Части фанфика:

• Досчитай до ста
• Над пропастью во лжи
• Надежда
• Сигареты
• О закулисной жизни общественности знать не нужно
• Правда или вымысел
• Правда или вымысел (продолжение)

Пролог:
«Больно бывает не только от боли.
Страшно бывает не только за совесть.
Странно, опять не хватило воли.
И я множу окурки, ты пишешь повесть».
© Zемфира – Маечки

Досчитай до ста

POV Ryo

Пролог:
«Остановись!
Пока не поздно!
Я падаю вниз
За тобой…
Туда, где светят твои мёртвые звёзды,
Ослепляя солнце пустотой».
© Слот – Мёртвые звёзды

Мне кажется, что на улице с каждой минутой становится всё холоднее. Этот не приятный ветер, порывами, нарочно распахивает полы расстёгнутой куртки, пробирая до костей своими ледяными прикосновениями. А ещё он очень упорно несёт кисловатый запах пороха от праздничных салютов в центре города. Их взрывы, рассыпающие по небу миллионы искрящихся, цветных блёсток, моментально гаснущих, долетают всё реже и звук всё более приглушён. Эти взрывы — салюты больше напоминают хлопки бумажных пакетов, из которых одним ударом выбивают скопившийся там воздух.
Ближе к востоку тёмно-синий цвет неба плавно переходит толи в грязно-серый, толи в бледно синий цвет; застёгиваю куртку, в очередной раз, сбрасывая с глаз чёлку, которую ветер, недовольным движением, продолжает трепать, и наблюдаю за этими цветовыми метаморфозами.
Будь я художником – обязательно бы воспроизвёл этот момент на бумаге, показав своё небо. Но я не художник и даже не фотограф-любитель, который бы мог с некой долей сноровки сделать качественное фото. Сейчас я всего лишь «кто-то», кто тонет в пучине этого неба, стараясь затереть свой след пребывания на территории Земли.
Запустив руки в карманы куртки, опускаюсь на холодную скамейку пустой автобусной остановки. В такое время тут никогда никого не бывает, я успел отметить этот факт ещё будучи совсем ребёнком, хоть и прожил в этом районе не так долго.
Ночью всегда возникает огромное количество новых, неизведанных звуков, которые никогда не услышишь днём, а к утру они стираются даже из самых потаённых уголков памяти. Простые и обычные вещи, как звон разбитого стекла где-то вдалеке, топот ног, шаги от которых эхом отдаются под мостом над автомобильной трассой, тихий шорох мятого газетного листа по асфальту, взрывы салютов в городе и шуршание машинных шин по дороге – всё это как будто окрашивается совершенно иными тенями, впитывает в себя остатки суматошного дня, чтоб уничтожить их навсегда. Ровный, мягкий свет фонарей вдоль трассы успокаивает, сливаясь с этими бесконечными звуками, но чувство тяжёлой, густой тишины остаётся. Как будто эта тишина, пропитанная мраком из тёмных углов города, проникает внутрь всего живого и не живого на этой улице, устраиваясь удобнее где-то в грудной клетке, мешая дышать.
Откинувшись на спинку скамейки, провожаю взглядом машину, на полной скорости несущуюся прочь из города, а, затем, ещё одну, почти не осознанно начиная считать их про себя.
Одна, две, три, четыре, пять, шесть…
На асфальте у ног блестят в свете фонарей прозрачные осколки стекла. На расстоянии их можно принять за драгоценные камни с плохой огранкой. Не сдержавшись, пинаю носком ботинка один осколок, и тот с тихим шорохом отскакивает прочь.
Сейчас я начинаю думать, что действительно поступил не верно, не правильно и очень глупо. Как будто не весть откуда взявшийся детский максимализм, подростковая жестокость разом вырвались наружу, затмевая всё собой.
А ведь я всегда говорил тебе, что у меня скверный характер, но никогда не думал, что мне придётся это доказывать на практике.
Сейчас мне очень хочется винить кого угодно и что угодно в том, что я сделал, что наговорил тебе пару часов назад на главной площади, но каким-то краем сознания я всё-таки понимаю, что это глупо и нелепо. Если я могу обмануть тебя, Шу, других, то обмануть самого себя у меня не получится. Я вырос из мира грёз и сказок, когда всё то, что было ложью можно выдавать за правду и верить самому, но этот реальный мир мне совсем не пришёлся по душе, наверное, по этому я и цепляюсь за маломальскую возможность возвращения в ту реальность. Только вот как бы я сейчас не старался убедить себя, не выходит и внутренний голос лишь громче начинает шептать, что винить я могу самого себя, а ещё, пожалуй, выпитый алкоголь и неудачное стечение обстоятельств.
Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…
На небе, если присмотреться, можно увидеть бледные отсветы звёзд, таких холодных и острых. Они медленно теряются где-то у горизонта, тухнут, засыпая до новой ночи.
Проходящая мимо парочка неожиданно вызывает лишь раздражение внутри меня. Глупо хихикающая девушка, кокетливо заводит за ухо прядку коротких тёмных волос, а парень, не трезвый и явно желающий показать себя во всей красе перед этой юной особой, что-то оживлённо рассказывает, выпендриваясь перед ней.
Глубоко вдыхаю обжигающих воздух, отводя от них взгляд, а тишину вновь разрезает стук каблучков по асфальту.
— Эй!
Недовольно хмурясь, вновь смотрю на этого парня совсем неприятной наружности, не понимая, что ему может быть нужно.
— Закурить не дашь? – Он подходит ко мне, запустив руки в карманы широких джинсов.
— Я не курю. – Сухо отвечаю ему, поморщившись. Запах алкоголя чувствуется даже на таком расстоянии.
Сейчас бы мне самому очень хотелось бы сделать хоть одну единственную затяжку, но последнюю сигарету я выкурил ещё час назад.
— Да ну? Что-то не больно ты похож на не курящего. – Он в упор смотрит на меня.
— Иди, проспись. И твоё мнение, вообще-то, меня мало волнует. – Повожу плечами, ёжась от холода.
— Хамить вот только не надо, идёт? А то договоришься тут…
— Угрожать вот только не надо, идёт? А то сам договоришься.
Он делает ещё один шаг ко мне и с силой толкает рукой в плечо. Какой неожиданный поворот истории.
— Рей, оставь его в покое. Домой пошли. – Девушка как-то нехотя подаёт голос, наблюдая за нами на расстоянии.
— Руки убери, придурок. – Резко поднимаюсь на ноги, отталкивая его от себя. – Тебя там девушка уже заждалась. Вали, а?
— Как ты меня назвал, щенок?
Не успеваю сообразить, что происходит, когда парень сжимает ворот моей куртки, чуть ли не приподнимая над землёй, хорошенько тряхнув.
— Рей! Это уже слишком! – Девушка быстро приближается к нам, но мне даже вырываться не хочется. Наверное, состояние диктует, что роль жертвы сейчас будет самой лучшей и выигрышной.
Парень с размаху ударяет меня кулаком в скулу, я лишь глаза успеваю закрыть, чувствуя неприятное покалывание в месте, куда пришёлся удар. Он отталкивает меня обратно на скамейку, схватив девушку за руку, утаскивая её вниз по улице.
Прикладываю холодные пальцы к ноющей от удара скуле, уговаривая сердце замедлить свой стук в грудной клетке.
Двадцать одна, двадцать две, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…
Наверняка, на утро я уже и забуду об этом эпизоде, он сотрётся как те звёзды на горизонте. И, пожалуй, сейчас бы мне хотелось, чтоб и то, что произошло на площади в самый разгар праздника, так же стёрлось.
В последнее время я сам начал замечать, на сколько ревниво могу поглядывать на тебя, когда ты увлечён разговором с кем-то. При чём совершенно не важно, кто это – твоя знакомая, наш менеджер или продавец в магазине. Все они, все и каждый вызывает жжение в груди, а улыбки, которые ты случайно или намеренно даришь кому-то другому, совершенно не обращая внимания на моё присутствие рядом с собой, режут меня изнутри как горячий нож сливочное масло. Каждый раз в такие моменты я борюсь с желанием врезать тебе, хорошенько врезать, чтоб ты почувствовал, понял, что не один во всём мире и мир крутится не вокруг тебя одного, и желанием тихо уйти в тень, закрываясь внутри себя, внутри мира, который я мысленно воскрешаю каждый раз, когда ты, без тени смущения, откровенно целуешь очередную девушку из ночного клуба.
Лёжа ночами в номерах отелей по всей Японии, я размышляю, видя, как светлеет небо за окном, о том, какие на вкус твои губы. Я вспоминаю всё то, что было за день, намеренно окрашивая события в совершенно иные тона. Если ты хватал меня за руки, о чём-то рассказывая, я гоню прочь осознание того, что это было всего лишь выражением эмоций. Мне приятней, спокойней думать, что ты просто хотел прикоснуться ко мне, а рассказ о каком-то фильме был лишь предлогом. Если днём ты улыбался, смеялся вместе со мной, то это совсем не значит, что ты был солидарен с моей реакцией или же просто хотел этого. Мне хочется верить, что ты нарочно дарил именно мне свою улыбку.
И так я до мелочей готов разбирать все ситуации, жесты и слова. Это слишком давно длится, я слишком привык к подобному. Кто-то перед сном считает овец, а я усыпляю себя таким образом, погружаясь в сон, где непременно есть ты. Ты в том виде, в котором я хочу видеть тебя.
Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…
Звуки салютов уже стихли, и, кажется, давно. И так же вдруг резко замер ветер, погружая улицу в совсем непроницаемую тишину. Город просто замер в ожидании рассвета, до которого остаётся какой-то короткий час. Время бежит слишком быстро, растворяясь как сахар в горячем чае.
Мне почему-то страшно ждать наступления рассвета сегодня. Что бы ни случилось, я не хочу отпускать эту ночь, терять её, зная, что совсем скоро она сотрётся, покажется каким-то сном. Пускай ничего не изменилось, пускай я всё так же буду лежать от заката до зари на кровати, раскинув руки и думая о тебе. Сегодня тонкий лёд, по которому я ходил в последнее время – треснул, надломился. И я вижу себя со стороны, уходящего под воду с головой, но даже не пытающегося выбраться, спастись. Я подготовил себя к тому, что рано или поздно это случится, поэтому тонуть совершенно не страшно, напротив – я готов проживать этот момент из раза в раз, как день сурка.
Наверное, расскажи мне кто-то другой подобную историю – я б не поверил. Просто это выходит за грань нормального понимания. Наорать на того, кто тебе дорог, показав весь спектр ревности на которую способен, при этом не имея на это права, а затем позволить себе почувствовать вкус желанных губ, вновь не имея прав на такой поступок. И очень хорошо, что я не успел заметить взглядов Шу и Нии, не стал смотреть на тебя после того, на что решился. Инстинкт самосохранения сработал «на ура», а огромное количество народа в этот момент на площади лишь помогли затеряться в толпе так, чтоб меня было не найти, не остановить. Я слышал твой голос, зовущий меня, чувствовал спиной, что ты пытаешься догнать, а моё сердце готово было выпрыгнуть из груди на холодный, грязный асфальт, забрызгав пульсирующей кровью случайных прохожих рядом. Так быстро я не бегал уже слишком давно. Как ребёнок, подросток, убегая прочь от проблемы, созданной своими же руками.
Я не слышал, что ты кричал мне в след, я даже не мог разобрать в тот момент интонации в твоём, таком живом всегда голосе. И сейчас, ёжась на холоде под утро на другом конце города от нашей гостиницы, я пытаюсь вспомнить, пытаюсь вновь почувствовать, но у меня не выходит.
Ночь, как и я, бежит прочь неумолимо быстро, унося с собой послевкусие поцелуя с тобой, силу твоих горячих рук на моих запястьях, твой голос мне в спину. И я ненавижу эту ночь за такую жестокость в мой адрес.
Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят одна, пятьдесят две…
Мне бы хотелось уметь читать мысли людей, чувствовать то, о чём думаешь ты. Я бы отдал всё, что у меня есть, только бы знать, о чём ты думал в тот момент, когда я, забыв обо всём, целовал твои приоткрытые губы. Я хотел бы чувствовать сейчас то, что чувствуешь ты, находясь, скорей всего, в своём номере в гостинице.
Наверняка, ты уже и думать забыл о том, что произошло несколько часов назад. Абсолютно точно, ты не предал никакого значения моему поступку, и сейчас спишь, по обыкновению уткнувшись в подушку, сбросив на пол одеяло, а из приоткрытого окна медленно уползает полумрак комнаты, готовя её к смене времени суток.
Сейчас, сидя на скамейке, смотря на этот бледно серый асфальт, я думаю лишь о том, что днём просто не смогу стоять рядом с тобой, и, конечно же, не смогу смотреть в твои глаза, вновь боясь оступиться. Ты всё так же будешь смеяться, улыбаясь мне, рассказывать о каком-нибудь фильме, держа меня за руки, а я, я точно знаю, не смогу отвести взгляда от твоих губ, вздрагивая от неловких, случайных прикосновений. И, наверняка, буду желать себе провалиться сквозь землю.
Но в данную секунду времени я хочу оказаться рядом с тобой, в твоём номере, а не на этой проклятой остановке. Слушать твоё размеренно дыхание, смотреть на подрагивающие во сне ресницы, удивляясь, на сколько люди меняются, отдаваясь в объятия Морфея. Вдыхать запах твоей кожи на шее, чувствовать твоё тепло и осторожно, чтоб не потревожить твой сон, перебирать тёмные, мягкие волосы.
Я хотел бы знать, что снится тебе сейчас, знать, что происходит внутри твоей души. Я действительно слишком наивен, продолжая верить, что всё ещё может быть, что все мои желания, все мои сны могут стать реальностью.
Шестьдесят четыре, шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят…
На востоке небо уже окрасилось в розовый цвет, и мелкая россыпь звёзд давно перестала попадаться на глаза. Вдоль дороги, один за другим гаснут фонари, погружая улицу в синеватый полумрак, который совсем скоро исчезнет. Где-то высоко над городом раздаётся приглушённый звук пролетающего вертолёта, это выглядит слишком абсурдно для моего сознания.
Совсем скоро город начнёт просыпаться, скидывая с себя тонкую вуаль ночных событий и снов. На улицах появятся первые прохожие, постепенно наводняя собой город, и я пойду пешком до того момента, пока буду в состоянии идти, медленно засыпая на ходу, но уговаривая себя крепиться. Ведь впереди меня ждёт холодная постель в комнате с видом на крыши домов, и короткий экскурс в мой мир, где есть такой живой и настоящий ты.
Всё чаще я ловлю себя на мысли, что мне не хочется называть свои желания мечтами или фантазией для успокоения души. Всё чаще мне хочется метаться, бить кулаками в стены, пока никто не видит, как запертый в клетке зверь, и молить кого-то там, наверху, о другой реальности. Реальности с тобой и не в модусе друга, товарища по работе.
Эта ночь вбила последний гвоздь в оковы моих чувств, создала из них клетку, выбраться из которой не представляется возможности. Я, как преданный пёс, готов жить в ней, но лишь зная, что совсем скоро я перестану просыпаться один, а на столике возле кровати всегда будет стоять стакан воды с лимоном для тебя. Где мне взять эту гарантию? Я не знаю, а новое утро делает вид, что его такие вопросы не касаются. Я вновь готов ждать ночи, но страх того, что и она ничуть не поможет мне сдвинуться в своих догадках и домыслах с места – не отпускает.
С каждой прожитой секундой нового дня у меня в голове рождаются всё новые и новые мысли, перетекающие в вопросы, от которых никуда не скрыться, не сбежать, как от своей собственной тени.
Может быть, когда-нибудь я наберусь смелости и задам их тебе. Но это случится не раньше, чем я сам смогу придумать ответы на них и подготовить себя к тому, что скажешь ты мне.
Говорят, что без риска не возможно выиграть.
Этой ночью я рискнул, почти пошёл ва-банк, но почему же тогда мне кажется, что я не выиграл ровным счётом ничего? А если же выигрышем стоит считать головную боль сейчас, то я совершенно против такой игры.
Восемьдесят три, восемьдесят четыре, восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять…
Достаю из кармана куртки мобильный телефон, смотря на своё отражение в тёмном дисплее. Мне так хочется позвонить тебе и услышать в трубке сонный голос, но так страшно разбудить тебя.
Сознание рисует картинки, надиктованные надеждой, о том, что ты не спишь, что искал меня среди толпы весь остаток ночи и, сбившись с ног, сдался, позволил остальным увести себя в номер, стараясь поверить словам о том, что я уже давно у себя и сплю без задних ног. Я представляю, как ты приходишь в гостиницу, первым делом направляясь ко мне, но тебя встречает лишь тёмная, пустая комната, с заправленной кроватью по центру. И ты остаёшься в номере. В моём номере, смотря в окно, ходя кругами по комнате, грызя ногти, стараясь убедить себя, что со мной всё хорошо. Я рассказываю себе о том, что ты сидишь на подоконнике, силясь увидеть в каждом входящем в гостиницу человеке – меня, и как при этом у тебя замирает сердце, а пальцы сами собой начинают постукивать по стеклу. Но каждый раз ожидание напрасно и ты уже сходишь с ума, не зная, где искать меня. Раз за разом пытаешься дозвониться на мой мобильник, но механический голос оператора сообщает, что телефон выключен. Я представляю, как ты изводишь себя ожиданием, пытаясь придумать то, что скажешь мне, когда я вернусь.
Сейчас я уже почти готов сорваться с места, бегом броситься по направлению к отелю, ловя по пути машину. Я верю, я действительно почти верю в то, что найду тебя у себя в номере, уставшего, сонного, считающего полоски на обоях, сидя на кровати.
И с замиранием сердца я включаю мобильник, который приветливо подмигивает мне, разнося по всей улице мелодию загрузки.
Секунда, потом ещё одна и ещё. Ни одного оповещения о пропущенных вызовах, ни одной смс от тебя. Ничего. Лишь тихая, душащая пустота.
Я чувствую, как в носу начинает неприятно щекотать, а перед глазами расстилается влажная плёнка. Мне хочется кричать, и чтоб сдержать себя, я закусываю уголок губы до боли, желая прокусить кожу до крови.
Я всё-таки чертовски наивный человек.
Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь…
Ненавижу это чувство жалости к себе, которое стальными тисками сдавливает горло, но ничего не могу поделать с ним. Оказывается, оно просто сильнее меня, и поэтому сейчас, сидя в лучах восходящего солнца, я убеждаю себя, что роль жертвы с тобой всё равно не прокатит, что жалеть меня некому, кроме самого себя.
Девяносто девять…
Дрожащими пальцами набираю смс на до боли знакомый номер. Раньше я бы никогда не подумал, на сколько сложно набрать какие-то шесть букв. Но сейчас это ровняется китайской пытке.
Яркое, тёплое солнце заливает город светом, сглаживая неровности, оставшиеся после прошлой ночи, которую мне так больно было отпускать.
Сто.
«Прости» и отчёт о доставке.