Хризантемы.
С них все начиналось...

[I can remember a place I used to go
Chrysanthemums of white, they seemed so beautiful]

Воспоминания...

...Старый парк.
Давно сюда не приходил...
Просто не было времени...
А вот выдался долгожданный выходной — и вот я здесь, среди вековых магнолий. Сиреневая вечерняя дымка.
Уютные тропинки.
Кованные лавочки.
Шепот деревьев...
Навевает какую-то ностальгию... И желание подумать о чем-то вековом и незыблемом.
Я всегда приходил сюда, когда мне было одиноко. А меня здесь всегда ждали мои мысли, за которыми не угнаться в повседневной карусели. С ними мне ставало не так холодно и пусто...
Тут рождались некоторые шедевры...
Тут никогда нет много людей... Отчего парк иногда кажется пустынным.
А мне только того и надо...
Не боятся, не скрываться.
А просто быть собой.

[Don't want to forget to myself
I want to be as I am]

...И вот я рассеяно сажусь на лавочку.
Весь в раздумьях... творческий полет мысли...
...И только через несколько минут замечаю, что рядом со мной лежит букет хризантем.
Белые хризантемы... Как же они прекрасны...
Первозданная чистота...
Только чьи они?.. Ведь вокруг никого...
Внимательно оглядываю букет и вижу маленькую карточку. Воровато оглядываюсь, и открываю ее...
Слова убивают.
...На маленьком белом листочке картона всего два слова:

[Для тебя]

— Для меня? — спрашиваю пустоту.
Понимаю, что бессмысленно... Но все-таки никто не отвечает...
Внезапным порывом я зарываюсь лицом в хризантемы...
...Осень, опавшие листья, промозглый дождь, серые тучи, холодный ветер...
И все это великолепие в одном только запахе.
Завораживает... обволакивает...
Не хочется отрываться...
...Но вдруг я чувствую, что лавочка едва заметно подрагивает, а к чудесному запаху примешивается другой, не менее приятный... сигаретный дым... ментоловый...мммм... обожаю...
...Я поднимаю голову и вижу рядом с собой незнакомого парня.
...Каштановые волосы, строгий белый костюм, пухлые губы, черные бусины зрачков...
А в них...
Такого я не видел никогда...
Отчаянье, боль, нечеловеческая грусть...

[I cannot stay here, I cannot leave
Just like all I loved, I'm make believe
Imagined heart, I disappear
Seems... no one will appear here and make me real]

...Они затягивают в черноту, и своей пустотой заставляют отдать душу...
Я не вижу его слез, но глаза не врут...
...Глаза — зеркало души...
У него она разбита... А в глазах отражаются осколки...
...И я понимаю...
Белые хризантемы...
Его кто-то покинул... навсегда.
...Без слов я отдаю букет, и, не оглядываясь, ухожу прочь.
Зачем я взял этот букет? Зачем посмотрел в его глаза?.. Не забуду ведь вовек...
...Не успеваю я отойти и на сто шагов, как мои плечи обвивают сильные, но удивительно нежные руки.
Силюсь обернутся... Но он не отпускает.
Кожей шеи чувствую горячее дыхание...
...Сердце пропускает удар...
И тихий шепот в самое ухо:
— Не уходи... Побудь со мной...
...От его голоса мурашками покрывается кожа...
...Он лишает меня воли... Тело становится словно ватное, ноги подкашиваются...
Судорожно собираюсь с силами...
Наконец мне удается обернуться...
Опять это лицо, опять эти глаза... я не выдерживаю...
Но теперь в них осталась лишь тоска и безумная надежда...
— Что... — хочу сказать я, но он запечатывает мои губы поцелуем.
...Нежным, тихим, безумно легким, как крыло бабочки...
Этими легкими касаниями он, казалось, передавал мне всю боль, все отчаянье... я не знаю, что у него стряслось... но объяснения будут сейчас лишними...

[I can remember... dreamt them so vividly
Soft creatures draped in white, light kisses gracing me]

...И этот поцелуй станет прочерченной линией между нами — или разделяющей, или соединяющей...
Все будет зависеть от того, что я скажу ему...
Как я отреагирую...
...Когда он оторвался от моих губ, слов на них не осталось.
Мой Разум уступил место Телу, Фантазии и Желанию.
Теперь для меня не существовало ничего, кроме него...
— Таканори... — прошептал я свое имя.
Чудно, познакомится после поцелуя...
— Хаято, — ответил он.
...И больше мы не произнесли ни слова...
...Пока мы дошли до его квартиры, искра моего желания успела разгореться в разрушительный огонь... Он даже дверь не успел закрыть, когда я уже припер его к стене и стал срывать одежду...
Сам не ожидал от себя такого... безумия.
А он даже не сопротивлялся...
Покрывая поцелуями мою оголившуюся шею, заставляя хрипеть и стонать, он довел меня до спальни...
Спальня... кровать... зачем кровать?
Я повалил его на пол.
Я хочу тебя здесь и сейчас... у меня нет больше сил...
Словно прочитав мои мысли, он процедил:
— Ну что же ты?.. Ну что же ты медлишь?
Не медлить?

[Do you remember the first time?
Time stopped then sped so fast.
In just three minutes you were mine.
Don't think that it was the last.]

Это было грубо.
Это было легко и нежно.
Это было чувственно.
Это было убийственно.
Это было потрясающе.
Это было...

[You knew I knew the ways that I could make you say:
"Please, please please don't take it...
Take it, take it, take it easy on me. Just make it.
Make it, make it, make it harder to breathe."
So I'll climb on top and I'll never stop
Till I make you forget who you are
And just... feel]

В ту ночь я забыл, кто я,
В ту ночь я забыл, где я,
Происходящее не имело значения
Кроме боли и безумного наслаждения.
В ту ночь я умер.
В ту ночь я полюбил.

[I know what died that night.
It could never be brought back to life once again, I know.
I know I died that night and I'll never be brought back to life.
Once again, I know.]

Мы любили друг друга каждую ночь.
Мы любили друг друга каждый день.
Круглосуточно.
При свете — душой.
Во мраке — телами.
Даже после концертов, безумно уставшие, мы лежали на кровати и безмолвно прикасались друг к другу, в обессиленных объятьях мы находили утешенье.
И казалось, этому не будет конца...
Казалось, любовь наша будет длится вечно...

...Но это не так...
Хризантемы.
Ими все начиналось.
Ими все и закончилось.
...Сегодня утром, выходя из дома, я обнаружил на пороге букет хризантем.
Белых хризантем.
А в записке было:

[Прости за все.
Я никогда тебя не забуду.
Прощай.]

Я не пошел на репетицию.
Я бы вообще никуда не дошел.
Только до гостиной...
А там ноги просто подкосились, и я рухнул на пол.
Без моего ведома из глаз потели слезы...
А сердце разлетелось на части...

[I lay strewn across the floor, can't solve this puzzle
Everyday another small piece can't be found
I lay strewn across the floor, pieced up in sorrow
The pieces are lost, these pieces don't fit
Pieced together incomplete and empty]

...Я не знаю, сколько я так прорыдал...
Может час, может два, может сутки...
Я не знаю...
Но когда я очнулся из этого транса,
Мне легче не стало.
Мне уже никогда не станет легче.
Ведь я люблю тебя, Хаято.
Я тебе никогда этого не говорил...
И не скажу уже больше.
Мое сердце разбито.
И никогда не соберется вновь.
... Все, что у меня осталось — это тоска, боль, отчаянье, безумная надежда и белый букет засушенных хризантем.
И где бы ты ни был, с кем бы ты не был...
Я буду ждать тебя...
До бесконечности.
...Любимый...

...As I wait for you, dear.
Endlessly...

Для Amane-sempai.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
©

У Вала неестественно длинные ресницы. И губы всегда чуть презрительно искривлены.
А еще чуть подрагивают кончики пальцев, когда он достает сигарету из пачки. Строгий костюм-«тройка» из мягкого льна идеально облегает фигуру, и кажется, что это кто-то другой, а вовсе не ударник группы «Duel Jewel».
Потому что ударник группы «Duel Jewel» не курит. То есть, совсем.
А вот поди ж ты – зал ресторана, тускло освещенный точечными светильниками, надрывная мелодия скрипки и пачка легкого Parlament’a около пепельницы.
Вал затягивается и выпускает дым тонкой струйкой сквозь неплотно сжатые зубы.
Выходит красиво.
Возбуждающе.
Хаято и сам толком не понимает, почему ему так нравится смотреть на Вала. Может быть потому, что его губы вызывают исключительно непристойные ассоциации? Или потому, что Хаято хочет своего коллегу по группе? Вот именно сейчас, именно в этом ресторане, ему хочется его раздеть и медленно, с чувством трахать, пока сперма не польется из ушей, а в глазах не запляшут ехидные фиолетовые черти.
Разве так не бывает?
Они сидят друг напротив друга и вежливо улыбаются каждый своим мыслям.
Оба давно уже не мальчики, но у вокалиста до сих пор встает только от одного проникновенного взгляда Вала. О чем думает ударник, догадаться несложно.
Он тушит сигарету о край стеклянного стола – у него заметно дрожат пальцы и, видимо, он просто промахнулся мимо пепельницы. Или даже забыл о ней.
Барабанщик извиняется и спешит в сторону туалета. Хаято медлит секунды три, а потом встает из-за стола и идет следом.
А Вал не доходит даже до кабинки. Он стоит, неловко согнувшись, около мраморной стойки с раковиной и, расстегнув пуговицы брюк, судорожно ласкает член. Впрочем, «ласкает» здесь не самое подходящее слово.
Хлопает дверь.
— Тссс, — по-змеиному шипит вокалист и припадает губами к влажной головке члена любовника. Ударник возмущенно скулит, а потом почти кричит, как от боли, натужно кончая в рот Хаято.
После оба сползают на пол и тупо таращатся друг на друга.
— Тебе сколько лет, герой-любовник? — Хаято пытается скрыть свою болезненную эрекцию, отвлекаясь на ничего не значащие фразы.
— Не знаю. Может, двенадцать? – Вал пытается улыбнуться.
— Значит, я педофил, — вздыхает Хаято.
В одной из кабинок кто-то с шумом спускает воду, и любовники давятся истерическим смехом.
Только потом Хаято замечает, какие у Вала неестественно длинные ресницы. И от этого почему-то теплеет в груди.

Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,
чем ночная песня шин.
Длинной-длинной вереницей стоптанных дорог
штопает ранения души...

©

Именно так все и было…
Они ехали по ночной автостраде. Куда, зачем – все эти вопросы не так уж важны.
Они ехали и разговаривали – тоже ни о чем.
Альбом? Или концерт? Цвет трусов премьер-министра?
Они слишком молоды, чтобы думать серьезно о многих несерьезных вещах.
Шун потянулся, расслабленно улыбаясь. А Хаято…
Вокалист остановил машину и включил аварийный сигнал.
— Что случилось?
— Барахлит.
Вообще-то последние километров пять они ехали молча. И потому только, что Шун все же спросил парня о его первом сексуальном опыте. Тот ответил сухим, почти официальным тоном «я — гей» и замолчал. Обиделся, наверное. Вот только, на кого?
А гитаристу безумно хотелось понять, актив или пассив его друг, как он стонет, когда кончает, где у него слабые места, и, главное, как он произнесет имя любовника – на вдохе или на выдохе.
«Произнесет? Произносит. Да, оговорка по Фрейду…»
Красноволосый парень вышел из машины и вдохнул свежий ночной воздух. Мимо проносились машины, редкие, слепящие фарами, но до их «Тойоты» никому дела не было.
Он и сам точно не знал, как оказался позади Хаято, как наклонился к его шее, как обнял за талию, как прижал к себе.
А тот юрко, как кошка, развернулся к нему лицом, не размыкая кольца рук, и прошипел раздраженно:
— Какого хрена?
Целовать Хаято было интересно. От него не пахло табаком, а только теплым железом машины.
Что произошло?
Вокалист расстегнул на нем джинсы и начал ласкать член. Белья Шун не признавал и не носил, хотя временами это было довольно неудобно. Но не сейчас.
Хаято целовался, а пальцы его подразнивали головку, оттягивали кожу, лаская чувствительную плоть. Шун стал одним большим членом, и в нем вместо мозгов бурлила сперма, выплеснувшаяся в руку Хаято.
Его развернули, тоже быстро, почти профессионально, и два пальца привычным, доведенным до автоматизма движением растянули сжатое кольцо мышц ануса.
— Ты идиот, знаешь?
Парень наклонился близко и прошептал на ухо свой вопрос так непристойно и с таким нажимом, что Шун сдался.
— Актив…
Смазки не было, да и откуда бы ей тут взяться, но Хаято пошел по пути наименьшего сопротивления и потому обошелся слюной.
Больно?
О, это не боль, это изощренная пытка, потому что они стали одним целым, и член вокалиста не растягивал, а вонзался в тело Шуна.
Хаято начал двигаться сам, сжимая стальными пальцами бедра любовника и проникая в него короткими резкими толчками.
Потом кто-то кончил первым, но Шун так и не понял, кто это был – он или Хаято, а может, они оба, потому что теперь в заднице противно хлюпало, а под ним было мокро и…
…и потом пришло то, о чем пишут в пошлых романах. Или просто в романах: мир перевернулся; гитарист выгнулся дугой, и Хаято, прижимая его к себе, прошипел на выдохе как тогда в машине: «Шшшшууууун».
Они сидели на земле, полуодетые, с одинаковым выражением лица, старательно отводя глаза, и под равнодушное мигание аварийки курили одну сигарету на двоих.
Они были слишком молоды, чтобы думать о том, что будет дальше.
Да, именно так все и было.