – отсмеявшись, говорит Ками наконец, набирая очередную смс. – Да ты и сам о Грейс Проджекте вспоминаешь раз в месяц в дождливое воскресенье.
- Нет, но я…
- Да ладно тебе, Хизаки. Никто не может разорваться и участвовать в нескольких проектах сразу. Или тебе мало того, что мы имеем сейчас?
Нет, вот уж что не мало – это точно. Камиджо пообещал ему ровно столько, сколько они на данный момент успели сделать, и это далеко не конец. Это только начало.
Жаль только, что от Хироки сейчас совсем нет вестей. В последний раз Хизаки слышал, что он вроде бы проходит лечение у лучших специалистов по заболеваниям горла, и что ему прочат скорое возвращение. Хорошо, что на почве Кайске он уже совсем успокоился, приняв все как должное. И теперь, когда у Камиджо с Кайей завертелся такой грандиозный роман, что они оба света белого не видят, Хи-тян вполне мог позволить себе помочь Джуке вернуться в свою нишу. Его сольные работы заслужили неплохие отзывы, и если бы не эта неожиданная болезнь, сейчас бы он уже очень многого достиг. Впрочем, Хиро еще все наверстать успеет, Хизаки в этом даже не сомневается.
- Так, ну все, я поехал! – Камиджо подскакивает с места, довольно захлопнув телефон. – Самолет только что сел, я как раз успеваю. Поедешь со мной?
На секунду представив сцену в аэропорту, когда Ками с Кайей встретятся после трехмесячной разлуки, Хи-тян отрицательно качает головой.
- Нет, не поеду. Жить еще хочу… Передавай Кайске от меня привет.
«Если сможешь оторвать его от своей шеи в ближайшие полчаса после того, как он сойдет с трапа…»
- Передам.
Камиджо выходит, а Хизаки думает о том, что жизнь все-таки странная штука. И люди тоже – создания странные. Кто бы мог подумать, чем в итоге обернется ситуация, в свое время сложившаяся едва ли не драматически… Что циничный Камиджо-сама влюбится как мальчишка, а Джука неожиданно повзрослеет, выучившись на собственных ошибках? Пожалуй, предсказуем оказался только Кайя. Он просто в очередной раз выбрал любовь.