Это невыносимо. Это больно – знать, но ничего не делать. Это просто – набирать номер телефона и слушать тишину.
Это унижение, но иначе Лэй не мог. Он вообще никак не мог, и ему оставалось только курить. Курить и набирать номер телефона. Снова и снова.
Басист неловко опустился в кресло, потянулся, выдохнул и негнущимися пальцами набрал номер.
— Алло?
Тишина. Глубокая, как ночь за окном. Ночи созданы для любви и разговоров, а он молчит и курит.
— Я знаю, ты меня слушаешь. Возьми трубку.
Невозможно.
Интересно, о чем думает Шиге, слушая его голос. Или не слушая.
— Ответь, я прошу тебя, ответь…
Молчание.
Лэй раздраженно нажал «отбой» и достал новую сигарету.
Он не знал, что делать.
Шиге не пускал его обратно, затворив двери в собственную жизнь. Все, что делал Лэй, растворялось в спокойных темных глазах гитариста. Они убивали, как кинжал.
Звонок.
— Да? – надежда, глупая надежда в голосе.
— Я прошу прощения, для вас посылка, – это консьерж. Нужно впустить его.
Мужчина встал, покачнулся – он давно не мог есть, желудок сводило от страха, и подошел к двери. Он знал, что выглядит далеко не лучшим образом – потекшая косметика, всклоченные волосы, шелковый мятый халат на голое тело. И кулон в виде ящерицы, тот, что подарил ему Шиге на первом свидании.
Он не умывался с позапрошлого вечера, ничего не ел и почти не спал.
— Вот, я прошу прощения…
Отмахнувшись от таких ненужных сейчас извинений, Лэй захлопнул дверь, и взглянул плоскую коробку, которую ему вручил консьерж. Открыл и не сдержал короткого неопределенного звука, сорвавшегося с губ: на бархате притаился небольшой обоюдоострый кинжал с чеканкой на рукоятке.
Сувенир из Венеции, который он зачем-то подарил Шиге.
«Вскрыть вены тупым ножом. Милый, это так поэтично…»
Но вышло жалко и ненатурально.
Лэй снова набрал номер, но в ответ из трубки полилась все та же тишина.
— Поговори со мной.
Бесполезно. Лэй не знал, насколько его хватит. Скорее всего, надолго. Но тогда он окончательно потеряет человеческий облик. И разум.
За окном было темно.
Кто-то радовался, смеялся, жил, любил, а у Лэя осталась только одна сигарета в пачке. Впрочем, были и другие. В комнате было накурено, душно, и сладко. Болела голова. Скоро ему показалось, что он сходит с ума, растворяется в этом дыме. Захотелось почувствовать себя живым. Хотя бы на мгновение.
Сигарета злобно зашипела, впиваясь в ладонь, и тут же потухла. Боль острым шипом вонзилась в мозг, разожгла костер в пояснице и потухла. Остался красный пульсирующий след и дикое желание позвонить еще раз. Последний.
Басист, шаркая, пошел в ванну, на ходу роняя халат с плеч. Ничего. Тело еще помнит настойчивые ласки Шиге, его язык, поцелуи, засосы на коже. Шиге любил оставлять такие следы – как метки принадлежности, и бедра Лэя всегда были покрыты бурыми синяками.
Еще Шиге кусался. Он не мог делать минет, не укусив, смешивая в равных порциях удовольствие и боль. Да и секс – хождение по лезвию ножа, грозящее неизбежным падением в пропасть. Зубы и пальцы любовника оставляли вполне ощутимые следы на теле, а задница всегда горела, но…
Лэй включил ледяную воду и осел на пол душевой кабинки, как сломанная кукла.
Капли стекали по спине, было холодно, очень холодно и душно.
И еще очень страшно, потому что выход из этой леденящей тоски существовал только в дымную безысходность.
Лэй попытался встать, поскользнулся, ухватился руками за стенки, подумав, что вывихнул сустав.
Он вышел из душа и, не вытираясь, побрел в комнату, оставляя за собой мокрые пятна на полу. Снял трубку с базы и трясущимися руками набрал знакомые цифры.
— Алло.
Тишина. По щекам текли злые слезы. Лэй потянулся за последней сигаретой в пачке…