• Глава 1.
• Глава 2.
• Глава 3.
• Глава 4.
• Глава 5.
• Глава 6.

Глава 1.

Хисуи.

Совершенно верно говорят, как встретишь новый год, так его и проведёшь. А этот год по истине получается самым, что ни на есть, лучшим на моей памяти.
Я совсем перестал представлять себе жизнь без тебя, для меня теперь стало совсем не привычно просыпаться одному. И каждое такое утро меня охватывала паника, даже если Я понимал, что ты просто встал раньше.
И каждый раз, когда мы украдкой целовались за кулисами перед очередным выступлением, когда ты после поцелуя быстро старался исправить погрешности в моём макияже, когда летом мы проводили ночи на пролёт у моря, просто молча сидя в объятьях друг друга, когда по утрам, в тот день, когда никуда не нужно было, мы лежали в постели, никуда не торопясь, и ты шептал мне на ухо всякие романтические глупости, от которых кружилась голова – сердце замирало.
Ты совсем, окончательно стал для меня кислородом. И если мы ссорились, дольше получаса Я просто не мог дуться на тебя и первый приходил с повинной, даже если и не был виноват. Впрочем, такое пошло ещё со школы.
Я не заметил, как сезоны года сменяли друг друга, как на место снежной, слишком снежной, но тёплой зимы пришла весна, яркая с проливными дождями, под которыми Я мог часами гулять, взяв тебя за руку и не думая о том, что могу заболеть, а следом – яркое, звенящее, дурманящее своей жарой лето.
И Я совсем не заметил, как все проблемы и шероховатости в группе сошли на нет.
Мне просто хотелось дарить всем и каждому свои улыбки и тихо наслаждаться счастьем.

Конец сентября и золотая осень. В центральных парках сейчас слишком красиво, аж дух захватывает, но утренний холодный воздух уже говорит о том, что тёплых дней вновь лишь ждать и ждать.
К этому концерту, большому, сольному мы готовились последние пару месяцев, даже отменив короткие получасовые выступления в клубах. И так же полным ходом шла подготовка к выпуску двд и нового альбома. Пожалуй, ещё никогда всё не складывалось настолько удачно.

Косей.

Кажется, что мы начали жить с начала. Заново. Просто отмотали ненужное, стерли и забыли.
Сколько раз за эти месяцы я боялся, что одно неосторожное слово, жест или даже просто взгляд может испортить все. Я страшно боялся сорваться на тебя, и всякий раз, когда понимал, что уже на грани – просто запирался в ванной. В той самой ванной, где ты когда-то прятался от меня. Теперь кажется, что это было бесконечно давно и даже не взаправду… Потому что сейчас я лишний раз боялся слишком уж сильно целовать тебя в шею, опасаясь появления засосов, хотя иногда так хотелось их поставить.
Лето. Это было самое лучшее лето в моей жизни, ну, кроме может еще того, нашего первого совместного лета, когда мы ездили к морю чуть ли не каждый день. Отношения «тогда» и «теперь» были очень во многом похожи, с разницей лишь в несколько лет, словно второй медовый месяц какой-то…
И постепенно я привык, я почти приспособился к нормальной жизни. Все реже и реже накатывала злость и агрессия, а когда это все же случалось, уже умел удержать себя в руках. А ты приходил мириться первым. Так трогательно… так… Я просто не мог не улыбнуться тебе в ответ, когда ты обнимал меня без слов, нежно глядя по волосам, что-то тихонько шепча на ухо, касаясь губами мочки.

Осень не застала врасплох, мне кажется, мы вообще не почувствовали ее прихода. Все так же шло время, неторопливо и тихо, все так же шла наша работа – вверх и стихийно. Все так же мы засыпали, обнявшись, и стало казаться, что иначе никогда и не было. Удивительное дело, продолжая работать вместе с Кисарой, я порой вообще забывал, что между нами что-то было. Забывал, что когда-то спал с ним, что был зациклен на нем… Забывал даже о его чудовищном обмане и о том, что он тогда сделал со мной. Все это если не исчезло, то как-то отошло на другой культурный слой. А мы все переселились в новую цивилизацию.
И все же, я не мог не видеть, как грустно, с какими глазами смотрит порой на тебя Зеро. Он не показывал враждебности ко мне теперь, видел, наверное, что мы счастливы с тобой, как никогда. Вернее, как когда-то. А вот еще удивительнее было видеть точно такие же глаза, такое отношение, но Юры — к Кисаре. Я ошибался, полагая, что он со временем избавится от наваждения в лице нашего драммера. Это оказалось пустой затеей, и все так же он тихо обожал его, тихо ходил за ним по пятам, преданно ждал дома, терпеливо сносил все оскорбления, усмешки, измены…
Как-то раз ночью раздался звонок. Я боялся, что он разбудит тебя, поэтому схватил трубку с максимальной скоростью. А на том конце был Юра. Юра, всегда такой спокойный и флегматичный, повторял срывающимся голосом одну-единственную фразу: «Он больше не придет…»
И каких же трудов мне стоило вызнать, что вообще у них там случилось. Впрочем, нетрудно было представить себе эту картину – вернувшийся не вовремя Юра, Киса на диване в полураздетом состоянии, и какой-то мальчик, имени которого, разумеется я не запомнил. И хлопнувшая за Кисарой дверь, ведь он всегда умел превосходно избирать линию защиты, прикрываясь нападением. А Юра, как дурак, разыскивал его потом сутки, плакал, в ногах валялся и упрашивал вернуться.
Это было похоже на… не треугольник даже, а на какую-то более сложную конструкцию, где одни ниточки тянулись от тебя к Зеро, другие от Юры к Кисе, третьи от Кисы ко мне, а четвертые – между нами, Хис. И я верил, я так хотел, чтобы наши с тобой ниточки оказались самыми прочными, потому что у нас получилось, казалось бы, не возможное. Мы обманули судьбу, обманули время.
Если бы я только знал тогда эту старую пословицу «Не дразни богов. Боги ревнивы». А возведя нас обоих в ранг Богов, которым подвластны все человечески коллизии, мы наверное раздразнили кого-то из высших сфер…

* * *

— Хиса, прекрати так нервничать. – Зеро сжимает мои плечи, улыбаясь, а Я продолжаю теребить бантики на платье, посекундно смотря в зеркало, поправляя и так идеальный макияж. – У меня такое чувство, что ты первый раз выходишь на сцену.
Улыбаюсь басисту, погладив его руки кончиками пальцев:
— Можно подумать, ты не нервничаешь.
— Нервничаю, но не на столько же! – Он смеётся, а Я перевожу взгляд на тебя, вновь любуясь твоей улыбкой, и коротко киваю, когда ты одними губами шепчешь мне, что всё будет хорошо.
Даже Юра, всегда флегматично спокойный не находит себе места, слишком уж активно мерея гримёрку шагами.
— Дурдом какой-то! – Кисара резко поднимается со своего места, хватая со стола барабанные палочки. Пожалуй, только он сегодня как-то совсем не в духе.
Выдыхаю, поймав его за руку:
— Киса, не психуй.
— Отстань, а? – Он быстро выходит из гримёрки, оставляя нас четверых в полном замешательстве.

* * *

Я не понимал, почему ты так волнуешься перед этим концертом. Он ведь по всем параметрам обещал быть удачнее предыдущих на порядок. Может, это волнение лидера? Ты же привык, чтобы все было сделано по высшему разряду или максимально близко к этому.
Непонимающе смотрю вылетевшему из гримерки Кисаре, а в почти полной тишине вдруг отчетливо слышится бормотание Юры, точнее – пара ругательств в адрес драммера.
— Схожу за ним… — бросает он, ни к кому не обращаясь, и выходит следом.
В комнате остаемся мы втроем, и признаться, что-то давно я не чувствовал такого огня перекрестных взглядом на себе. Беру тебя за руку, ненавязчиво поправив ленточку на плече, и тоже тяну в коридор, дабы не дразнить Зеро все-таки.
— Пойдем, выйдем?
А в коридоре я просто обнимаю тебя, прижав слегка к себе, стараясь не попадаться никому под ноги. Утыкаешься мне в шею, уже таким родным жестом, а я только голову наклоняю, краем глаза поглядывая в конце коридора, где на корточках сидит Юра. По-видимому, Кису он догнать не успел …
Что нашло на него, черт побери?

* * *

А концерт и правда проходит на ура. Такого Я совсем не мог ожидать. Столько людей, столько улыбок, столько радости и переполняющих эмоций. Публика в этот раз попалась совсем благодарная, и никому из нас не хотелось уходить со сцены, когда время истекло, когда мы уже два раза выходили на бис. Это самое незабываемое ощущение, когда ты понимаешь, что тебя любят и ценят сотни людей в зале.
И наши спонсоры решили всё-таки провести конкурс среди фанатов, главным призом которого было получасовое общение с нами. Я, по правде говоря, был удивлён такому ходу, но, кажется, никто среди нас не был против такого поворота событий.

* * *

После выступления все и вовсе идет как-то совсем смазано, совсем фоном. Начинается все с того, что мы уходили с разных кулис, и пока я шел по коридору, натыкаясь на кронштейны с одеждой и баулы аппаратурой, меня перехватил драммер, почему-то резко уже в отличном настроении.
— Куда разогнался-то? Притормози… — темные глаза его лихорадочно мерцали, мне даже показалось на пару секунд, что он под кайфом.
— Мне Хиса найти надо…
— Быстрый какой! Ты о барышнях, что ли уже забыл?
Ах ты, черт… Эти две девчонки, выигравшие какой-то, не помню какой по счету, конкурс сегодня. Ну, и что же им угодно?
— Всего пара фотографий с вокалистом любимой группы, и все! – подталкивая меня в противоположную от твоих кулис место, Киса смеется, прикусывая уголок губы. Не нравится мне это. Он всегда так смеется, когда делает гадости.
— А… а Юра где? – черт, может, хоть он сможет приструнить этого психа, и я смогу вырваться?
— Не знаю, не важно… О! Вот и наши очаровательные девушки, да-да, очень приятно…
И пока два существа лет пятнадцати-шестнадцати тормошат меня, пища что-то о талантах и поклонниках, Киса поправляет прическу, и быстро удаляется, оставляя меня на растерзание этих стервятников в юбке.
Ну, погоди у меня, Киса-кун… Устрою я тебе турецкую баню за все это.

* * *

…Споласкиваю руки под холодной водой в туалете за кулисами, облегчённо думая о том, что этот день совсем скоро подойдёт к концу, и Я наконец-таки смогу оказаться дома, в твоих объятьях и просто уснуть у тебя на плече. Только вот одно «но» — Я не могу найти тебя по всему концертному залу уже час. Конечно, ты был последним, с кем лично остались общаться две девчушки, выигравшие конкурс, и, вполне возможно, что вы вышли на улицу, но уж слишком как-то долго тебя нет.
Вздрагиваю, когда хлопает дверь, и поднимаю глаза, смотря в зеркало.
— Киса? – Улыбаюсь уголками губ. Драммер уже успел частично переодеться, только вот его взгляд мне совершенно не понравился.
За этот почти год Я уже успел простить его за всё, что случилось, перестав мысленно проклинать, и переборол себя, чтоб не выгнать этого человека к чёртовой матери. Мне даже начало казаться, что постепенно наши отношения, никогда не бывшие близкими и доверчиво-дружелюбными, начали налаживаться.
— Слушай, ты Косея не видел? Я его уже обыскался…
Но вместо ответа Я получаю шоковое состояние, как удар по голове. Кисара вдруг резко прижимает меня к себе так, что мне даже не высвободить руки, и крепко зажимает мой рот рукой, шипя на ухо:
— Тише, Хис, тише. Только без глупостей, ты понял?
Пытаюсь его укусить, хоть как-то высвободиться, но у меня ничего не выходит, и он лишь сильнее прижимает руку к моим губам, буквально волоча в первую попавшуюся кабинку. И вот в этот момент у меня сердце замирает. Он выше и на сильнее, а страх и непонимание того, что происходит ещё больше сковывают меня.
Он рывков толкает меня в кабинку, заходя следом и запирая дверь, а Я чуть ли не падаю на колени от силы толчка.
— Кисара?! Какого чёрта ты творишь!? – Ошашаренно смотрю на него, но получаю звонкую пощёчину, он как котёнка хватает меня за шкирку, развернув лицом к стене и прижимая к ней, вновь зажав рот рукой:
— Будешь кричать – будет хуже, ты меня понял? – шипит мне на ухо, свободной рукой залезая под юбку, нащупывая пальцами застёжку на шортах. Сердце бьётся как сумасшедшее, когда Я окончательно понимаю, что он намерен сделать. Тихонько скулю, дрожа в его руках, не в состоянии даже отпихнуть его.
— А твой Косей сейчас очень не плохо проводит время с теми девочками, поверь мне, и, знаешь, ему нравится. Знаешь, Хис, пришло время расставить все точки над i, тебе так не кажется? – Его голос кажется сейчас мне совершенно чужим и далёким, а он расстёгивает мои шорты, сдёргивая их. – Я давно хотел это сделать и сейчас уже не имеет смысла отсрочить данный момент, не так ли?
Царапаю ногтями стенку, зажмурившись, пытаясь убрать его руку от своих губ, но у меня ничего не выходит, он лишь со всей силы впивается ногтями в мою щёку, смеясь, когда Я начинаю кричать.
– Ты думаешь, что он любит тебя? Но не задумывался ли ты о том, что эта любовь не более чем жалость к такому как ты? Нет? Зря, очень зря. Если бы он действительно любил тебя, он бы не бегал ко мне. И, знаешь, что? Ему нравилось трахаться со мной. И Я не удивлюсь, если совсем скоро всё возобновиться. Только вот ты меня заводишь куда больше… Такая кукольная невинность, такой мальчик, которого невозможно не хотеть…
Я вновь вскрикиваю, когда он резко вводит в меня два пальца и по телу разливается неприятная, обжигающая боль.
– Если бы Косей выполнил своё обещание, ничего бы этого не было! А ведь Я всего лишь хотел посмотреть, как он имеет тебя. И всё. Думаешь, Я извращенец? Ни разу. Просто у всех свои желания. – слышу, как он расстёгивает свои шорты, а его слова молоточками стучат у меня в голове. – Так что можешь во всём винить его. И запомни, Косей бросит тебя при первой возможности, такая тряпка как ты не нужна ему.
Он резко входит в меня, Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам покатились слёзы, и лишь мысленно могу просить его прекратить, просто потому, что он не даёт сказать мне ни слова, просто потому, что у меня ком в горле и даже не вздохнуть.
Он двигается слишком резко, глубоко, а у меня кружится голова, и Я уже совсем ни о чём не могу думать. Не знаю, сколько прошло времени с начала этой своеобразной пытки, и лишь тогда, когда он с силой кусает меня за шею, глухо простонав, а по моим ногам стекает тёплая вязкая жидкость, Я понимаю, что всё закончилось.
Кисара отпускает меня, быстро приводя себя в порядок на столько, на сколько это возможно в такой ситуации, а Я непослушными руками застёгиваю шорты и оседаю на пол, ничего не видя перед глазами от застилающих их слёз, не в состоянии дышать. Меня колотит как в лихорадке и хочется кричать в голос, но ничего не выходит. Из груди рвётся лишь какое-то подобие глухих стонов.
Киса с ухмылкой смотрит на меня, запуская руку мне в волосы и резко дёргая их:
— Приятного вечера, лидер-сан.
Сплюнув мне под ноги, выходит из кабинки, громко хлопнув дверью.

Я слышу, как он выходит из туалета, как затихают его шаги и тишина становится оглушительной. И ещё минут двадцать Я пытаюсь унять дрожь, пытаюсь хоть как-то придти в себя, а грудную клетку как будто стянуло железными путами.
С трудом поднимаюсь, на ватных ногах доходя до умывальника, размазывая по щекам косметику, и просто не могу поверить в то, что произошло.
Кое-как умывшись, Я тихо выхожу на улицу, прямо в концертном костюме ловя такси.
— Куда? – Водитель презрительно оглядывает меня.
— Я заплачу… в два раза… только повозите меня по городу… — Шёпотом отвечаю ему, прислоняясь лбом к холодному стеклу, кусая губы.
И только в машине Я понимаю, что меня совсем сломали, что Я не смогу вернуться. Вернуться назад к тебе, в группу, домой. Я просто не смогу работать ни с кем из вас: ни с тобой, человеком, которого Я до безумия люблю, с Кисарой, которому мне будет даже страшно смотреть в глаза, с Зеро, который преданно любит меня, с Юрой, который преданно любит Кисару – ни с кем.
— Стойте. – Машина тормозит у нашего с тобой дома. Нет, когда-то нашего, теперь твоего. – Подождите, Я быстро.
Выбегаю из машины, так же бегом поднимаясь на нужный этаж, подсознательно радуясь, что все наши личные вещи были отправлены по квартирам сразу после окончания концерта. Как ни странно, но именно ты почему-то настоял на этом.
В спешке скидываю все нужные и ненужные вещи в сумку, оставляя квартиру чуть ли не в перевёрнутом виде, и дрожащим почерком пишу записку, кинув её на столе в кухне. И после этого вылетаю за дверь, даже не удосужившись запереть её.
— Теперь куда? – Водитель угрюмо смотрит на меня, отправляя в рот новую порцию жвачки.
— В аэропорт. – И после этих слов набираю номер родителей.
— Да?
— Мам, ты?
— О, Хису! Как прошёл концерт?
— Мам, потом. Мне надо срочно уехать из страны. Как только вернусь в Японию, Я приеду к тебе. Целую.
— Но… — Не даю ей возможность ответить, скидывая звонок и тут же набирая номер нашего менеджера:
— Микото? Это Хису…
— Я понял. Что-то случилось? Мы тебя уже…
— Помолчи. Я не просто так звоню. – Собираю всю свою волю в кулак и буквально выдыхаю в трубку. – Я ухожу из группы. Это моё окончательное решение и оно не подлежит обсуждению. Через час Я улетаю из страны, завтра утром по факсу Я пришлю все бумаги. Простите меня, но так надо.
— Ты с ума сошёл?! Ты вообще понимаешь, что ты творишь?!
— Понимаю. Но это моё окончательное решение. – Вновь нажимаю на сброс и откидываюсь на спинку сидения.
За окном проноситься ночной Токио, а у меня саднит в груди и вновь хочется плакать. Я не могу думать ни о чём и ни о ком, кроме тебя, Я не знаю, куда Я сейчас денусь и как буду жить без тебя, Сей, но… но Я не могу иначе. Господи, милый, любимый мой, прости меня, ради всего святого, прости…

* * *

…Когда удается, наконец, оторвать от себя девчонок, я, все так же приветливо, как заведенный щебеча какую-то чушь, спиной пячусь к проходу на другой край сцены, понимая отлично, что меня там уже все потеряли, а ты особенно. Что наверняка машины уже разъехались, и будет просто чудесно, если ты, Хису, еще ждешь меня.
Предвкушая, как ты будешь ворчать на то, что я «как обычно» где-то завис после концерта, ускоряю шаг, выходя с другой стороны кулис.
Стоя как идиот посреди пустой сцены, понимаю, что в клубе кроме меня остался еще может, вахтер. Ну и наш менеджер, тоже наверняка костерящий меня на чем свет стоит.
Я убью Кисару, мать его…
Выбегаю обратно в коридор, только с другой стороны, поспешно врываясь в гримерку и быстро, насколько позволяет опыт и руки, снимаю грим и переодеваюсь. Нещадно дергаю расческой волосы, наплевав на все, и спустя минут десять уже почти готов к выходу инкогнито с черного входа в клуб.
И вот тут-то мне почти под ноги попадается Микото. Впрочем, нет, это не Микото. Этого жалкого человека, трясущимися руками пытающегося прикурить черти какую по счету сигарету я точно не знаю.
Час от часу не легче.
— Эй… Ты чего? Где апокалипсис, а я не заметил? – стою над ним, улыбаясь, нетерпеливо глянув на часы, но совесть мне не позволяет бросить его тут в одиночестве.
Мико поднимает голову, и я вижу, что он в состоянии, мягко говоря, шока.
— Что… случилось? Что? – его состояние почти передается мне.
Сажусь рядом с ним на корточки, глядя в глаза, а он так старательно его уводит, что становится жутко.
— Апокалипсис? У-у-у… как ты точно-то Сей-тян.
— Что случилось, ты по-человечески можешь…
— А ничего не случилось. Ни-че-го. И не будет теперь тоже НИ-ЧЕ-ГО, Сей, понимаешь?! Ты понимаешь, мать твою, что все, это конец!? Просто потому что у кого-то психи и еще черти что, остальные должны катиться ко всем…
Он ударяет кулаком в стену, рывком поднимаясь на ноги, глядя невидящим взглядом перед собой. И я совсем уж ничего не понимаю, но где-то в желудке словно начинает с бешенной силой прыгать камень.
— Я домой, — тусклым голосом говорит он, натягивая куртку, — Если пустишь пулю в лоб, постарайся стены не забрызгать, мне завтра еще возни уйма: неустойки выплачивать, на лейбл звонить…
— Ты спятил?!
Микото оборачивается в пол-оборота, и тихо смеется, скаля зубы. Свет отчего-то кажется мне дрожащим, словно вибрирующим.
— Я спятил? Не-е-ет, это дружок твой спятил, Хису… Придурок психованный. Все ребятки, кончилось веселье. Ничего не бывает вечно, наверное.
И в эту минуту у меня словно пол выбивают из-под ног. Почему-то я сразу все-все понимаю.
Не помню только, как добирался до квартиры. Как не разбил машину по дороге… Такое ведь ливень был адский, видимость почти ноль. Несколько шагов по лестнице на нужный этаж, рывком распахнутая, почему-то не запертая дверь. А в нашем доме – Зеро. И Юра. И даже Киса. Басист стоит у окна, вглядываясь в ночь, Юра в сотый раз объясняет что-то по телефону, повторяя какую-то странную, не доходящую до моего пониманию фразу. «Ближайших концертов не будет, у нас непредвиденные, экстренные обстоятельства…». А Кисара курит свои тонкие сигареты с запахом вишни, опираясь о косяк. И почему-то в тусклом свете бра он кажется мне какой-то проституткой у обочины, несмотря на весь его лоск и изящно зажатую в пальцах проклятую сигарету.
— Хис-у… — скорее для самого себя, нежели для кого-то из присутствующих. А Зеро только молча сует мне в руки какую-то бумажку, но прочесть я не могу еще очень долго – буквы расплываются перед глазами, а сердце выбивается из ритма, глухо покалывая.
«Прости. Прощай. Не ищи меня, Я очень тебя прощу. Люблю. Хис».
Прости.
Простить? За что? За что мне прощать тебя, Хису, милый мой?
Прощай.
Почему, почему, почему ты… так… нельзя было… вот так вот, зачем ты, черт побери, зачем?!
Не ищи меня.
Я буду. Я буду искать тебя, даже если мне придется обойти всю землю пешком. И даже тогда не сдамся, просто потому что просто сна не увижу, пока не почувствую твои пальцы в своих.
Люблю.
Зачем это слово? Твоя первая часть не совпадает с последующим. Прощай – это «уходи», а люблю – это «останься». Что же ты сделал, Хис, что ты со мной, с нами сделал?! Что?..
Не сразу понимаю, откуда этот крик. Кто это кричит. И только когда чувствую обжигающие пощечины от рук Зеро, которого самого стрясет, как в лихорадке, только тогда понимаю, что этот крик раненного зверя издал я сам. Кричал так, что почти сразу же и охрип, в бессильной ярости скребя ногтями пол, сдирая до крови руки, и сжимая, сжимая в руках эту несчастную записку, понимая, что мир мой рухнул.
А фоном все так же идет ничего не значащие слова Юры по телефону, и какая-то дьявольская, искажающая губы улыбка Кисары.

• Глава 1.
• Глава 2.
• Глава 3.
• Глава 4.
• Глава 5.
• Глава 6.
• Глава 7.
• Глава 8.
• Глава 9.
• Глава 10.
• Глава 11.

Глава 1.

Хисуи.

Я ненавижу просыпаться на телефонный звонок. Особенно Я ненавижу это делать, когда будильник ещё не прозвонил.
— Я тебя ненавижу. – ворчу в трубку, стараясь нащупать пальцами, не открывая глаз, выключатель ночника у кровати. – Нежно. Ещё со школы. Знаешь, сколько это уже по времени? Срок, вообще-то.
На том конце провода глухо смеются, и Я уже представляю себе, как он кивает трубке.
— А ещё, знаешь, Я терпеть не могу, когда меня будят до будильника… за 23 минуты и сорок… нет, уже тридцать восемь секунд.
Ответом мне служит очередной поток смеха, а Я морщусь, включая свет. Даже сквозь веки он болезненно бьёт по глазам.
Две недели до Рождества.
— Ну так и какого чёрта?
— Хис, люди меняются, а ты остаёшься прежним. – он усмехается, и Я слышу, как щёлкает зажигалка. И за что Небеса наградили меня таким другом, а?
— Боги не подвергаются изменениям. – хмыкаю, ложась на спину и открывая глаза. Низкий потолок, никогда не замечал, что в моей комнате такой низкий потолок.
— И самомнение у тебя осталось тоже.
— Ну, так какого чёрта ты мне звонишь в такую рань?
— Я заранее составляю списки тех, кто будет в это Рождество со мной. Решил узнать у тебя планы.
— И для этого надо было звонить в девять утра?! – сажусь на кровати, и это движение очень не приятно отдаётся в спине. Хорошее напоминание о тебе, не так ли?
— Конечно. – Там нахально улыбаются, а Я крою матом вас обоих, выползая из-под тёплого одеяла и вырубая будильник.
— Я ещё не знаю, что у меня с Рождеством… Концерт пройдёт за день до него, но что потом…
— Отлично! Я внёс тебя в список, Хис. Наконец-то познакомишься с теми, о ком Я тебе так давно говорил.
— Ах, чёрт, Кенжи… Хорошо, вноси. Ближе к делу…
— Ты приедешь в эти выходные? – терпеть не могу, когда он так резко переводит тему.
— Послезавтра? К тебе? Может быть. Всё, мне собираться надо.
На том конце провода бывший одноклассничек, который две недели назад свалился на меня, как снег на голову, недовольно ворчит, но заминает диалог. А Я, бросив трубку на кровать, подхожу к зеркалу, смотря на себя.
Знаешь, за одно могу сказать спасибо, если бы не ты, Я бы и в такую погоду продолжил ходить без шарфа или свитера со стойкой и длинными рукавами. А теперь… это почти как обязательство.

Грязно-белый Токио – не самое приятное зрелище с утра. Особенно когда небо низкое, народу на улицах слишком много, а машина не заводится и приходится добираться на общественном транспорте, чтоб успеть на репетицию. Просто такси сейчас такая же бесполезная вещь, как и автобусный талончик у меня в кармане куртки.
Пока Я добегаю до репетиционной точки, ноги успевают промокнуть до неприятного ощущения кожей. Завтра Я правда одену другую обувь.
Захожу в помещение, попутно снимая шапку, стряхивая снег на пол, и довольно отмечаю, что тут ещё никого. Значит, у меня есть время «обсохнуть», позвонить в клуб и даже просмотреть оставленные письма. А ещё выпить кофе, чтоб проснуться, а то резкая смена температур – усыпляет лучше всякого тёплого молока на ночь.
Снимаю куртку, зябко поведя плечами и натягивая рукава свитера.

Косей.

Небывало яркое, совсем не зимнее утро врывается в поле зрения как-то неожиданно. Кажется – вот только было темно, была ночь. Такая яркая… А теперь я морщусь, перекатившись по постели, закрывая ладонью лицо и проклиная всех на свете за то, что сегодня тащиться на гребаную репетицию. Натягиваю простынь на голову, как маленький ребенок залезая под одеяло, и наивно полагаю, что если не приду, то ничего страшного и не произойдет. В конце концов – так чертовски спать хочется.
— Эй, ты думаешь вставать, нет?
— Нет. — честно, из-под простыни, — Я спать хочу, ты меня ночью умучил, это ты виноват…
— Ну, конечно…
Тихий смех, и вот уже безжалостная рука срывает простынь прочь, и тянет меня за руку.
— Давай, пять минут на все про все, и поехали.
— Да чего ты раскомандовался-то? – плетусь в ванную, по пути прихватив с кресла полотенце, которым кажется только что вытирался он. Такой запах… Эти духи меня дурманят, как наркотик.
— Пойдешь со мной?
— Спать надо было меньше, я уже.
Не слушаю никаких доводов, ради конспирации еще пару мгновений прикидываюсь сонным, пока он не вталкивает меня в ванну, а потом резко тяну к себе, включая разом на полную душ.
Он взвизгивает и правда как котенок, пытается отмахнуться от меня руками, но я все равно затаскиваю его под горячие струи воды.
— Дурак! Сей, лечиться надо! – звонкая пощечина ставит меня на место, и я невольно выпускаю из рук тонкую фигурку, слушая в свой адрес отборную порцию мата.

…Вот в такие минуты я отчего-то всегда вспоминаю о тебе. Вспоминаю твою покорность, какое-то даже отрешенное спокойствие, когда ты позволяешь мне абсолютно все. И знаешь, почему-то наши с тобой отношения идут в таком контрасте с моим отношением к нему, что становится забавно. Кусая тебя я знаю, что никогда не смогу проделать то же самое с ним. Раз за разом прохаживаясь плетью по твоему вытянутому стрункой телу, я знаю, что он бы уже давно шипел и старался отпихнуть меня, не давая себя в обиду. А ты – молчишь. Всегда и все сносишь молча, и это бесит.
Я делаю с тобой то, что никогда бы не осмелился делать с ним. А если бы осмелился, он бы наутро меня прикончил. Странные отношения, я отношусь к тебе так же, как он относится ко мне. С тем же презрением. С той же гримаской на лице. Разница лишь в том, что ты любишь меня, а я его – всего лишь хочу. Каждую ночь в своей постели, но это так редко удается. И волей-неволей приходится заменять его тобой.
А ведь он появился всего-то… не так давно. Наше с тобой знакомство длится значительно дольше, мой милый покорный мальчик.
Кисара сделал меня садистом и подпитал почву для раздвоения личности. Чем сильнее он дразнит меня – тем больше я отрываюсь на тебе. В последний раз, наверное, все же переборщил. Интересно, кровавые полосы на твоей спине уже зажили?

— Сей, ты там утонул?!
Нетерпеливый голос заставляет очнуться и вылезти наконец из душа. А жаль. Вода такая приятная штука…
— Жив я, жив. Еще пару минут дай мне…
— Ненавижу ждать. – и он закуривает в моей комнате, отлично зная, что подобного я не выношу. Вновь странно. Будь на его месте ты – получил бы сейчас пощечину, и еще что-нибудь в придачу. А ему я ничего не смею сказать, только тихо ухожу в спальню, поспешно натягивая майку и джинсы.
Кукловод – моя роль. И я отлично умею управляться с ниточками, кончики пальцев будто созданы для этого. Но вот почему, черт побери, Кисара управляет мной? В то время как ты, мой милый Хис – просто моя очередная любимая марионетка.
— Я готов.
— Ой, да наконец-то… — едва ли не очи к потолку возвел.
И уже в дверях, я отчего-то останавливаюсь, тяну его к себе за плечи, положив руки на талию, и так хочется просто коснуться губ, поцеловать, прижать к себе, лаская губами висок…
— Сей, отстань.
С ловкостью волчка выворачивается из моих рук, не глядя в глаза.
— Потом. Нашел время.
Закрываю дверь на ключ, проворачивая в скважине, и мысленно чертыхаюсь. Пожалуй, Хис, ты мне опять будешь нужен сегодня ночью…

* * *
Зеро приходит первым. Именно в тот момент, когда Я в сотый раз стараюсь дозвониться до администрации клуба, лениво рассуждая, что можно урезать бюджет группы, но нанять какую-нибудь девчушку, которая за гроши согласиться работать секретарём для нас.
— Доброе утро, лидер-сан. – басист улыбается и сияет почти как новый пятак, даже и не скажешь, что сейчас десять утра, а за окном валит снег с такой силой, что не хочется высовывать туда и носа.
— У меня уже почти день… — кладу телефонную трубку, со вздохом смотря на него и обнимая спинку стула. – Но тебе доброго утра. – улыбаюсь, подняв голову, когда он подходит ко мне и, протянув руку, лохматит непослушную чёлку. – Ну, Зе-е-еро… — стараюсь отпихнуть его руки, а он смеётся.
— Вот, держи. – он достаёт из кармана жилетки леденец на палочке и хитро смотрит на меня.
— Ты меня подкупаешь? – щурюсь, стараясь уложить чёлку, но всё же поглядывая на сладость. Вроде бы такие леденцы продаются в каждом магазине и стоят копейки, но Я никогда не могу купить их сам. Для себя. И за меня почти всегда это делает наш басист.
Скоро будет три года, как мы знакомы с Зеро, а Я всё не могу отделаться от чувства, что он слишком открыто относиться ко мне как младшему брату или сестре, которых у него никогда не было. Хотя и понимаю, как-то совсем бессознательно, что его жесты это не слишком похоже на отношения старшего брата к младшему.
— Я? Подкупаю? Хису-кун, откуда такие мысли? – Он продолжает держать ладонь открытой, на которой лежит леденец.
— Ну… кто тебя знает. – Улыбаюсь, протягивая руку к конфете. – А он...
— Ванильный, как ты любишь. – Зеро наблюдает за мной и в тот момент, когда Я забираю конфету, быстро хватает меня за запястье, от чего Я вздрагиваю, закусив губу. Ещё только не хватало, чтоб он увидел, чтоб он узнал, что… что происходит со мной за стенами этого места. Но спохватываюсь Я не так быстро, как следовало бы, и получаю немного растерянный, вопросительный взгляд с его стороны. – Хису?
— Нет, ничего, всё нормально. Я просто не ожидал. – Улыбаюсь, попутно сжимая палочку от леденца и стараясь разжать его пальцы свободной рукой.
— Скажи... у тебя точно всё нормально? – Он пытливо заглядывает мне в глаза, осторожно заставляя привстать. Встаю на стул на колени, выпрямляя спину, чтоб быть максимально одного роста с басистом, и, высвободив руку из его пальцев, кладу ладони Зеро на плечи:
— Всё хорошо. У меня всё лучше всех. – Улыбаюсь, кивая, снимая с леденца обёртку, а сам чувствую, как Зеро невесомо обнимает меня за талию.
В последние месяцы Я стал замечать, что такие ситуации – не редкость, они стали повторяться чуть ли не регулярно, но пока мне везло, очень основательно везло. Ты никогда не видел этого, не видел, как Зеро позволяет себе чуть больше, чем стоило бы «старшему брату» и коллеге по группе.
— Я вынужден тебе поверить. Но если Я узнаю, что ты мне врёшь, тебе не избежать суровой кары. – Он улыбается и слишком резко подается вперёд, что Я буквально за секунду до поцелуя, на который Зеро слишком рассчитывал сейчас, успеваю прижать леденец к губам, и он касается губами его. Но кадр со стороны всё равно достоин Оскара. Особенно в тот момент, когда хлопает входная дверь, а Зеро никак не реагирует на это, впрочем, не давая среагировать и мне.

* * *
Хлопнула входная дверь за моей спиной, это вошел Кисара, тут же недоуменно споткнувшись на месте.
— Чего замер-то?
Конечно, он же ничего не увидел, не успел. Как жаль, черт, что сегодня я влетел в комнату первым. А так бы поди тоже… Меньше знаешь, крепче спишь.
Стараюсь особо не рассматривать, но рассматривается само и сразу все. И твои сияющие глаза, и выражение лица Зеро, по которому можно прочесть построчно все чувства, этот дурацкий чупа-чупс у тебя во рту. Картинка достойна награды, вне всяких сомнений.
— Привет, солнышко. – бесцеремонно выдергиваю тебя из рук Зеро, взлохматив волосы. А так хочется схватить за шею и трясти, трясти, если понадобиться – силой вбить в тебя сознание того, что принадлежишь ты мне. Мне, слышишь, МНЕ!
Ты удивленно приподнимаешь брови, глядя так нежно и наивно, что моя злоба куда-то улетучивается. Но лишь на миг.
Совсем даже не братское в последнее время отношение к тебе нашего басиста поначалу забавляло меня. Я даже подумывал, а не предложить ли ему поразвлечься с тобой втроем, но слишком скоро понял, что за подобное предложение могу и схлопотать. Просто потому что он не тот человек, кому можно это предложить. Вот если бы Кисара… Впрочем, совмещать вас обоих – дело рискованное. Я боюсь сорваться.
Но так или иначе, отпускать тебя от себя я больше не намерен. И все время до начала репетиции заставляю тебя быть рядом со мной, слегка обвив рукой за бедра. На джинсах слишком низкая посадка, а майка коротковата, и поэтому пару раз я случайно касаюсь твоей кожи, чувствуя твою легкую дрожь.
— Как дела, Хис? – шепотом на ухо, отбирая у тебя чупа-чупс и облизывая его, глядя тебе в глаза. На мое счастье Юра сейчас отвлекает внимание Кисары, и тот стоит спиной. Он не может нас видеть. А вот от взгляда Зеро становится, мягко говоря, не по себе. Интересно, а если бы Киса сейчас посмотрел на нас, что бы он сделал? Наверное, как обычно лишь ухмыльнулся бы. Он не собственник, и никогда не стремился держать меня на привязи, прекрасно зная о наших с тобой «отношениях».
Как-то раз он спросил, правда ли, что я бью тебя. Меня прошиб холодный пот от сознания того, что он знает, и главное – откуда он мог это узнать? Я думал, ты сказал ему… и хотелось убить тебя, честно, Хиса, хотелось. Но он рассмеялся и заметил, что я слишком нервный, потому что все заметно и так. Значит, и Зеро в курсе? Если да, то мне непонятно его поведение, раз ты ему так дорог.
А потом Кисара предложил мне одну сделку. Он хотел видеть, как я делаю это с тобой, взамен обещая все на свете. Пока что я еще не решился на подобное, не могу, когда на меня смотрят… Ужасное чувство того, кто я, ЧТО я на самом деле, пугает меня до ужаса. Но когда-нибудь я непременно решусь, Хис. Не сегодня, но когда-нибудь.
Сегодня же тебе придется еще немножко потерпеть, потому что не нравится мне вся эта ситуация с Зеро. Ненавижу, когда кто-то покушается на то, что мое по праву.
— После репетиции ко мне.
Возвращаю тебе конфету, подцепив пальцами за подбородок. Сомнений нет – ты поедешь со мной. Хотя и знаешь, что тебя там ждет.

* * *
Возразить тебе у меня не хватает сил, но, в то же время, где-то внутри неприятно заныл тот комок боли, который всегда оживает в такие моменты.
Знаешь, Сей, мне уже кажется, что от моей любви не осталось почти ничего. Но тогда Я не знаю, зачем каждый раз еду к тебе.
В старшей школе Я и представить себе не мог, к чему выльется всё это. Первый раз ты ударил меня чуть ли не на глазах у всего класса просто потому, что Я не зашёл за тобой утром. Затем – на выпускном, но Я списал всё это на алкоголь, который проносили втихоря с собой в зал. А потом это стало входить у тебя в привычку.
Я никогда не забуду то утро, когда ты всю ночь от души издевался надо мной, а Я лишь скулил в подушку.
Но всё равно, то, что было у меня к тебе, то отношение, те остатки чувств Я продолжаю бережно хранить и, наверно, вера в то, что, когда-нибудь, ты станешь вновь прежним, меня убьёт.

Когда мы все дружно выходим на улицу, уже темно. Всё как обычно, только снег бьёт по глазам своей белизной.
— Хису? – Зеро обнимает меня за плечи со спины, пока Я торопливо застёгивая куртку, наблюдая, как ты с Кисой и Юрой курите в сторонке, о чём-то оживлённо говоря.
Я уже с месяц стараюсь не думать о том, что происходит между тобой и драммером. Я убеждаю себя, что не моего ума это дело, но всё равно мысли, как навязчивые мухи, крутятся где-то рядом. И в такие моменты мне становится очень интересно, а что думает об этом Юра? Человек, который привёл к нам Кисару, человек, у которого с Кисой уже годовой роман. Мне, на правах лидера, положено знать это. И порой мне хочется подойти и крикнуть Юре в лицо: «Эй! А ты в курсе, что наш вокалист трахает твоего ненаглядного Кисару чуть ли не каждую ночь? Не в курсе? Конечно, ты ж не знал, а теперь… Что ты теперь намерен делать, а?», но каждый раз меня удерживает моё желание жить. В противном случае ты просто убьёшь меня.
— А? – Оборачиваюсь через плечо к басисту, чуть ли не сталкиваясь лбом с ним и уже мысленно начинаю продумывать то, каково мне будет завтра утром. Ты не можешь не видеть то, что происходит.
— Ты домой?
— Не… нет. – Запинаюсь, хотя сам не понимаю, почему. С каждым разом мне всё сложнее врать басисту. Врать о том, что всё хорошо.
— К нему? – Зеро кивает головой в сторону тебя и Я поджимаю губы, отвечая кивком.
— Ммм… Сей недалеко живёт, как раз мне по пути. Я не думаю, что вы будете против прогуляться пешком, верно? – Зеро улыбается, а Я уже составляю завещание. – К тому же, нам есть, что обсудить в преддверье концерта.
И, не дав мне сказать и слова, он тащит меня за руку, попутно бросая вашей компании:
— Косей, догоняй, ага?
А Я стараюсь даже не смотреть на тебя. Дело пахнет жареным.

Сегодня Зеро выдаёт верх «понимания» и «идиотизма» — только такие мысли роятся у меня в голове, когда он, по пути до твоего дома, ни с того, ни с сего решает вспомнить детство, и, слепив два снежка, подряд отправляет их в твою сторону. А позже достаётся и мне, только от вас обоих.
— Ребят! Это не честно! – Смеюсь, про себя обновляя надежду, что всё не так плохо. Просто ты не делаешь никаких резких выпадов в сторону Зеро или меня, ты смеёшься и поддерживаешь эту игру, как и мы.
— Честно-честно! – когда вы говорите это в один голос, надежда становится ещё более сильной.
Ахаю, когда Зеро, который на голову выше меня и сильнее раза в два, налетает на меня, окончательно наплевав на твоё присутствие, и валит в ближайший сугроб во дворе, и, смеясь, утыкается мне в шею.
«Если сейчас не будет драки и завтра Я смогу придти на репетицию – Я правда поверю, что Бог есть» — раскидываю руки, смотря в почти чёрное небо и всё равно как-то совсем наивно улыбаюсь. — «Дурак ты, Хис».

* * *
«Ты идиот» — сознание как обычно ласково, ничего не скажешь.
«Я тебя прибью» — а это уже лишнее, ой, как лишнее. Все-таки люди кругом.
«А потом его…» — совсем уж никуда.
И все равно, несмотря на то, что ты давно стал для меня всего лишь игрушкой для удовлетворения, несмотря на то, что я тебя презираю за твою покорность, безволие, когда ты позволяешь мне издеваться над тобой, несмотря на это все… Сейчас когда я вижу, как Зеро обнимает тебя, как он касается губами твоей шеи, твоей кожи – всего того, что было, есть и будет моим – вот тут поднимается злоба. Такой силы, что пугает меня. И я уже совсем не думаю ни о Юре, ни о Кисаре, мне плевать на них. Одно тут ясно – увлекшись драммером, увлекшись чрезмерно шпионскими играми и идеями, как бы скрыть подольше наши с ним далеко даже не дружеские отношения, я стал ослаблять поводок, на котором сидишь ты.
Ненавижу слабых людей. А еще больше ненавижу тех, кто становится тряпкой ради кого-то. Ведь если подумать, предложи мне Кисара то, что обычно я делаю по ночам с тобой – я скорее всего просто послал бы его, как бы мне не хотелось обладать им. Все-таки есть на свете такая штука, как гордость.
…С улыбкой на лице и беспечным смехом наблюдаю, как вы с басистом неловко поднимаетесь на ноги, как он оттряхивает тебя от снега. Как заботливо, черт побери.
— Ладно, нам пора, наверное. До завтра, Зеро.
Кисара, обернувшийся в этот момент, и выдернувший свою руку из руки Юры, посылает мне воздушный поцелуй, чуть приподнимая брови и с едкой ухмылочкой косясь на тебя. Уж я-то понимаю, на что он намекает. Отрицательно мотнув головой, беру тебя за руку, что есть силы сжимая ладонь, впиваясь ногтями. Так, что ты едва не вскрикиваешь, но удерживаешь себя от такого, лишь слегка прикусив губу.
— Идем?
Всаживаю ногти глубже, чувствуя, что соскребаю кожу на костяшках. И смотрю в твои глаза, ожидая реакции.
Ну же, Хис?! Ну не будь ты тряпкой такой, таким безвольным! Тошно от этого. Да, ты знаешь свое место, да, ты моя кукла, но что-то кукла уж больно неживая.
— Пока-пока! – Кисара напоследок машет рукой, садясь в такси следом за Юрой.
А вот Зеро все так же стоит, глядя на нас. Нет, не на нас. На тебя. Ну вот что за игра в гляделки, а? Никогда не понимал такого.

…Тащу тебя за собой, немало не беспокоясь, что ты попросту не поспеваешь, а о такой малости, что тебе больно от того, как я сжимаю твою ладонь, я уже и думать перестал.
Вталкиваю в темную прихожую, резко зажигая свет, сдергивая с тебя куртку вместе с шарфом. Пара коротких мгновений, и – пощечина, наотмашь. Со всей силы, на какую я способен, вкладывая в удар собственную злобу на то, что сегодня не раз промелькнуло перед моими глазами, и все бессилие от утреннего унижения от Кисары.
— Я тебя ненавижу, тварь.
Запустив пальцы в волосы, резко дергаю, не обращая внимания на всхлип.
— Что, больно? Я смотрю, ты это любишь. И специально доводишь меня. Что это были за выходки сегодня с Зеро?
Трясу тебя, не контролируя эмоций, толкая дальше, в комнату. Едва устояв на ногах, ты вытягиваешь руки, но когда меня это останавливало?
— Дешевка. Меня тошнит от тебя!
Очередной удар приходится по другой щеке, на которой тут же вспыхивает алое пятно.

* * *
…Тихонько открываю дверь своим ключом, сперва не понимая, в чем дело, и только потом доходит, что в квартире нет света. Даже в коридоре. Лампочка что ли перегорела? Что ж, даже и лучше. Не придется конспирироваться.
Поставив мой тебе подарок возле вешалки, пытаюсь завесить его собственной курткой, дабы ты случайно не увидел, но в итоге моя мышиная возня заканчивается тем, что с вешалки с оглушительным грохотом падает все, что на ней было прежде.
— Сей? Иди скорее сюда, я уже заждался!
Тихонько чертыхнувшись, накидываю куртку на презент, и иду на твой голос, понимая, почему ты вырубил свет.
На столе и тумбочке стоят большие восковые свечи, целый набор, и кажется, они чем-то пахнут. А комната залита янтарно-коньячным светом, в простенках сгущаются тени, но совсем не страшные. Потому что ты сидишь на полу, по-детски поджав под себя ноги, а вокруг тебя открытые коробки с елочными шариками, колокольчиками, витыми сосульками и еще бог знает, чем. На макушке елки уже красуется звездочка.
— Ну, наконец-то ты пришел… Подарок мне покупал, нэ? – хитро улыбаешься, вертя в пальцах покрытый серебристой пыльцой большой синий шарик.
— Эй, ты же не должен об этом знать? – сажусь рядом с тобой, тут же увлеченно набрасываясь на коробку с игрушками. Ну-ка, что тут у нас есть…
— А я и не знаю, — уголки губ смыкаются наивно и трогательно, чуть приподнимаясь вверх, — Честно, я буду самым удивленным в мире человеком!.. Эту хочу! – не давая мне выбрать игрушку, суешь в руки бренчащие колокольчики, перевязанные алой ленточкой.
Мы наряжаем елку словно дети, радуясь каждой извлеченной из коробки игрушке. Приходится встать, потому что наша ель почти под потолок. Наверное, ты на табуретку залезал, чтобы прицепить на макушку звезду, и точно так же сейчас вновь влезаешь на нее, вешая на славно пахнущие веточки подаваемые мной игрушки. За колокольчиками следуют бусы, золотистый дракон, бессчетное количество шаров и бантов, пока не наступает черед блестящей мишуры и дождика.
— Его надо от макушки вешать, а то некрасиво будет. – встаешь на цыпочки, чуть покачнувшись, держа в вытянутой руке пучок серебристых змеек, пока не теряешь равновесие и не валишься мне в руки, после чего мы оба неловко падаем на ковер, смеясь, как ненормальные.
— Сей, елка… — шепчешь мне в волосы, когда я, отсмеявшись, начинаю ласково целовать тебя в шею.
— Подождет, не убежит.
Мне нравится касаться тебя, просто обнимать. Гладить по позвоночнику снизу вверх и сверху вниз, в одном ритме, а потом тихонько касаться большим и указательным пальцами беззащитной шеи. Ты тут же втягиваешь голову в плечи, ворча, что щекотно, а я все издеваюсь, водя пальцами по ребрам. Хихикаешь, взбрыкивая ногами, и на щеках появляются ямочки. Ради этого я тебя и смешу, ради твоей улыбки с ямочками на щеках, чтобы потом нежно поцеловать одну, затем другую. Столько общих секунд, и каждая – вечность.
— Сей, ну отпусти меня уже. Надо же закончить.
— У-у-у, какой ты нехороший… Может, у меня приступ нежности? – слегка кусаю тебя за мочку уха, дождавшись твоего судорожного вздоха.
— У тебя эти приступы все время, раз по десять на дню! – обвиваешь мою шею руками, мечтательно глядя в потолок, и тут же выворачиваешься из моих рук, как волчок, подскакивая на ноги. – Слушай… Надо вырезать снежинки и за дождик повесить на потолок!
— Господи, Хису… — с неохотой поднимаюсь следом, отлично понимая, что сейчас ты заставишь меня вспомнить уроки поделок в младшей школе, — А может, без них обойдемся? И так же красиво… Смотри, какая у нас елка!
— Я хочу снежинки! – безапелляционно. И мой прекрасный исчезает в дверях смежной комнаты.
Цепляю на елку дождик, стараясь, чтобы он лег ровными дорожками, и отступаю на шаг, любуясь делом рук своих. Все-таки как ты был прав, милый, когда зажег свечи. В их свете наряженная новогодняя елочка кажется еще волшебнее, еще острее чувствуется приближение Рождества. Мне даже слышится в воздухе тихий звон маленьких серебряных колокольчиков…
— Вот! – ты с хитроватой мордочкой бросаешь на пол кипу белой бумаги, щелкая ножницами в руке, — Приступаем!
И еще полтора часа мы, как дети малые, вырезаем ажурные снежинки, кряхтя, привязывая их к нитками дождика. После чего я крепко обнимаю тебя за талию, поднимая к потолку, и ты, угрожающе качаясь, крепишь это все на булавки. Сумасшедший дом, честное слово, одному богу известно, как потом все это безобразие снимать, но знаешь… В эти самые минуты сердце сжимает такая всепоглощающая нежность, и этот вечер не сотрется из моей памяти никогда.

* * *
— Скоро двенадцать. Где мой подарок?
— Вот пробьет двенадцать, и будет. А пока терпи.
Мы сидим на полу, возле елки. Телевизор работает, свечи все еще горят, а перед нами прямо на полу различная вкуснятина, приготовленная тобой. Да-а-а, я-то разве что рождественскую яичницу способен состряпать.
Снежинки слегка оборачиваются вокруг своей оси, свисая с потолка, а на моей голове красуется венок из мишуры, надетый тобой. Как я не упрямился, жалуясь, что эта штука колет уши и вообще голова чешется, ты только приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. А когда ты так делаешь, да еще и склонив голову на бок и улыбаясь лисьей ухмылкой, перечить я тебе не смею. И вот, в итоге сижу в колючем венке из мишуры, с бокалом шампанского в одной руке и пока не зажженной бенгальской палочкой в другой. И безмерно счастлив.
— Хис, знаешь, я тебя…
И в это время часы бьют двенадцать, а я щелкаю зажигалкой, поднося к огоньку твою и мою палочки. И тут же они вспыхивают золотистыми брызгами, совсем чуточку покалывая кожу рук. Смеюсь, помотав палочкой в воздухе, и замечаю, что она оставляет после себя еле уловимые следы, и можно ею «писать». И поэтому вместо того, чтобы закончить свою фразу, просто вывожу перед твоими глазами «люблю».
— И я тебя, мой хороший… — проводишь тыльной стороной руки по моей щеке. Этого достаточно.
Наклоняюсь, целуя тебя в губы, стараясь, чтоб бенгальская палочка не коснулась ворса ковра. Ты отвечаешь так трепетно и нежно, обняв меня одной рукой за шею, что дыхание перехватывает, а сердце, стукнув пару раз, выбивается из привычного ритма.
— С Рождеством… — протягиваю к тебе свой фужер, глядя на тебя сквозь него, сквозь искристое шампанское.
— С Рождеством, Сей… — твои слова тонут в хрустальном звоне бокалов.
А потом, когда погасли бенгальские огни, я как-то сам уже не понимаю, как это выходит, но пробовать шампанское с твоих губ нравится мне куда больше.

* * *
— Се-е-ей! Косей, ну-ка проснись! – ласковая рука щекочет меня за ухом, но я лишь глубже зарываюсь носом в подушку, мыча что-то нечленораздельное.
Как у нас получилось забраться в постель, честно не помню. И в душе как-то стыдно немного перед самим собой, что почти всю Рождественскую ночь мы с тобой бессовестно продрыхли. Вернее, не только дрыхли, конечно… Но вот уже два часа, или около того, как ты тихо-мирно сопел мне в шею, а тут вдруг проснулся и принялся теребить. Боже… Это кара, я знаю, за грехи…
— Сей! – уже требовательно.
— Ну? – высовываю взлохмаченную голову из-под подушки.
— По-да-рок! Где?
Ох ты, черт, я же забыл… Забыл совсем про этого громадного медведя, увиденного мной вчера в магазине игрушек. Вообще-то я хотел купить тебе фарфоровую куклу для коллекции, но когда заметил это гигантское мягкое недоразумение с надписью «Hisu love» на животе, проблема выбора отпала тут же. Если честно, понятия не имею, что значит эта надпись, вернее, возможно ли такое совпадение, или это какой-то брэнд, а я не в курсе – но не купить тебе медведя я просто не смог.
— Там… это… в коридоре возьми… — нарочно делаю вид сонного, мне просто интересна будет твоя реакция на подарок, — А я еще посплю…
— Бака! – куснув меня за ухо, спрыгиваешь с кровати, шлепая босыми ногами по полу в коридор.
Оу, я же не ликвидировал там последствия падения вещей с вешалки… Сейчас мне будет.
— Косей, ты что тут за бардак устроил?! Ужас какой, это как называется, ты…- короткая пауза, кажется, ты заметил. – Ой! Это мне мишка???
— Тебе, тебе, кому ж еще...
Лежу щекой на мягкой подушке, улыбаясь, кутаясь в одеяло, и жду, что вот-вот ты появишься в комнате, в обнимку со своим огромным подарком. И знаешь, я даже не удивлюсь, если на ближайшее время ты затащишь его «спать» в нашу постель. Какой же ты еще ребенок, счастье мое…

— Нам надо поговорить.
Грифель карандаша трескается, и на бумаге остаётся тёмная крошка.
Бледные лучи осеннего солнца пробегают по стеклу окна, почти прощально касаясь предметов в комнате, и прячутся за серой, грязной ватой облаков.
Контраст ярких красок – Токио, светящийся, искрящийся миллионами оттенков на фоне тяжёлого, низкого неба, кажется маленьким, детским, выдуманным.
— О чём?
В помещении застыл горьковатый запах быстро растворимого кофе из автомата в коридоре, и почти тихо.
Везде.
С улицы доносится какой-то неясный рокот, гул пролетающих по дорогам машин, отголоски каких-то разговоров, в них нет слов – есть только звуки; мерно гудит на столе включённый ноут, в сущности, за зря работающий.
— Для разговора появилось слишком много тем. Ты так не считаешь?
В пепельнице на углу стола тлеет сигарета. Она уже третья за последние сорок минут, но её, как и двух других, поджидал с самого начала один и тот же итог: две затяжки и медленная смерть на краю пепельницы. Дым от неё растворяется в кофейном воздухе комнаты, придавая ему нотки какой-то серой кислоты.
— Сегодня дождь будет.
Порыв ветра в стекло, который к вечеру уже который день набирает силу, принося с моря солёный привкус осени и тёмные тучи, каждую ночь плачущие над замерзающим Токио.
Короткий, металлический скрежет ножек стула о гладкий, выдраенный до блеска пол.
Быстро кидаю в сумку пачку сигарет и мобильник, накинув на плечи куртку.
Щелчок ручки входной двери, и я зачем-то замираю на пороге, смотря тебе в спину.
А в студии, на улице начинает темнеть с небывалой скоростью.
— Я тебя буду ждать сегодня. У нас. Ты ведь приедешь?
Шорох джинсовой ткани от шагов по комнате. Резко сжимаешь в кулаке пустой пластиковый стаканчик от кофе, отправляя его одним броском в мусорное ведро у двери. Поднимаю ворот куртки, за чёлкой пряча глаза от твоего взгляда.
— Хорошо.
Такой сухой ответ, официальный, даже без намёка на какие-то эмоции.
Хорошо так хорошо.
Выхожу прочь, не плотно закрывая за собой дверь.

Тёмно.
Квартира выглядит действительно чёрной.
Редкие отблески машинных фар в окна.
Если подойти совсем близко к окну, замереть на какое-то время в ожидании следующего блика света, то можно увидеть, как янтарно-жёлтый свет разбивается на мельчайшие осколки, растекаясь по стеклу, как топлёный воск. Капли, холодные, тяжёлые капли осеннего дождя покрывают паутинкой всё стекло, сливаясь, разбиваясь, искрясь от света как осколки дорогих камней.
Город спит в шуме ветра и беспокойного, сиротливого дождя.
Без двух минут час. Настольные часы приветливо подмигивают зелёным цветом, и почти с усмешкой говорят о бесполезности затеи.
На полу в хаотичном порядке раскиданы бумажные журавлики. Кажется, я перевёл на них все листы с нотными набросками.
Две пустые пивные бутылки под подоконником дополняют картину, так изыскано нарисованную ожиданием.
Ровно час.
В шуме дождя за окном раздаётся визг тормозов, а потом машину заносит куда-то в сторону. Хлопок машинной дверцы и вновь тишина.
Как бы мне хотелось, чтоб это был ты.
Сижу спиной к окну на полу, собрав у ног часть этих безликих журавликов, и в отсветах с улицы рассматриваю свои руки.
А ведь ты не придёшь.
Это не резкое осознание, которое обычно наваливается тяжким грузом, не давая дышать. Это то, что я просто боялся сказать себе.
Ты не придёшь.
Все наши отношения давно перестали связывать тебя и меня в «мы». Когда-то они зарождались дикой, дьявольской пляской за кулисами дешёвых клубов, в грязных гримёрках, переходах метрополитена, на крышах токийских небоскрёбов, где на ладони весь город. Они горели тихим пламенем восковой свечи, урча, как домашняя кошка на коленях. Они стучали бешеным ритмом в висках, опьяняя, кружа голову.
Перегорели.
Дотягиваюсь до сумки, вытряхивая на пол баллончики с краской.
Чёрная, красная, жёлтая. Они, одинаковые, лежат передо мной, подминая под себя крылья бумажных птиц.
Ты не придёшь.
Я передушил себя слезами, успел уже переболеть дрожью в теле, дрожью в сердце, дрожью в душе. Я успел уже сотни раз умереть и родиться вновь, как воскресают фениксы. Мучительные часы в одиночестве, со взглядами в пустой потолок, с танцами рук по холодным простыням. Кульминация эмоций успела пройти несколько дней назад.
Мне не страшно. Теперь мне не страшно, и не больно.
Если только самую малость.
Сжимая в руке баллон с красной краской, встряхнув его несколько раз, и дрожащими буквами вывожу на полу перед собой: «Жить в мире, в котором нет тебя».
И словно кто-то где-то нажал на спусковой крючок. Завёл кто-то где-то не виданный миру механизм.

Oh there's a world without you
I see the light
Living in a world without you
Oh there is hope beside me
I will survive
Living in a world without you

Пол часа до рассвета. Две одинокие капли с шумом разбиваются о скользкий от пролитого ночного дождя подоконник. Ветер стих.
Включаю яркий электрически свет, ложась в центр комнаты, средь журавликов, испачканных жёлтой, чёрной, красной краской. И совсем без эмоций, без чувств. А комната пестрит буквами, словами, фразами.

Жить в мире, в котором нет тебя.

Распахнутая дверь за спиной. Тихая улица, просыпающиеся дома. Редкие машины и не выспавшиеся пешеходы навстречу.
Чистый, звенящий при вдохе воздух. Горечь от последней сигареты на кончике языка. И абсолютная пустота.
Останавливаюсь на мосту над машинной трассой, смотря вниз, сжимая в руке брелок с ключами от больше не нашей квартиры.
Одно резкое, короткое движение, и ключи летят вниз на асфальт, тут же попадая под колёса машины.
Плотно застёгиваю куртку, подняв ворот, и почти бегом с моста.
А сквозь розово-серые тучи на горизонте встаёт бледное, осеннее солнце.

«Can this savior be for real
Or are you just my seventh seal?

No hesitation, no delay
You come on just like special K»
© Placebo – Special K

1.

Я знаю, что ты любишь мятный чай и холодный виски со льдом. При чём чай обязательно должен быть заварной, приготовленный в маленьком, белом, фарфоровом чайничке с такой причудливой росписью витиеватых линий на дутом пузике. А виски только «Cutty Sark» и с тремя кубиками льда.
Я знаю, что тебе часто сняться кошмары, а утром ты обязательно выпиваешь стакан воды до завтрака. При чём ты никогда и никому не рассказываешь о том, что же сниться тебе ночами. А вода обязательно должна быть газированной и ни в коем случае не из холодильника.
Я знаю, что ты много куришь и никогда не задёргиваешь тяжёлые шторы в спальне. При чём куришь так много лишь потому, что тебе нравится сам процесс и танцующий в свете сизый дым, а тёмно-красные шторы служат лишь искусной деталью комнаты, предметом интерьера.
Я знаю, что твоя спальня расположена на восточной стороне квартиры и в твоём мобильнике нет телефонов родителей. Просто ты слишком любишь просыпаться по утрам от янтарных, солнечных лучей, а родители всегда сами звонят тебе, так что не имеет смысла записывать их номера.
Я знаю, что ты терпеть не можешь мягкие игрушки, ковры и пушистые покрывала, а ещё что ты пишешь стихи в тонком блокноте с потрёпанной обложкой. Просто ты считаешь, что вся эта видимая мягкость игрушек и прочих подобных аксессуаров лишь собирает пыль, не принося никакой пользы, и в твоей квартире не найти ни одной такой детали. А стихи ты пишешь редко, может быть, раз в полгода, не показывая их никому, пряча блокнот под ворохом ненужных, старых бумаг ещё из прошлой жизни.
Кажется, я так много знаю о тебе, но я совсем не знаю тебя.
Год. Много это или мало?
Для человека, который выходит из кабинета врача со смертельным приговором и стучащим в висках осознанием, что у него есть 365 дней – это очень маленький срок. Для человека, который служит в армии, 12 месяцев до возвращения домой, когда он сможет увидеть своих родных и близких, друзей и почти стёршуюся из памяти свою комнату – это много.
Для меня «год» – это так много и так мало. Словно я застрял где-то во времени, где-то между солдатом и умирающим, мечась в цепких лапах призраков прошлого, которое когда-то было настоящим.
Всего год я был рядом с тобой; всего лишь год, как тебя не стало в моей жизни. И я не знаю, какое из этих временных ограничений больше перевернуло ход моего средне статистического существования.
Ты появился тихо, без громких слов и резких жестов. Ты появился как-то случайно, неожиданно, но уже через сутки мне начало казаться, что так было всегда. Стал близок на столько, на сколько может быть близок человек человеку. Стал другом. Стал тем, кого я смог полюбить не только сердцем, но душой.
Ты ушёл так же тихо, без ковровых красных дорожек и вспышек камер. Ушёл, как будто и не было тебя никогда. Только смириться с этим я не могу до сих пор. И этот год, прошедший с последней нашей встречи стал для меня бесконечными сутками.
Ты знал обо мне всё, ты успел познать меня всего до каждого вздоха и взмаха ресниц. Но так и не открылся мне, остался неприступной, чужой тенью. Я мог часами рассказывать тебе всё то, что ты хотел знать, и ты отвечал мне. Ты говорил, как же ты не любишь темноту, и как сладок вкус холодного виски на кончике языка. Я говорил тебе о морском бризе и привкусе соли на губах, а ты лишь улыбался, докуривая уже третью сигарету за час.
Изо дня в день, из недели в неделю.
Я до сих пор помню, что ты любишь спать только на левой стороне кровати, и чем пахнет твоя кожа. Я до сих пор помню, что ты не выносишь парки аттракционов и можешь часами говорить по телефону. Я до сих пор помню серебряные, тонкие кольца на изящных пальцах и запах кофе в твоих волосах.
Я до сих пор помню тебя, но совсем тебя не знаю.
Ты всегда был передо мной, как открытая книга. Пожалуй, такое осознание может придти лишь после долгих бессонных ночей: когда сидишь в тусклом свете ночника, прижимая к груди очередную чашку кофе, смотришь в серый потолок какой-то совсем чужой комнаты, а на столе рядом – скомканные пачки из-под сигарет напополам с рваными кусочками воспоминаний. Ты был передо мной как открытая книга, а я видел лишь картинки, иллюстрации к тексту в ней, не замечая букв, слов и предложений. Смотрел, как дурак, на эти цветные зарисовки и не понимал всей сути, всего того, что они моли бы рассказать мне. И поэтому я совершенно не знаю тебя. А ты же в свою очередь пролистал меня от корки до корки, вчитываясь в каждое слово, заучивая наизусть, делая пометки карандашом на потрёпанных полях, что-то выписывая только для себя. А я, дурак, просто не замечал этого.
Двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч шестьдесят минут, пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот секунд мы были рядом. Дышали вместе, одним воздухом на пополам, смотрели на этот мир одними глазами и чувствовали тепло солнца одной на двоих кожей. Всё это безумно короткое и бесконечно долгое время говорить о каждой мелочи, пересказывать друг другу сказки из детства и так и не сказать самого главного…
Я так и не сказал того самого важного, самого ценного, что у меня было, что у меня есть. Все слова перестают иметь цену, значение и вес по сравнению с тем, что до сих пор, спустя долгие двенадцать месяцев я продолжаю бережно носить в сердце.
Порой мне кажется, что я полюбил тебя, как только ты вошёл в студию: высокий, не по погоде легко одетый, с карими, как тогда мне показалось, слишком уставшими глазами. Мне кажется, именно тогда, когда я первый раз ощутил тепло твоей кожи при рукопожатии, почувствовал едва уловимый запах кофе от тёмных волос – я полюбил тебя.
И каждый день я влюблялся в тебя заново: в твою улыбку, в голос, в изящные жесты. Когда ты дурачился, мне хотелось смеяться, когда ты был серьёзен, я заглядывал в твои глаза, стараясь найти в их глубине то, что ты так искусно прячешь от меня.
Лёжа в постели, перед тем, как провалиться в сон после очередного изматывающего дня, я думаю. Думаю о том, что бы я сделал, окажись ты вновь рядом. Не на год, и даже не на месяц – хотя бы сутки, но сутки только на двоих. Я каждый раз представляю себе эту встречу в небольшом уютном кафе в центре шумного Токио или на улице в час, когда люди спешат домой к своим семьям после тяжёлого рабочего дня. Представляю, как возьму тебя за руку, а ты улыбнёшься такой привычной и тёплой улыбкой, протянув: «Юю-ра, а ты всё такой же», а я смущённо отведу взгляд, не разжимая твоих пальцев, и тихо отвечу: «Мне казалось, что я ждал тебя всю жизнь». Ты, конечно, рассмеёшься, переиначив эту фразу по-своему, а я буду наблюдать за тобой, как раньше, почти не заметно, не сталкиваясь взглядами. А потом будет ночь, тихая и по особенному тёплая, и именно тогда, как только ты потушишь в пепельнице последнюю сигарету, я наберу в грудь по больше воздуха, погружаясь в глубину твоих почти чёрных глаз, и выдохну: «Я искал тебя всю жизнь. Я любил тебя всю жизнь».

2.

Я знаю, что ты пьёшь кофе без сахара и молока, и любишь читать до рассвета. Тебе кажется, что любой наполнитель убивает тот самый горьковатый вкус напитка, и кофе от этого теряет свою притягательность, а чтение книг слишком хорошо убивает время.
Я знаю, что ты ненавидишь гулять по городу, и телевизор в твоей спальне всегда включён. Ты слишком привязан к ярким машинам с личными водителями, чтоб лишний раз пройти пешком, а в полной тишине тебе начинает казаться, что ты сходишь с ума.
Я знаю, что у тебя в холодильнике всегда есть несколько банок пива и уже початая бутылка вина, и ты куришь лишь тонкие сигареты. Ты говоришь, что алкоголь придаёт тебе уверенности в будущем дне, а тонкие сигареты не кажутся столь быстрым шагом к раку лёгких.
Я знаю, что ты спишь лишь на шёлковых простынях и у тебя в сумке всегда есть пачка презервативов. Тебе нравится сочетание горячей кожи и холода постельного белья, ведь шёлк не сохраняет тепло, а презервативы лишними никогда не бывают.
Я знаю, что ты выбираешь таблетки по цвету и очень любишь запах свежо напечатанных газет. Просто эффект от «психотропных куколок» один и тот же, поэтому тебе нравится давать каждому дню новый цвет, а запах типографии напоминает тебе о каком-то очень далёком детстве.
Я знаю, что ты выключаешь домашний телефон, когда остаёшься у себя один больше, чем на сутки, и любишь писать смс. А дело лишь в том, что тебе слишком сложно сказать в трубку, что с тобой или что ты думаешь по какому бы то ни было вопросу, поэтому текст на экране телефона тебе куда милее.
Мне кажется, что я знаю о тебе всё, что знаю всего тебя, но каждый раз, при любом удобном случае ты доказываешь мне обратное.
Я частенько рассуждаю, что время нашего знакомства можно сравнить с вечностью. А вечность это много или мало?
Для человека, будь загробная жизнь реальностью, попавшего в Ад за свои согрешения на этом свете, вечность будет неизмерима, для него, ходящего по всем проклятым кругам, она будет мучительной. Для влюблённых, сердца которых звучат в унисон, вечность рядом друг с другом может казаться таким коротким мигом, за который не возможно сказать всего того, что хочется, что есть где-то внутри, не измеряясь сознанием.
Но как же в нашем случае? Я знаю тебя целую вечность и это так много, чтоб полюбить тебя, возненавидеть и полюбить вновь. Я знаю тебя целую вечность, но это так мало, чтоб запомнить вкус твоих губ, отпечатать в памяти как подрагивают твои ресницы во сне. Иногда мне хочется молить всех Богов, чтоб они прекратили эту пытку бесконечной вечности рядом с тобой. Но всё чаще я готов продать душу Дьяволу, лишь бы эта вечность действительно была бесконечной.
И часто сидя за стойкой какого-то очередного бара, слушая твои уже далеко не трезвые речи, я всё равно готов впитывать тебя каждой клеточкой своего тела, хотя и кажется, что больше уже некуда. Когда ты улыбаешься кому-то другому, будь то девчушка за соседнем столиком или молоденький бармен, что делает тебе очередную порцию виски со льдом, мне хочется бить тебя по щекам, увидеть твои слёзы, душить тебя своими же руками, пока из горла не начнут вырываться хриплые стоны, а тонкие пальцы не ослабнут на моих запястьях. Но, представляя себе эти картины, я тут же проклинаю всё своё существо.
Когда ты не в настроении или расстроен чем-то, мне нравится доводить тебя до истерики. Именно тогда в твоих глазах появляются столь желанные мной огоньки. Но тем же вечером, вспоминая, как ты уходил, хлопнув дверью, небрежно накинув на плечи пальто, я злюсь на себя, что вновь довёл тебя до такого.
Ты можешь быть совсем разным: прикинуться белым, пушистым котёнком, урча мне на ухо, сворачиваясь на коленях и дыша на ладонь, или же диким и неукротимым зверем, совладать с которым мне не под силу. И я до сих пор не знаю, каким ты мне нравишься больше.
Мы проводим сотни часов и миллионы ночей рядом друг с другом. Ты говоришь, вытрясая передо мной на стол всю свою душу, а я не могу вытянуть из себя ни слова.
Сидя в автобусе в самом хвосте, когда на улице уже ночь и темнота разрезается лишь фонарями, я продолжаю думать о тебе. И раз за разом представляю, как бы сказал тебе, тихим шёпотом всё то, что чувствую, рассказал бы всё то, о чём думаю, о чём мои сны. И в этот момент мы бы обязательно были на крыше небоскрёба, так близко к не видимым с улиц города звёздам, так близко к бархатному небу. А у нас под ногами расстилался бы лоскутным, цветным одеялом Токио. Ты бы смеялся, обняв меня за шею, а я бы сжимал в одной руке почти пустую бутылку вина, сходя с ума от твоего запаха и тепла. Непременно бы, ты посмотрел в мои глаза и, тихо сказав: «Зеро… мы ведь чёртовы прожигатели жизни!», рассмеялся бы. А я бы вновь целовал тебя в губы, такие желанные и ненавистные в одно и то же время, ощущая кисловатый, терпкий вкус вина после. И крепко обняв бы тебя, выдохнул на ухо: «Пусть так… но ни один в мире прожигатель жизни не сможет полюбить тебя сильнее, чем я».

Эпилог

Кисара сидит на полу перед низким столиком в центре комнаты, на котором покоиться выключенный ноутбук, и смотрит на своё отражение на экране. Рядом с ноутом на гладкой столешнице — две фотографии: прошлое и настоящее. Два таких разных человека, оба узнавших его от корки до корки. Никогда, за всё время их существования в его жизни он не смог утаить ни от кого из «друзей» хотя бы каплю себя, отдавая всё без остатка, при этом не получая ничего взамен. И их знакомство — длинною в одну короткую жизнь.
Прошлое и настоящее.
В настоящем – головная боль по утрам, стальной привкус крови во рту, дрожащие пальцы и мерное гудение двигателя машины где-то под окнами. В прошлом – горечь мятного чая, постоянная слабость от недостатка сна и звонки без ответа.
Кисара смотрит в глаза своему отражению, а по комнате гуляет ветер, врываясь в распахнутое окно, не стесняясь тревожить тяжёлые шторы, и принося с собой запах моря. Он гуляет по комнате, порывисто касаясь тёмных волос, задевая фотокарточки на столе, и приносит откуда-то из глубины квартиры кисловатый запах вина, нарочно играет с пустой пластиковой баночкой в углу комнаты.
Кисара не отводит взгляда от грязно-серой поверхности монитора, и шепчет только лишь для себя, едва шевеля губами: «Есть прошлое. Есть настоящее. Но у меня никогда не было, нет и не будет будущего».
Очередной порыв ветра приносит с улицы громкий звук тормозов и протяжный лай дворовой собаки.

Дисклеймер: все события – вымышленные.
Summary: Мы, как пони, ходящие в зоопарке по кругу. Только так и никак иначе.
POV Hisui
Примечания: Автор хочет высказать своё огромное спасибо Кайске за помощь в создании характера Косея и за развитие идея/сюжета. Слишком сладко и по-женски не правдоподобно.

«... О ком-то забыли, кого-то нашли,
Кого-то мы бросили,
Но я выбираю любовь
В первый день осени…»
© Смысловые галлюцинации – «Первый день осени»

Осень.
Золотая осень.
В такие моменты особенно красиво в пригородах или центральных парках, когда деревья окрашиваются во всевозможные оттенки, когда низкое небо похоже на пушистую вату и хочется касаться его руками, когда холодный ветер и капли дождя по стеклу создают особую атмосферу в момент нахождения в кофейне в центре города, а за окном бегут и бегут люди бесконечным потоком.
Парк Касаи всегда был моим любимым в Токио, и, первое, что я делаю, вернувшись из Берлина, спустя почти год, в Японию – я иду именно в этот парк.
Когда-то давно, кажется, целую вечность назад, мы сбегали сюда с уроков в старшей школе, и шатались по тропинкам до самого позднего вечера, мечтая о будущем. Кто-то из нас мечтал стать влиятельным банкиром, а кого-то прельщала работа в бистро. Сейчас же я потерял связь со всеми. Абсолютно со всеми.
Когда на Токио спускает вечер, парк наполняется огромным количеством народа: тинэйджеры, распивающие дешёвое пиво на поребриках, парочки, целующиеся под цветными листьями клёнов и тополей, молодые музыканты, играющие на центральных аллеях, пожилые люди, размеренно гуляющие от лавочки до лавочки и ведущие разговоры «за жизнь»… А в центре парка, мешаясь с матовым светом жёлто-белых фонарей – колесо обозрения, такое яркое, цветное, с которого самые лучшие виды на Токио.
Только сейчас, теребя в руках красно-жёлтый лист клёна, я понимаю, на сколько же я соскучился по Родине, по этому, всегда шумному и живому, городу. Тут даже воздух другой, более свежий, не смотря ни на что, солёный, с привкусом всевозможных сладких ароматов духов и поздних, осенних цветов, а откуда-то из далека ветер приносит шум прибоя.
Сажусь на свободную лавочку, кладя листок клёна рядом с собой, поднимая ворот пальто и натягивая мягкие вельветовые перчатки, а небо сегодня такое высокое, необычно холодно-синее для осени, и на нём россыпью едва видные звёзды. Передёрнув плечами, включая плеер, который, как назло, как будто зная, выдаёт мне «Juunigatsu no sakura», и меня передёргивает, пропуская вниз по спине мурашки, от твоего голоса…
Закуриваю, и горло тут же дерёт от ментола, а у меня стойкое чувство дежа-вю, не хватает только баночки асахи и… и тебя, вас рядом.
Знаешь, я ведь помню, как ты любил это время года, ты всегда приписывал его к себе, мне частенько казалось, что именно осенью, ранней и тёплой, с прозрачным небом над головой, с запахом мокрых листьев и травы после утреннего дождя, ты оживаешь, изменяешься до неузнаваемости. Когда я же уходил в себя, внутренне умирая вместе с природой, готовя для себя подстилку из сухих листьев, чтоб совсем скоро погрузиться в сон под тяжёлым снеговым покровом, ты, ярким солнечным лучом, разрушал всё это. Я улыбался и привыкал.
Я привык.
Только в какой-то момент тебя рядом не стало. А, ты знаешь, знаешь ведь, как тяжело отучать себя от чего бы то ни было, особенно от такой нежной, любимой привычки.
Под звуки музыки, я ухожу в другой мир, в мир воспоминаний, которые когда-то мы делили на двоих, гордо называя их «нашим настоящим». Сейчас от этого остались лишь пожелтевшие листы и выцветшие фотокарточки в глубинах памяти. Я помню каждый день, проведённый в Токио, проведённый с тобой. Даже такие мелочи, как прогулки ранним утром по дорожкам парка с одним мороженным на двоих остались в памяти, и даже кажется, что я помню твой смех, когда я пытался отобрать у тебя остатки сладкого рожка.

— Какими судьбами в наших краях, Хисуи-кун?

Песня заканчивается, а я слышу твой голос, от чего мне начинает казаться, что происходит что-то не реальное. Убирая с глаз светлую чёлку, чуть хмуря брови, поднимаю глаза, и понимаю, слишком болезненно понимаю, что Токио чертовски крошечный городок.
Ты стоишь напротив меня, смотря сверху вниз, а я чувствую себя маленьким ребёнком с растерянностью в глазах. А внутри, где-то у сердца, разливается тепло, такая же детская радость.

— Сей… Косей… — осекаюсь на полу слове, тут же вынимая наушники, теребя провод.

Удивительно, прошёл год, а робость, которая накатывает на меня горячей волной, когда я вижу тебя, никуда не ушла.
— Я… Я в Токио вернулся. Сегодня. Утром. – Опускаю глаза, отводя тут же их куда-то в сторону, считая, сколько фонарей поместилось на этой аллее.

Я мог ожидать всего, чего угодно, кого угодно. Я был бы готов увидеть Рея, с котором мы не пересекались уже почти пять лет, увидеть Кисару, который дулся на меня год назад, кажется, больше всех. Даже больше тебя. Но вот встретить тут, в этом парке, с которым слишком много общих, наших общих воспоминаний, тебя, Косей, я никак не ожидал.
Кажется, Токио меня встречает более дружелюбно, чем мне казалось сегодня утром, когда я, сойдя с трапа самолёта, на секунду подумал, что попал в чужой, другой мир. Когда меня никто не встречал, и я брёл до своей квартиры, купленной когда-то родителями, один, ёжась от резких порывов ветра и боясь заглянуть в глаза прохожим. Я чувствовал себя чужим.
Впрочем, что говорить? Я и сейчас чувствую себя чужим здесь, особенно когда ты так смотришь на меня, и я не могу понять, чего больше в твоём взгляде: осуждения, непонимания, удивления.
Порыв ветра, оглушающий принесённым шумом прибоя, сдувает со скамью кленовый листок, кружа, играя с ним, поднимая высоко-высоко над землёй, а я слежу за ним, продолжая мучить провод наушников.

— Вернулся в Токио? Ух ты, с чего бы это, мм? В твоей обожаемой Европе денежный кризис?

После твоих таких резких слов про Европу, мне захотелось подняться с места, так же спокойной, без тени того, что происходит внутри, как несколько лет назад, медленно оправить полы пальто и уйти вдоль деревьев куда-то в темноту, только чтоб не видеть тебя, не слышать. Но я не смог. Я слишком долго не видел тебя, я слишком долго не слышал твоего голоса, чтоб вот так просто поддаться внутреннему желанию и сорваться с места.
С трудом нахожу, что ответить тебе, а губы дрожат, я почти ощущаю это, хотя, скорей, просто замечаю по твоему взгляду, по тому, как ты смотришь на меня, садясь рядом.
Зачем всё это, Косей?
А чёлка предательски лезет в глаза, подгоняемая частыми порывами холодного ветра.

— Европа стала мне родной. – Говорю тихо, размерено, изучая квадратики камней под ногами у скамейки. – Я просто соскучился по родным просторам, вот и всё. – Пожимаю плечами, натягивая рукава кофты из-под пальто. Холодно, слишком холодно для Японии в такое время года.

— Как тебе Берлин? Понравилось?

Где-то вдалеке громыхают раскаты грома, верное, одного из последних в этом году. А ветер все не стихает, обдавая нас раз за разом первыми упавшими с неба каплями.

– Знаешь, Берлин – необыкновенный город. Не похожий ни на один другой, там легко дышится. – Усмехаюсь уголками губ, вновь закуривая, вновь раздирая горло ментолом, и едва заметно вздрагиваю от раскатов грома где-то за горизонтом. Только вот дождя, грозы мне сегодня и не хватало. – Съезди туда когда-нибудь, мне кажется, тебе понравится там. Если, конечно, твои вкусы за этот год не поменялись. – Поднимаю глаза к небу, которое постепенно начинает менять цвет с приторно-синего на чёрный, чистый чёрный.

— Кажется, ливень будет... Тебе есть, где ночевать, или на квартиру, купленную предками ты не вернулся?

Интересно, Косей, а если я сейчас скажу тебе, что «нет», что мне действительно некуда пойти в этом городе? Что тогда? Скорей всего, ты просто рассмеёшься, похлопав меня по плечу и совершенно не искренне пожелаешь удачи в поисках ночлега, конечно же приправив фразу каким-нибудь язвительным тоном или, чего хуже, словами про «мою способность»…

— Не беспокойся, ночевать мне есть где. – Поворачиваюсь к тебе, улыбнувшись, тут же отводя взгляд чуть в сторону.

Странно. Кажется ведь, старые друзья, давние знакомые, бывшие одноклассники, одногруппники… любовники… а такая холодная встреча, такое расстояние на вытянутую руку друг от друга. Как чужие. Хотел бы я знать, Сей-кун, что ты чувствуешь, что ты думаешь сейчас. Только мне одному колет в груди при мыслях о том, что было и что могло бы быть потом, если бы не… Впрочем, это только мысли, не удачный сценарий для дешёвого фильма и не более того

— Хорошо, что есть. А то даже не представляю, где б ты ночевал, милый.

И тут я вздрагиваю, когда ты берёшь моё лицо за подбородок, совсем как обычно, в своей обычной манере. И смотришь на меня, просто смотришь, пока я первым не отвожу взгляд, пока я первым не выдерживаю. А слова, брошенные мне в лицо как пригоршня монет под ноги нищему на углу старых улочек Берлина, ранят, больно, иголками по ногти.

— За год изменились не только мои вкусы. Изменилось все, неужели ты этого не понимаешь? Так, к примеру?

Сжимаешь пальцы сильнее, и мы оба отмечаем, каждый про себя, как на нас оборачиваются прохожие в парке. Только вот ты в своей манере, в тёмных глазах читается всё, как на ладони, что тебе плевать, что волнует тебя сейчас только то, что происходит на расстоянии вытянутой руки, не больше и не меньше.
И в тот момент, когда я набираю полную грудь воздуха, чтоб ответить тебе, ты продолжаешь этот монолог, который совершенно никому не нужен.

— Ты удивлен, наверное, тем, как я встречаю тебя, да? Но ты не понимаешь, что собственными руками все изничтожил. Не жалко было, а? А мне – очень. И теперь ты думаешь, стоит тебе приехать – и все будет, как было?

Отпускаешь меня, чуть оттолкнув, слишком резко, и я тихо ахаю, на секунду зажмурившись, и чувствуя, что ты ещё не закончил высказывать мне «всё».
Снующий туда-сюда народ постепенно начинает раздражать. Но что с того, что двое бывших друзей, двое людей, еще год назад жизни друг без друга не представляющие, сейчас решили тут выяснить отношения?

— Может, куда-нибудь пойдем? Не очень-то удобно говорить, сам видишь.

Ты поднимаешься с лавки, запуская руки в карманы, и смотришь на меня, пристально, выжидающе, а я сижу и боюсь даже вдох сделать. Столько чувств, эмоций внутри, что хочется пустить пулю себе в висок, только чтоб это закончилось здесь и сейчас. Протягиваешь руку, а мне хочется вжаться в железную спинку скамейки, закрыв лицо руками. Я ничуть не изменился, ты заметил? Я так и не смог быть сильным рядом с тобой.

— Пошли, я сказал... Раз уж встретились. Другой возможности может уже и не представится.

И эти твои финальные слова действуют на меня как холодный душ.
Дьявол! Я не узнаю, просто не узнаю тебя. Какого чёрта ты ведёшь себя так, будто я нарочно сидел и ждал тебя на этой несчастной скамейке? Как будто я вернулся в Токио из-за тебя? Как будто я до сих пор тебя…
Мотнув головой, убирая чёлку, чувствуя, как больно защипало в глазах.
Ты ничего не знаешь. Ты и представления не имеешь, в какой истерике я собирал вещи, как я глотал успокоительное, перед тем, как подписать все нужные бумаги и с холодным взглядом вручить их нашему менеджеру, как я рвал наши фотографии, сжигая их на песке у воды и прокусывал губы до крови, чтоб не кричать в голос, как я смотрел на Токио с высоты птичьего полёта, а по щекам текли слёзы, я плакал, как девчонка, девчонка, девчонка… А потом писал письма, на английском, на моём ломаном английском по интернету, но никогда не хватало воли отправить их тебе.
Сволочь. Дрянь.
Я лю… любил тебя на столько сильно, на сколько вообще способно человеческое сердце, я готов был все звёзды к твоим ногам сложить, а ты… ты… а потом ты, чёрт возьми, ты сам сломал всё!
Кисара. Лучший друг. Друг, который больше всего обижался на меня за уход из группы.
Вы оба.
Я так и не знаю, видели ли вы меня, рассказал ли вам потом Зеро, как приводил меня в чувство на пороге своей квартиры в три часа ночи ударами по щекам, только чтоб я не задыхался от слёз.
Почему, Сей, почему? Чем он привлёк тебя? Чем я был хуже него!?
Медленно поднимаюсь со скамейки, запуская руки в карманы пальто, отбросив окурок в урну.

— Нам не о чем говорить, Косей. Кажется, мы всё уже сказали друг другу ещё год назад, или я оказался не прав? – Голос едва дрожит, но этого хватает, чтоб вновь почувствовать волну робости, когда я перевожу взгляд на твои глаза. – И, пожалуйста, не говори так со мной больше. И… Не трогай. – Провожу кончиками пальцев по своему подбородку, по коже, до которой ещё несколько минут назад ты дотрагивался пальцами.

— Да-да, разумеется. Нам ведь уже и трогать вас запрещено, правда?

Молчу, сверля взглядом камни под ногами.
Разрушить все, что было в одночасье – так легко. А вот построить заново...

— Раз не о чем говорить, тогда конечно. Я вообще больше ни о чем разговаривать с тобой не стану.

Говоришь надменно, чуть вздёрнув голову, и в голосе читаются нотки твоей «правоты». А я как дурак стою перед тобой и рассуждаю сам с собой, что, может быть, и правда прав – ты, а не я. Что, может быть, это было наивно и глупо вот так сбегать в Германию, скрываться от тебя, не желая выяснять что и к чему, не желая слышать твои объяснения того, что я увидел тогда и переживать, уничтожать себя болью за двоих. Но за двоих ли?

— Иди.

Поводишь подбородком в сторону, а у меня внутри всё дрожит, и сердце, бешенной птицей стучит в грудной клетке.

— Иди, я тебя не держу... Только знаешь, Хис, я не виделся с ним после того случая. Никогда. Да, Зеро мне все рассказал позже, но дозваниваться до тебя было бесполезно. Как и всегда, только твердо стоять на своем, да, Хисуи-тян?

Поворачиваешься на каблуках, и быстро идёшь по тропинке.
Значит… Значит, всё намного проще, чем я мог подумать, представить, допустить. Ты знаешь, всё-всё знаешь. И от этого очень больно дышать, от этого очень больно колит сердце. Я старался вычеркнуть тебя из моей жизни, из моей памяти, мыслей, желаний, снов. Но у меня ничего не получилось.
Ведь знал, знал же, что глупая затея – ехать в Токио, пускай и не на долго, пускай не на всегда, но всё равно глупая.
Глубоко вдыхаю холодный воздух, поджав губы, до боли сжимая кулаки, даже сквозь ткань перчаток чувствуя ногти.
Но всё это уже не имеет никакого значения. Дважды в одну воду не зайти, ничего не исправить.
Мне хочется кричать в темноту, что мне плевать, сколько раз с Кисой вы виделись, сколько раз вы целовались за моей спиной, хочется кричать, что всё это не имеет никакого значения, как и то, когда ты узнал обо всём…
Значение не имеет ничего, что было «до», нет у нас таких сил, Сей-кун, чтоб переписать историю с начала.
Смотрю тебе в спину ещё пару секунд, зная, как блестят сейчас мои глаза от подступивших слёз, и медленно разворачиваюсь, одевая наушники, смотря себе под ноги.

— Прощай. – Тихо-тихо, самому себе.

Но сколько раз я повторял себе это слово, адресованное тебе? Кажется, миллион с хвостиком, но оно не сыграло своей роли.
Медленно иду по аллее в противоположную сторону от тебя, стараясь даже не думать, силясь представить, что встреча была лишь сном.
Знаешь, а мы сейчас, пожалуй, очень похожи на героев какой-нибудь голливудской мелодрамы, не хватает только скрипичной мелодии на фоне и размытости кадра, в который, по счастливой случайности, попали обычные прохожие.
А в парке почти уже стемнело, зажглись фонари.
Всё так нелепо вновь получается. Мы, как пони, ходящие в зоопарке по кругу. Только так и никак иначе.
Я не знаю, на сколько я отдалился с места нашей встречи, я уже просто ничего не знаю. Это так глупо заблудиться в лабиринте собственных, казалось бы, мёртвых чувств.
И я не сразу понимаю, что происходит, когда ты догоняешь меня, дёргаешь на себя с такой силой, что я буквально падаю в твои руки. А ты – обнимаешь меня, так же, как и много лет назад, пряча лицо у меня на шее.

— Уходишь, опять... Опять уходишь, Хис... Ну, вот что ты творишь, а? Что делаешь... Что делаешь?! – берёшь моё лицо в ладони, отводя обеими руками челку, быстро целуя в лоб. – Я люблю тебя, глупый ты... Тебя, только тебя... И никогда не переставал любить, слышишь? Ты слышишь?.. – и новый град поцелуев в щеки, в губы, в закрытые глаза, а мне теперь уже становится по-настоящему все равно, что кто-то может увидеть. Да и кто увидит два силуэта, утонувшие в сумраке, так далеко от ближайшего фонаря? — Прости... – выдыхаешь мне на ухо и обнимаешь крепче, словно стремясь защитить и никогда больше никуда не отпускать. – Прости меня, знаешь... Это ведь просто пьяная глупость была, и не более... Не более... Только ты мне нужен, только ты один и больше никто. Я пытался тебя забыть... Не смог...

Меня трясёт, такая знакомая электрическая дрожь до кончиков пальцев. Ты слишком близко, ты слишком ощутимо рядом.
И я не понимаю, почему не отталкиваю тебя, почему позволяю себе почувствовать твои поцелуи, казалось бы, давно забытые, не понимаю, зачем слушаю весь этот бред, всю эту нелепицу, чепуху, которую ты с жаром выдыхаешь мне на ухо. Не понимаю… Не понимаю потому, что давно, год – ведь это срок, верно?, выстроил вокруг себя стену, только чтоб не смогло ничего пробиться сквозь неё со стороны тебя. Не понимаю и очень сильно, болезненно стараюсь не слушать, что шепчет сердце, резко участившее свой ритм.
Господи, Сей, милый, самый дорогой человечек на земле, если бы ты только знал, как я хочу верить твоим словам, как я хочу, чтоб всё было как раньше… Но слишком страшно, слишком, что будешь обманут не один раз. Ведь если оступаешься однажды, оступка будет и потом, раз – два — три – не важно, число не имеет значения. А я просто не переживу второй раз.

— Косей… — Чуть откидываюсь назад в твоих руках, осторожно уворачиваясь от твоих губ и опускаю голову, чувствуя, как ты ослабляешь объятья. На секунду сжимаю ворот твоей куртки, а затем медленно, осторожно, глажу ладонями тебя по груди, смотря в землю. – Не надо, я прошу тебя, не надо всех этих слов. Хорошо? Пожалей меня, нас пожалей. – А голос всё тише. – Я простил тебя, правда, давно простил, ещё тогда, в самолёте. Я простил и… и я отпустил же тебя. Ты же знаешь это. Правда ведь знаешь? – Заглядываю тебе в глаза, наклонив голову в бок, через силу улыбнувшись уголками губ, гладя пальцами твою щёку. – Я… Я не знаю, смогу ли вновь, потом, когда-нибудь потом, повторить эти слова: но я люблю тебя. Любил и люблю. – Улыбаюсь, понимая, что дышать стало легче, а в уголках глаз дрожат слёзы. – Я дышать без тебя могу с трудом, и в жизни есть только одна настоящая любовь, а моя помножена на любовь первую, самую яркую, самую запоминающуюся. – Коротко вздыхаю, быстро облизав губ, ёжась на ветру. – Но я боюсь боли. Я не хочу больше боли, понимаешь? И ты не хочешь, я знаю это. – Запускаю пальцы в твои волосы, на секунду закрыв глаза, судорожно ловя губами воздух. – Не возможно начать сначала всё… — Утыкаюсь тебе в шею, глубоко дыша и часто моргая, силясь не допустить вновь свою слабость слишком близко, хоть и понимаю, что это равносильно чуду. – В жизни всё происходит во время… Только, знаешь, я не понимаю, зачем жизнь нас вновь свела? Так близко и так неожиданно… — Горестно усмехаюсь, отстраняясь от тебя, и смотря в небо.

— Хис, ну что ты такое говоришь?.. Мы же знакомы не первый день, столько всего было... Ты же… Ты же самый близкий мне человек, ты же мой друг, ты мне ближе, чем брат, ты... Ты все для меня. Когда ты исчез, я готов был волком выть от отчаяния, я даже и представить не мог, что ты так поступишь, а потом Зеро рассказал... Он все-все рассказал мне, милый.
Чуть отпускаешь меня, все еще держа руки сомкнутыми за моей спиной, словно боясь, что Я вырвусь и убегу.

— Я так злился на тебя первое время, пока не знал... Я... я думал, ты нашел кого-то... Уехал вслед за ним. Я даже представить себе не мог, что предложение Кисары выльется в такое... Ты пойми, я никогда больше не сделаю тебе больно... Я клянусь. И знаешь, ты не прав – можно начать все заново, в нашем случае можно. Ты ведь сам сказал, что любишь меня? Любишь?.. Все еще?

Заглядываешь в мои глаза, и я понимаю, что попал, крепко влип в очередной раз. Проводишь тыльной стороной ладони по моей щеке, и я чувствую твоё тепло, такое родное, такое долгожданное и ни кем не заменимое; кутаешь меня в шарф, улыбаясь одними глазами, так нежно, что последние преграды начинают рушиться без моего на то согласия.
Начинается уже самый настоящий ливень. Тянешь меня за собой, и мы оказываемся под раскидистым кленом. Крепко прижимаешь меня к себе, закрывая от дождя, от ветра, и, склонив голову, шепчешь в мои влажные волосы, вороша их губами.

— Если ты вернулся, если мы встретились сегодня – значит было суждено. Я больше не хочу терять тебя, я без тебя не проживу, Хис, понимаешь? Просто не проживу... Это не жизнь… Хис... давай попробуем, а?

Полыхает гроза, коротко освещая холодным светом парк. Так быстро стемнело, такой холодный вечер. И такой теплый, такой свой – ты.
Ты сказал это.
Сказал то, чего я боялся больше всего на свете, то, что я ждал больше всего на свете.
Прижимаюсь спиной к стволу дерева, откинув голову назад, закрыв глаза, чувствуя, как холодные капли попадают на разгорячённые щёки, стека вниз по шее попадают за ворот пальто, и такой сильный ветер, а я сжимаю пальцами рукава твоей куртки, и мне кажется, что ничего не изменилось, что не было этого года, что не было Берлина, не было тех дней.
Смотрю на тебя, поджав губы, не в силах ответить на твой вопрос, просто не находя слов.
От резкого раската грома, вздрагиваю, мотнув головой.

— Дождь теперь зарядит на всю ночь… Надо как-то выбираться отсюда. А я, как на зло, не взял зонт, в Берлине, знаешь, осень почти всегда предательски сухая… — На секунду утыкаясь тебе в шею, и оставляя на коже короткий, робкий поцелуй. – Хотя, полагаю, что зонтик при таком ветре мало бы спас нас. – Улыбаюсь уголками губ, смотря на тебя, как будто действительно прошла целая вечность с момента нашей последней встречи.

Мне страшно представить, что будет дальше, чем обернётся для меня, для нас обоих эта случайная казалось бы встреча. Я не хочу строить никаких предположений, загадывать наперёд.
Запускаю пальцы в твои волосы, мягко, осторожно целуя в губы, буквально пару секунд, и отстраняясь, смотря тебе в глаза:

— Ну, так мы идём? – Улыбаюсь уголками губ. – А то ты совсем продрогнешь… Что я буду делать с тобой больным, а, кои?

Смеёшься, целуя меня в губы с присущей только тебе такой нежностью, и я чувствую, как за спиной вновь раскрываются крылья.
Это будет только наша осень, верно, Сей-кун?