Название: В нашем доме тишина.
Автор: Cu-Cu-Emi
Бета: Xewry
Дисклаймер: отказываюсь.
Пейринг: Бьякуя/Ренджи намёком, основные Рукия, Ренджи; Забимару\Сенбонсакура, Кира, Ичиго прилагаются.
Рейтинг: G.
Размер: а фиг его… не считала))
Жанр: задумывался дарк, но получился светлый романс и даже happy end.

Кажется, у него когда-то были крылья. И были они чёрные с гладким блестящим оперением. И были они хрупкие, потому и сломались.
Кажется, когда-то у него была надежда. И была она едва мёрзлым бутоном на ветке гнилого дерева. И была она слабая, потому и погасла.
Кажется, эта обезьяна набросилась на него без предупреждения. Кажется, она молча скалила зубы. Кажется, воля её была неколебима. И была она сильна и могуча, потому и победила.

Сенбонсакура встряхивает растрёпанной головой, отгоняя рой мыслей-пчёл. Забимару насмешливо фыркает, кусает его за ухо и поудобнее устраивается на розовых мятых лепестках. Сенбонсакура в её объятиях оборачивается, обвивает руками зелёную шею и почти сразу засыпает.

У Ренджи не было причин появляться здесь, как не было желания эти причины искать. Кира стоял за его спиной, молчаливый и понятливый. Молчаливый.
Абараи сделал шаг вперёд, осторожно ступая на ветхую деревянную плиту. Плита заскрипела, треснула сразу в трёх местах, но не обвалилась. Шинигами выдохнул, резко оттолкнулся и побежал. Плитки за спиной ломались, крошась в чёрную бездну подвала. Абараи не хотелось думать, как он вернётся.
Он и не думал.
Жировой факел светит довольно ярко – кидо здесь применять нельзя, да и… какое кидо в старом Руконгае? Дом давно заброшен. Пол и стены серо-зелёные от пыли и плесени, и Ренджи не сразу отыскивает полусгнившую картину, лишь ярким алым пятном мальчишеских волос едва-едва проглядывающую из-под плесени. Лица полустёрты, ног и рук почти не различить, но ему – всего-то сорок пять лет прошло – нетрудно вспомнить их всех.
Рукия выделяется из ватаги мальчишек подаренным какой-то сердобольной старушкой серым с тёмными змеями на груди женским кимоно. Кимоно почти не заметно, а змеи остались. Тёмные змеи на груди. Помнится, она была им ужасно горда и носила новую одёжку бережно, стараясь не пачкать, не рвать и вообще вела себя… как девочка. Рядом, вытянувшись во весь свой рост, гордо широко улыбаясь, положив руку ей на плечо – он. Абараи усмехается, аккуратно стирая грязь со своего лица. Чумазый, хулиганистый, безбашенный подросток во рваном одеянии, едва-едва прикрывающем голую грудь и ноги до колен. ткань была бурая, точно вымазанная в крови… а, может, так оно и было на самом деле. Ренджи об этом не задумывался, когда со всех ног бежал по пустынной ночной улице, спасаясь от разъярённого хозяйского пса. Не задумывается и сейчас – незачем.
Иджи – худой близорукий Иджи, слишком похожий на Киру, чтобы можно было их сравнивать. Абараи Иджи нравился – но не зря прозвали «дохляком». Худое болезненно-бледное тельце, несуразно длинные тонкие руки-ноги и большая голова. Некрасивый Иджи-птичка. Дохлый Иджи-птичка.
Дохлый.
Они все мёртвые.
Где-то внизу мелькнуло реяцу Киры – пошёл, мол. Пора. Абараи неосознанно кивнул. В голове муторная жуть, которой он не забивал себе мысли целую кучу лет. Ему было за кем идти.
От кимоно остались-то только змеи, обрывки рукавов и небольшая «юбочка». Одёжка, помнится, была Рукии большевата… а теперь налезет ли? Ренджи усмехнулся, аккуратно заворачивая картину в рвущуюся едва ли не от каждого прикосновения ткань и опрометью бросился вниз. Он взял, что хотел.
Опорные стены старого дома рухнули за спиной рокубантай фукутайчо.

Змеи на груди уродливые, неправильные, полосатые. Рукия смотрит на змей недоверчиво, чуть наклонив голову вбок и вперёд, искоса, настороженно. В комнате тишина. Ладонь Бьякуи лежит на рукояти меча. Змеи добродушно улыбаются.
Змеи действительно добрые. Пускай и уродливые. Неяркие. На сером-сером кимоно.
А кожа у Рукии белая – мел. Сильные змеи лежат у неё на груди. Старший Кучики проводит указательным пальцем по эфесу занпакто. В гробовой тишине почти слышны ровные всплески реяцу.
- Тут была дырка, когда собака укусила, – тихо замечает Рукия, натягивая правый рукав кимоно. Рукав не рвётся – не даром они с Кирой всю ночь мучались, восстанавливая ветхую одёжку. Грубоватая ткань шуршит, выпрямляясь. Чёрные нитки очень прочные, шов неровной толстой галочкой точно разрезает руку вдоль, – ты её зашивал, – помедлив, добавляет девушка. – А Иджи варил рис прямо перед тобой.
- Дзюма ловил рыбу, – почти шепчет Ренджи.
- Мы с Касу плели сандалии из камыша, – в её голосе проскальзывают какие-то странные нотки.
- А вечером ты его снова надела.
- И сказала, чтобы ты не выпендривался, а шёл спать… – она оборачивается к нему. На губах – искренняя, радостная, светлая улыбка. – Ренджи, идиот, что, не догадаться раньше было?! Знал же, как я по ним скучала!
Рукия едва-едва достаёт ему до груди, и ноги её болтаются в воздухе – она заливисто смеётся, повиснув на нём. Плечо у Абараи мокрое от счастливых слёз. Кучики-старший задумчиво-внимательно и непонимающе смотрит на них.
Змеи на груди мнутся.
- Тода, – неожиданно молвит Бьякуя. – Грозный карающий бог, защищавший невиновных.
Змеи на груди хитро жмурятся. Рыжий риока ревниво смотрит на девушку.

Старая картина в бамбуковой рамке висит над кроватью Рукии. Бьякуя, пришедший, чтобы укрыть скинувшую во сне одеяло сестру, невольно всматривается.
Полуголые, в рваной одёжке, босые – только на ногах двоих-троих он заметил плетёные сандалии – дети радостно улыбаются. Ренджи – яркое красное пятно волос – и Рукия – плотное кимоно со змеями, большие синие глаза – точно в центре. Мальчишка скалит зубы, точно ухмыляется, девочка смущённо поднимает уголки губ. Бьякуя проводит кончиком пальца по чёрным и рыжим волосам. Кто-то их рисовал?
- Нии-сама, – доносится тихое до него. – Я Ренджи сегодня белую лилию с вашего окна сорвала – ничего?
Кучики тепло кивает, задувает за собой свечу и неслышно прикрывает дверь. Его губы трогает лёгкая, точь-в-точь как у Рукии на картине, улыбка.

Сенбонсакура вздыхает. Сколько ему ещё ждать? Когда уже хозяин додумается и уступит?

- Кучики-тайчо, – бормочет во сне Ренджи. – Рукия вас любит.

Забимару фыркает, дёргая прочную дубовую дверь чужого внутреннего мира.

- А мы с Касу плели сандалии…

Соде но Широюки задумчиво смотрит на спящую Госпожу и ласково улыбается.
Утро вечера мудренее.