Автор: Valemora
Название: э-э… Потом придумаю, если никто не предложит.
Пейринг: Гин/Бьякуя.
Жанр: драма.
Рейтинг: от G до NC-17.
Дисклеймер: Кубо имеет всех.
От автора: фик состоит из 11 мини-глав.

1.
С самого утра в доме стоит суматоха. Ещё бы: наследнику клана, единственному сыну нынешнего главы, исполняется пять лет!.. А это значит, что странная болезнь, отправлявшая на перерождение всех детей ещё в самом раннем возрасте, миновала маленького Бьякую-доно, и беспокоиться уже не нужно.
«Гнилое дерево – хорошее название для клана с гнильцой», – шептались в других Великих Домах. Интересно, как широко и как фальшиво они теперь будут улыбаться на вечернем празднике в честь дня рождения?..
Однако самого именинника нигде не видно. Специально сшитый для этого случая церемониальный костюм висит на ширме, переливаясь золотом вышивки… но Бьякуе он не интересен. И напрасно нянька мечется по всему дому, заглядывая в каждую комнату – искать его нужно вовсе не здесь.
…Ткань жалобно трещит. Бьякуя упрямо сдвигает брови и, рванувшись изо всех сил, всё-таки закидывает ногу на ветку. Подтянуться дальше уже не составляет особого труда. Хмуро смотрит на длинную царапину, оставленную на руке острым сучком, слизывает выступившие капельки крови – и закатывает рукав. Заживёт.
Старая сакура, растущая на окраине сада, всегда притягивает Бьякую, точно магнит. Если залезть повыше и устроиться в развилке, словно специально созданной для того, чтобы в ней сидеть, можно увидеть то, что творится за глухой каменной стеной, окружающей сад. И пусть всё поле зрения ограничивается лишь куском обычно пустынной улицы, сейчас засыпанной снегом, всё равно наблюдать за происходящим там гораздо интереснее, чем сидеть в доме. За стены Бьякую не выпускают, а играть дома не с кем: других детей в семье нет, а гости появляются очень редко.
Но сегодня Бьякуе не везёт: он сидит на дереве уже больше получаса и замёрз почти до посинения, а по дороге так никто и не прошёл. Надо слезать и идти обратно – но ужасно не хочется возвращаться в эту суматоху…
Нянька находит его, когда уже совсем отчаивается и готова поднять тревогу, даже несмотря на гнев Кучики-сама, который бережёт сына как зеницу ока. И на радостях даже не выговаривает ему за порванную одежду и стучащие от холода зубы – уводит в дом греться и переодеваться к празднику. Бьякуя не сопротивляется, но подчиняется с явным неудовольствием.
Не успевает он выйти из комнаты, как на него налетает шумный жизнерадостный вихрь по имени Кайен, наглый и избалованный наследник клана Шиба.
-Йо, Бяку-тян! – небрежно лохматит волосы, только что заботливо причёсанные нянькой, и широко ухмыляется.
Бьякуя вырывается из его рук, приглаживает растрёпанную причёску, мрачно зыркает снизу вверх. Очень хочется пнуть нахала побольнее – но связываться с двенадцатилетним верзилой себе дороже.
-Эй, эй, ты во мне сейчас дырку просверлишь, бука! – беззаботно смеётся тот. Присаживается на корточки: – Ну всё, всё, я больше не буду, кончай дуться.
Бьякуя всё ещё молчит, настороженно глядя на него и не собираясь так быстро забывать обиду. Кайен вздыхает:
-Кучики-доно, вы страшный зануда. Раз так, я не буду вам рассказывать, как неделю назад был в Руконгай…
-В Руконгай?! – Бьякуя аж подпрыгивает, услышав слово из рассказов, которыми его пугает няня в те редкие моменты, когда он не слушается.
-Ага-а, интересно!.. – торжествующе восклицает Кайен. – Тогда пошли, сядем где-нибудь, и я расскажу! – и шагает в сторону веранды.
Бьякуя тянется за ним зачарованным хвостиком. Нет, он, конечно, терпеть не может Кайена, но тот всегда рассказывает такие интересные вещи…
-…А ещё я нашёл там монетку – вот, смотри!.. – движение Кайена неожиданно, и Бьякуя едва успевает её поймать. – Двадцать пять йен – и никому не нужна…
Бьякуя с интересом рассматривает потёртую монетку; обводит контуры полустёршейся надписи, безумно завидуя Кайену, которого отец не только отпускает за ворота поместья, но и берёт с собой в Готей – а теперь даже в Руконгай, место настолько далёкое и странное, что просто представить его и то сложно…
-Нравится? – Бьякуя с усилием отрывается от лицезрения монетки и кивает. – Дарю.
И без того огромные глаза расширяются ещё больше:
-Но… это же…
Позабыв недавнее обещание, Кайен опять ерошит его волосы:
-Эй, у тебя день рождения или как?..
Вдалеке раздаётся голос няньки – пора выходить к гостям. Бьякуя сжимает монетку в кулаке:
-Спасибо, – серьёзно благодарит он.
Кайен ухмыляется:
-В следующий раз привезу тебе что-нибудь покруче, ага?.. Только не просто так…
Бьякуя супится: вот так, опять подвох. С этим Кайеном ничего другого ждать не приходится…
-…а в обмен на то, что ты пообещаешь мне научиться улыбаться. Договорились, бука?
Прикинув в уме, Бьякуя решает, что цена не слишком высока. Кивает:
-Хорошо.
И величаво шествует обратно в дом, изо всех сил игнорируя хихиканье Кайена.

2.
Бьякуя часто болеет. Особенно зимой, когда всё вокруг заметает снегом, а холодный ветер дует так сильно, что за маленького Бьякую начинают беспокоиться больше обычного и укутывают в бесчисленные слои одежды, а сверху повязывают тёплый и душный кусачий шарф, закрывающий пол-лица. Шарф этот Бьякуя терпеть не может – от него ужасно чешутся нос и щёки – и разматывает при первой же возможности. И, конечно, тут же простужается – и вместо того, чтобы гулять, снова проводит неделю, а то и две, в постели.
Чтобы он не скучал, нянька рассказывает ему сказки – она знает их сотни, может, даже, целую тысячу… Про хитрых красноглазых чаровниц-кицунэ, про Юки-онну, про рыбака, полюбившего дочь морского царя, и про вредного тануки… Чудеса и забавные – а порой и страшные – приключения оживляют, пусть и ненадолго, скучный, пахнущий лекарствами и целебными притираниями мир Бьякуи.
Но понемногу и этот кажущийся бездонным запас иссякает – и, пытаясь хоть как-то занять себя, Бьякуя начинает читать, поначалу самые простые, детские книжки, а потом и более взрослые, с трудом пробираясь сквозь мудрёную вязь бесчисленных иероглифов.
Постепенно он осиливает и Кодзики, и Нихонги… и сказочное наваждение рассеивается, а очарование колдовства уступает место скучноватой, но всё равно изящной в своей строгости чёткой системе легенд и преданий. Бьякуе нравится упорядочивать факты в своих мыслях – это можно делать, даже лёжа в постели.
Проходят годы, но он по-прежнему всегда один: клан Шиба за какую-то страшную провинность – никто не говорит, что случилось, но лица взрослых странно искажаются при одном упоминании этой фамилии – вычеркнут из списка Великих Домов, и Кайен больше не появляется в поместье Кучики. Да и зачем ему нужен хилый болезненный мальчик, который большую часть своей жизни только лежит и читает?.. К тому же, Кайен слишком занят в Академии – он сдаёт экзамены экстерном, а последний год обучения и без этого всегда труден, поэтому Бьякуя не может его винить. Но странная обида упрямо не желает проходить.
Наконец, зима начинает близиться к концу, становится всё теплее… но почему-то в этом году Бьякуе не становится лучше с наступлением весны, как бывало раньше. Наоборот, он слабеет с каждым днём, а под конец и вовсе перестаёт вставать с постели, теряет аппетит и худеет так, что вскоре на зеленовато-бледном заострившемся лице остаются заметными лишь огромные тёмные глаза, полные нездорового лихорадочного блеска.
Остальные Дома внезапно вспоминают про позабытую было боковую ветвь клана Кучики – в отличие от главной, там много детей, и с наследниками проблем не возникнет…
Отец Бьякуи хмурится, выслушивая невнятный лепет докторов – а потом внезапно уходит куда-то, не сказав никому ни слова, и возвращается под вечер с красивой женщиной со странной косой, заплетённой спереди, и усталым, но добрым взглядом. Она ласково смотрит на Бьякую, который приветствует её еле слышным шёпотом – на большее сил уже не хватает – гладит по голове, точно ребёнка, и негромко произносит нараспев странные слова, похожие на заклинание… Веки моментально тяжелеют – и, погружаясь в сон, Бьякуя, словно издалека, слышит её мягкий голос:
-Не стоит волноваться, Кучики-доно. Вашему сыну досталась великая сила – а вот тело, которое должно её хранить, оказалось слишком слабым… Но мальчик справится, я уверена. Хотя лучше бы, конечно, этой силе пробудиться позже хотя бы на пару лет…
Она, кажется, говорит что-то ещё – но Бьякуя уже крепко спит и не слышит её слов.
А следующим утром он просыпается – и впервые за многие недели не чувствует противной слабости, сковывающей тело. Пальцы правой руки лежат на рукояти занпакто – до странности уютно и как-то… очень правильно. А за окном, у каменной стены, волшебно-розовым облаком цветёт старая сакура…
Его принимают в Академию даже без предварительных экзаменов, пусть ему не исполнилось и пятнадцати; он самый младший на курсе, а выглядит из-за так и не исчезнувшей за лето болезненной худобы от силы лет на тринадцать…
Но из всех первокурсников только у него есть настоящий занпакто, а не тренировочная пустышка, и он – Кучики. Поэтому он снова оказывается один – но за свою жизнь уже привык к этому и не удивляется. И даже не пытается изменить существующее положение: чудес не бывает, он это прекрасно знает. Есть лишь легенды, придуманные много лет назад и изменившиеся за это время до неузнаваемости. Легенды, из которых можно строить любые волшебные сказочные миры, если знаешь правила их системы.
…Бьякуя сидит на скамейке в коридоре Академии и внимательно читает только что взятый в библиотеке фолиант по теории пробуждения занпакто. Он всё ещё не может услышать голос своего меча, пусть иногда краем глаза и успевает уловить смутный ускользающий образ девушки в лёгких газовых одеждах…
Он настолько увлекается чтением, что не сразу замечает тень, падающую на страницу. А заметив, поднимает взгляд, собираясь парой холодных фраз приструнить нахала, посмевшего отвлечь его от занятий.
И… замирает. Растерянно моргает, с трудом подавляя желание протереть глаза, когда странное существо – назвать его человеком язык не поворачивается – встречается с ним взглядом. Всего один миг – и алые глаза сужаются до щёлочек, а на лице, неуловимо напоминающем хитрую лисью морду, расплывается широкая улыбка:
-А кто это у нас тут, а?.. – голос странно вкрадчив и, пожалуй, слишком высок, чтобы быть красивым. – Ты откуда, мальчик?.. Ох, нет, я угадаю: ты – Кучики Бьякуя, юное дарование Академии, нэ?
Бьякуя всё ещё молчит, не в силах окончательно отогнать нелепую мысль о том, что кицунэ из старых сказок на самом деле существуют.
-Я – с третьего курса. Ичимару Гин.
Он лукаво подмигивает, вновь сверкнув неправдоподобно-алым глазом – и Бьякуя почти наяву слышит раскатистый треск, с которым лопается фундамент так бережно возводимой крепости его убеждений.

3.
В Академии много нового и необычного… порой чересчур много. Бьякуя редко выходил за пределы поместья – сперва запрещал отец, затем не позволяло здоровье – и поэтому шумный многолюдный мир поначалу оглушает его.
Бьякуя вцепляется в расписание занятий, точно утопающий: лекция – перерыв – практика – библиотека – лекция – обед – практика –самостоятельные занятия в своей комнате… так легко спрятаться за всем этим от странной и непривычной суеты, от студентов, с которыми не знаешь, как себя вести: они старше – но ниже по происхождению, и при этом все они равны между собой, поскольку учатся на одном курсе… Система иерархии опасно шатается, и добровольной изоляцией Бьякуя отчаянно пытается сохранить её хотя бы до того момента, пока не сможет определиться с ситуацией окончательно.
Странного новичка не любят, но и не трогают – кто знает, чего ждать от этого Кучики, который одним взглядом может заморозить на месте даже старшекурсника, несмотря на внешнюю тщедушность?..
Не боится этого ледяного взгляда лишь один человек. Конечно, человек – глупости, кицунэ… вот ещё. Обычный альбинизм, отсюда и красные глаза – большая редкость, но не более того; а лицо и у самого Бьякуи сильно смахивает на мордочку какого-то хищного зверька из-за впалых щёк и чересчур острого носа. Что до улыбки… ну, нравится ему улыбаться – пусть, это не запрещено…
…Все эти чётко выстроенные и многократно повторённые про себя мысли моментально забываются, когда Ичимару оказывается неподалёку.
-Са-а, Кучики-доно, нельзя же всё время сидеть в библиотеке – с вашим-то здоровьем… – Ичимару появляется неожиданно, и всегда – когда рядом никого нет.
У Бьякуи начинает возникать стойкое чувство, что его преследуют.
-Я признателен, что семпай заботится о моём самочувствии, но я доверяю семейным докторам, – жаль, голос ещё только начал ломаться, и суровая фраза звучит как-то нелепо.
Ичимару издаёт тихий смешок, от которого по позвоночнику пробегает странная дрожь – будто чем-то ледяным мазнули. Жутковатое ощущение.
-Кучики-доно так суров – я уже сожалею, что решил вмешаться в его кропотливую работу по совершению самоубийства посредством удушения под гнётом знаний…
Бьякуя растерянно моргает, теряясь перед подобной язвительностью, и не сразу соображает, что ответить. Когда нужные слова всё же приходят на ум, Ичимару уже удаляется, небрежно зажав книги подмышкой, и Бьякуе остаётся лишь бессильно шипеть от гнева.
Кто бы мог подумать, что какой-то руконгаец будет способен так легко лишить дара речи аристократа, который всю жизнь проводит в словесных дуэлях?..
Конечно, он старше почти на десять лет… а у Бьякуи было не так много возможностей оттачивать своё умение… но избавиться от поистине детской обиды оказывается очень сложной задачей.
Бьякуя захлопывает книгу и решительно выходит из библиотеки. Ему срочно необходимо прогуляться и выбросить из головы мерзавца Ичимару, ведь и без него так много проблем… Слабые руки не позволяют как следует заняться фехтованием – после каждой практики запястья распухают и невыносимо болят. Даже мази и притирания толком не помогают, и приходится каждое утро бинтовать руки, чтобы ограничить движение и этим уменьшить боль – а потом прятать бинты под перчатками, дабы никто не догадался о нелепой и недостойной будущего шинигами проблеме. Может, именно из-за его слабости дух занпакто всё ещё отказывается говорить с ним – лишь негромко смеётся и прячет лицо за узорчатым веером.
Да ещё и странная болезнь отца, о которой пишут из дома – вроде бы, и не серьёзная, но…
Погружённый в свои мысли, он не смотрит по сторонам и поэтому не замечает Ичимару, сидящего под деревом недалеко от главной дорожки сада; тот провожает Бьякую долгим внимательным взглядом.

4.
На улице темнеет как-то незаметно; когда Бьякуя в последний раз отводил взгляд от страниц, за окном ещё светило солнце – а теперь лишь тонкая полоска алого заката едва виднеется на горизонте. Пора заканчивать: при свечах заниматься всё же плохо – глаза устают, так и зрение можно легко испортить.
Он аккуратно закладывает страницу, убирает книгу, подходит к зеркалу и берёт расчёску – волосы уже отросли почти до плеч, и если их не расчёсывать по вечерам, к утру они сильно спутываются.
Бьякуя сильно изменился за год: обретение занпакто – и, как следствие, исчезновение загадочной болезни, пожирающей его изнутри – не могло не сказаться на облике. Он заметно вырос; всё ещё один из самых невысоких на курсе, но, по крайней мере, уже не последний. Пропала болезненная худоба; теперь его скорее можно назвать стройным, нежели тощим, да и лицо тоже изменилось: нет уже былой впалости щёк, и нос не кажется столь острым, как раньше, напротив, резкие черты теперь кажутся на удивление правильными.
Наверное, он и в самом деле красив; заинтересованные взгляды большинства студенток и – ками-сама!.. – некоторых студентов невольно тешат самолюбие. Однако Бьякуе некогда отвлекаться на подобную ерунду: он занимается целыми днями, тренируется до полного изнеможения – ему мало знать имя своего меча, он хочет большего. Говорят, можно овладеть сразу несколькими техниками шикая, а затем и банкая – и Сенбонзакура ласково улыбается и кивает ему, когда он делится с ней своими, в чём-то честолюбивыми, планами. Она не любит много говорить – впрочем, как и он сам…
-Яре, любуетесь на себя, Кучики-доно?..
Бьякуя резко разворачивается на месте, потрясённо глядя на неожиданного визитёра, и выдыхает:
-Ичимару?.. Как… ты…
Тот жизнерадостно улыбается в ответ:
-Дверь была не заперта. Я постучал – но Кучики-доно меня, видимо, не услышал…
Лжёт, лисья морда. Лжёт и даже не думает смущаться.
Впрочем, Бьякуя уже успел взять себя в руки:
-И что семпаю понадобилось от меня в этот не самый приемлемый для визита час?..
Ичимару просто пожимает плечами:
-Са-а, я просто проходил мимо – и решил заглянуть. Разве это возбраняется?..
-Это не приветствуется, – у Бьякуи возникает почти непреодолимое желание скорчить такую же улыбку-рожу в ответ; останавливает только осознание того факта, что его мимические мышцы к таким извращениям не привыкли, и нужный эффект не будет достигнут.
Ичимару негромко смеётся:
-Такой молодой – и уже такой острый на язык. Аканна… Вы быстро растёте, Кучики-доно.
-К счастью, это свой…
Бьякуя осекается, когда Ичимару внезапно оказывается почти вплотную – шунпо, не иначе – и нависает над ним во весь свой немалый рост, так что Бьякуе приходится поднять голову, чтобы всё ещё смотреть ему в глаза.
-Так быстро растёте… становитесь сильнее… – Ичимару по-птичьи склоняет голову набок, – …хорошеете… Страшно… страшно интересно, что из вас получится лет через пятьдесят…
Бьякуя хмурится, прикидывая, так уж ли стоит давить желание прожечь в Ичимару пару дыр Бьякураем. Но решает дать ему последний шанс и угрожающе начинает:
-Ичима…
Тот улыбается и прикладывает палец к его губам:
-Тсс. В этот раз, Кучики-доно, вам лучше промолчать…
Бьякуя вздрагивает, когда пальцы Ичимару мягко, но настойчиво обхватывают его подбородок; глаза изумлённо распахиваются – неужели он собира…
Губы у Ичимару сухие и немного обветренные – вечная улыбка не прошла даром. Бьякуя только успевает поднять руки, чтобы оттолкнуть его прочь – но тот и сам уже отступает; облизывает губы быстрым движением, улыбается, алые глаза блестят странным торжеством:
-Страшно интересно, – мурлычет он – и выскальзывает из комнаты за секунду до того, как на том месте, где он только что стоял, сверкает луч заклинания.
Но даже это не помогает Бьякуе выплеснуть тот гнев, что клокочет у него внутри, заставляя задыхаться и беспомощно хватать воздух. Он… как он посмел?! Мерзкий, грязный, подлый…
Бьякуя по-детски остервенело трёт рот тыльной стороной руки – так, будто это может помочь стереть воспоминание о прикосновении чужих губ. Но тщетно – и, странно всхлипнув, он бессильно оседает на футон, растерянно глядя перед собой…
…Края дыры в двери, прожжённой заклинанием, впервые произнесённым без полной формулы призыва, перестают дымиться далеко не сразу.

5.
Бьякуя мечется по всей Академии, но тщетно: Ичимару словно успел прознать о его намерении снести голову мерзкой лисьелицей твари и спрятался в какую-то нору. Злость так и кипит внутри; на практике по кидо несложное заклинание взрывается разрушительной мощью, повалив мишени, а спарринг-партнёр на фехтовании под конец боя просто сбегает, не в силах парировать яростные удары Кучики, всегда отличавшегося экономной манерой ведения боя.
Даже к вечеру ему не удаётся успокоиться; вместо привычного чтения он ходит по комнате взад-вперёд, точно зверь в клетке, не в силах отвлечься от воспоминаний. Очень хочется ударить кулаком в стену – останавливает только осознание того, что боль лишь усилит ярость.
Иногда Бьякуя ненавидит себя за то, что слишком много думает.
-Кучики-доно скуча-а-ал?.. – голос Ичимару звучит так невинно, что Бьякую начинает трясти. Он разворачивается – медленно, угрожающе медленно – и шипит:
-И-чи-ма-ру… ты… как ты только посмел прийти сюда… снова!.. – задыхаясь от ярости, он вскидывает руку, готовясь произнести заклинание…
Ичимару оказывается быстрее. Перехватывает ладонь, сжимает запястье с неожиданной силой – Бьякуя стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть от боли – и мягко мурлычет:
-Кучики-доно искал меня сегодня… Зачем?..
«Убить тебя!»
«Оторвать твою мерзкую голову!»
«Разодрать тебя на клочки!»
От душащей его злости Бьякуя не может произнести ни звука – горло перехватило так, что даже вдохнуть тяжело… зато все его мысли легко прочитать в горящих гневом тёмных глазах.
Они замирают на какой-то миг – глаза в глаза, рука до синяков сжимает тонкое запястье. И – ненависть: она настолько велика, что почти осязаема, невыносимо тяжёлая, густая, пряная… Бьякуе кажется, что он и сам сейчас задохнётся в ней; из глотки вырывается глухое рычание.
Ичимару сдавленно выдыхает сквозь стиснутые зубы:
-Зверёныш…
И в следующий миг Бьякую с размаху припечатывает спиной к стене, и это больно, чертовски больно и неожиданно, и он захлёбывается собственным вскриком – а потом его ртом завладевают, жёстко, почти жестоко, привкус крови с лопнувшей губы – своей, чужой? – запястья сжаты в ладони, пришпилены к стене над головой, так что стоять приходится почти на цыпочках; вторая рука жадно шарит по телу, даже не раздевая – просто бесцеремонно ощупывая, лапая, хватая везде, где только дотянется – губы впиваются в шею, почти до боли, и вместе с ненавистью это слишком сильно, слишком много, слишком… слишком!.. Воздуха не хватает, в глазах внезапно темнеет, ноги подкашиваются; жалобный стон – это его?.. – и он обмякает, почти теряя сознание. Ичимару не даёт упасть, обнимает-обхватывает, точно куклу, прижимает к себе, гладит по голове – как-то торопливо, неуклюже:
-Тшш, хороший, успокойся…
Бьякуя со всхлипом втягивает воздух, пытаясь восстановить дыхание:
-Я тебя ненавижу…
Тонкие пальцы гладят по щеке:
-Это не страшно, нэ… Пускай, меня – можно.
-Ненавижу, – Бьякуя вцепляется в ворот косоде, смотрит с отчаянным вызовом. – Ненави…
Его голос постыдно срывается, когда губы Ичимару снова касаются его шеи – гораздо нежнее, нежели в первый раз.

…Гин уходит на рассвете, незадолго до побудки. Бьякуя лежит на футоне и бездумно смотрит в потолок немигающим взглядом. Тело ноет, и в этой истоме мало приятного; чужой запах щекочет ноздри, а на бледной коже яркими пятнами горят синяки – и не все они вызваны бесстыдными ласками…
Бьякуя с болезненной отчётливостью понимает, что детство кончилось слишком внезапно.

6.
Гин удивительно некрасив. Некрасив настолько, что это привлекает взгляд не меньше, чем его собственная, Бьякуи, красота, в которой в последнее время всё явственней заметен какой-то томно-греховный оттенок.
Гин чересчур высок и тощ, у него нелепо длинные ноги и болезненно худые, костлявые руки, а белая студенческая форма вечно висит на нём так, словно они находятся в разных реальностях.
Он весь какой-то нескладный – кажется, что у него чересчур много локтей и коленок, а в пальцах по меньшей мере пять фаланг вместо трёх. У него жидковатые бесцветные волосы, тонкие бескровные губы, вечно растянутые в недоброй улыбке, нездорово бледная кожа – и сам он бесцветный и бескровный, потому что всё ушло в неправдоподобно-алые глаза, яркие и хищные… но Гин всегда их прячет, глядя на свет сквозь узкие ехидные щёлочки.
Гин терпеть не может теоретические предметы и частенько их прогуливает – ему скучно слушать монотонные разглагольствования старых преподавателей. Может, из-за этого он очень неуверенно владеет кидо, и далеко не всегда его заклинания вообще долетают до цели.
Но глупо его недооценивать: при всей кажущейся нескладности он на удивление легко уходит в шунпо практически из любого положения, хоть сидя, хоть чуть ли не лёжа, и делает это постоянно, словно двигаться на предельной скорости ему приятней и проще, чем идти обычным шагом. Его рейяцу не очень сильна и совсем не давит – но она какая-то слишком ровная и… упругая. Словно змея, которая хотела броситься на добычу – да так и замерла в вечной готовности взорваться яростным, стремительным движением.
И когда рука Гина сжимает Шинсо – меч такой же абсурдный, как и владелец, нелепо короткий вакидзаси с гардой, словно сделанной из небрежно согнутого стального прута, – он неуловимо преображается. Пропадает вечная угловатость движений – Гин не фехтует, он танцует, изящно скользя вокруг беспомощно кружащегося и не успевающего за ним противника, и жестоко играет с ним. Лезвие плашмя ложится на плечи, спину, задницу – не столько причинить боль, сколько унизить; Гин может во время боя отшлёпать, улыбаясь и отпуская колкие шуточки, даже выпускника, что уж говорить о сокурсниках!..
И наивно думать, что увеличение дистанции хоть как-то спасёт от этого монстра в человеческом обличье – догонит в шунпо, собьёт на землю в точном прыжке и тут же отскочит, словно законов тяготения для него не существует и он способен опираться просто на воздух, чтобы изменить направление своего полёта. А может, даже и это поленится делать – просто улыбнётся ещё шире и…

…Гин нависает над ним, прижимает запястья к полу, похотливо улыбается:
-Икоросе, Шинсо!..
Бьякуя не может сдержать глупого хихиканья… которое обрывается резким вдохом, когда Гин выполняет свою же команду. Кривится:
-Гин, Менос тебя за глотку, зачем же по самую гарду-то?..
Тот смеётся в ответ, трётся носом о шею и мурлычет:
-Ох, Кучики-доно, вы ругаетесь и говорите совершенно непристойные вещи!.. Аканна…
-Если бы я только говорил… – Бьякуя высвобождает запястье из цепкой хватки, запускает руку в волосы и тянет – не сильно, но достаточно для того, чтобы Гин оторвался от столь любимого им занятия по кропотливому изучению шеи. – Давай уже, зараза…
-Кучики-доно чересчур нетерпелив, – Гин сдавленно шипит, когда Бьякуя опять дёргает его за волосы, на этот раз уже и вполовину не столь ласково. – И совершенно невоспитан.
Бьякуе почти удаётся не застонать, когда Гин наконец-то начинает двигаться.

7.
В его внутреннем мире очень часто дует ветер. Он треплет волосы, подхватывает усеивающие землю лепестки сакуры, закручивает их в маленькие цветочные вихри. Сенбонзакура смеётся и кружится вместе с ними – полупрозрачные одежды переливаются всеми цветами радуги, лепестки путаются в длинных чёрных волосах, босые ноги легко ступают по ковру из опавших цветов… Их тут так много, что дух захватывает – и под ногами, и на деревьях, и в воздухе, как будто здесь идёт нескончаемый благоухающий снег…
Она перестаёт танцевать, подбегает к нему, обнимает порывисто и пылко – скучала, милая…
-Прости, я давно не приходил.
Хмурит брови, грозит пальцем, легонько щёлкает веером по кончику носа – и улыбается. Прощён.
Бьякуя садится у корней сакуры – такой же, как та, из детства – и начинает неспешно рассказывать, что произошло за те дни, пока они не виделись. Она, конечно, всё это знает – но любит слушать его голос, который наконец-то обрёл взрослую глубину и так нравящуюся Гину томную тягучесть.
Пока он рассказывает, Сенбонзакура сидит рядом, чуть склонив голову набок; улыбается, когда в его голосе слышится сдерживаемый смех, хмурится, когда он приобретает серьёзность… Вздыхает, тянется к нему и закладывает цветок за ухо; отстраняется, критически оценивая дело своих рук, забавно морщит нос, вытаскивает и отбрасывает неудавшееся украшение в сторону, быстро целует в губы, смеётся… Бьякуя ловит её, притягивает на колени, обнимает, целуя в лоб:
-Смешная, – голос полон нежности.
Она серьёзно смотрит – её глаза тёмно-синие, как небо в сумерках – и кладёт голову ему на плечо.
-Ты тоже, – еле слышный шёпот – как шуршание лепестков под ногами.

…Отец всё чаще болеет. В письмах из дома начинает появляться тревожный оттенок – и на праздник Бьякуя вместо того, чтобы остаться в Академии, как планировал, решает съездить домой. У него нехорошие предчувствия.
Утром был очередной приступ, поэтому отец не может встать с постели и принимает его в спальне. Войдя в комнату, Бьякуя чувствует уже забытый было за эти годы запах лекарств и болезни. Сердце тоскливо сжимается, но он не подаёт виду; вежливо улыбается, рассказывает об учёбе – да, лучший на курсе, нет, здоровье совершенно не тревожит, шикай уже весьма силён, и возможно, лет через десять удастся достичь банкая…
-Кто она, Бьякуя? – вопрос отца вклинивается в нить повествования, и Бьякуя сбивается с мысли. Озадаченно переспрашивает:
-Она?..
Отец фыркает:
-У тебя такой сытый и довольный вид, будто ты из постели не вылезаешь. Я слышал, что в Академии довольно лёгкие нравы, но, признаться, думал, что тебя сия чаша минует…
Бьякуе даже удаётся не покраснеть:
-Отец, я…
-А впрочем, неважно, – перебивает его тот. – Рано или поздно все проходят через подобное. Главное, помни, что ты всё же Кучики, и будь осторожен. Нам не нужны… нежелательные… последствия.
Проглотить подкативший к горлу смех оказывается намного сложнее. Бьякуя не без труда отгоняет нелепый образ – он сам, укачивающий зарёванную мини-копию Ичимару – и отвечает:
-Не волнуйтесь, отец. Я отдаю отчёт в своих действиях. Последствия… исключены.
Кучики-старший довольно улыбается:
-Я верю в твою благоразумность, Бьякуя. Не разочаруй меня.
Бьякуя почтительно склоняет голову:
-Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оправдать ваши надежды.

8.
Преподавателя шунпо внезапно вызывают по какому-то делу, и у Бьякуи неожиданно появляется незапланированное свободное время, которое он решает скоротать в библиотеке. Однако на пути туда он встречает в коридоре Гина, который со скучающим видом сидит на подоконнике, качая ногой. Тот оживляется, увидев его:
-Яре, Кучики-доно впервые решил прогулять занятия?..
-Их отменили, не надейся, – попытки Гина совратить его с пути учёбы всё время заканчиваются провалом.
-Са-а… А я сбежал, – Гин произносит это так гордо, словно бы уложил по меньшей мере сотню Меносов Гранде.
-…для того, чтобы потом во время экзаменов сидеть в библиотеке до полуобморочного состояния и приставать к сокурсникам, умоляя объяснить загадочные слова из учебника? – у Бьякуи был неплохой учитель, и в его насмешках яд более мягок, но столь же смертоносен.
Гин хихикает:
-Кучики-доно такой суровый и умудрённый жизнью… – наклоняется ближе, мурлычет: – Его советы ведут мою заблудшую душу по пути спасения к свету и блаженству…
Бьякуя молится, чтобы в коридоре никого не оказалось – потому что разорвать такой поцелуй у него нет ни сил, ни желания.
Однако молитвы тщетны – и рядом раздаётся шокированный вздох:
-Ками-сама!.. Целоваться средь бела дня, да ещё и с мужчиной – какая мерзость!… – голос случайного свидетеля полон гадливости и презрения. – Рассказать – не пове…
Реакция Гина молниеносна – и страшна в своей неожиданной ярости:
-Икоросе, Шинсо!..
Бьякуя принимает удар на лезвие Сенбонзакуры; в скорости шунпо он уже не уступает Гину, а может, даже превосходит его. Рейяцу давит, и, чтобы не отступить, приходится полностью отпустить свою собственную. Незадачливый студент испуганно сжимается и начинает отползать в сторону, устрашенный их силой.
-Рехнулся?!
-Никогда. Не смей. Вставать. На пути. Шинсо.
Гин цедит слова так зло, что Бьякуя ошеломлённо моргает. И тут же чувствует, как гнев моментально начинает затоплять и его самого:
-Я сделаю это ещё сотню раз, если потребуется тебя остановить!..
-Да кем ты себя возомнил, мальчишка?.. – нарочито простодушное удивление в голосе Ичимару оказывает эффект похуже оглушительной пощёчины.
Бьякуя опасно суживает глаза – что ж, он тоже может весьма чувствительно ударить в ответ. Гордо выпрямляет спину и холодно замечает, вздёрнув подбородок в высокомерном жесте:
-Кажется, здесь как раз-таки ты забыл, кто я такой, Ичимару.
Тот сдавленно выдыхает – понял. Скалится в недоброй усмешке:
-Яре, кажется, Кучики-сама впервые за столь долгое время вспомнил о своём происхождении?..
Он хочет произнести что-то ещё – и Бьякуя, глядя в алые глаза, внезапно понимает, что следующая фраза уже точно будет непростительной, и ему придётся убить Ичимару на месте ради сохранения чести клана…
-Что здесь происходит?.. Ичимару, не сметь!..
Оказывается, в коридор успели выбежать студенты и преподаватели, привлечённые вспышками рейяцу.
Ичимару кривится и отзывает занпакто; с тихим шорохом лезвие Шинсо укорачивается до привычных размеров, и Бьякуя опускает меч, чувствуя, как руки слегка подрагивают от перенапряжения.
-Что, чёрт побери, тут случилось?! – повторяет Осагава-сенсей, растерянно переводя взгляд с Ичимару на Бьякую.
-Я ничего не видел!.. – истерически взвизгивает студент, спасённый Бьякуей от неминуемой расправы. Однако на него почти никто не обращает внимания.
Ичимару дурашливо разводит руками и широко улыбается:
-Са-а, обычное разногласие между двумя учениками – такое случается сплошь и рядом!..
Осагава переводит взгляд на Бьякую. Тот спокойно, будто ничего не случилось, убирает меч в ножны.
-Ничего особенного, – сухо кивает он.
И больше никто – ни инспектор, ни преподаватели, ни директор Академии – не в силах добиться от них ни слова. В итоге оба получают выговор за драку с применением оружия и довольно унизительное наказание на кухне. По отдельности, разумеется.
Ичимару не появляется ни на этот вечер, ни на следующий – и Бьякуя не пытается его искать. А через несколько дней приходит известие о смерти отца.
Сидя на полу и глядя в уже перечитанное много раз письмо из дома, Бьякуя с мрачной иронией думает, что теперь у него наконец-то появилась возможность постоянно носить шарф, не привлекая при этом излишнего внимания.
Только засосов, которые следует под ним прятать, уже нет.

9.
После смерти отца на Бьякую наваливается гигантская груда дел и забот. О некоторых вещах, которыми занимался клан, он раньше имел лишь довольно смутное представление; отец надеялся обучить его после того, как он закончит Академию, но… не успел.
В бесконечных бумагах – отчётах управителей, финансовых договорах, политических соглашениях, как официальных, так и негласных – в бесчисленных визитах и приёмах он почти забывает об Ичимару.
Когда тот заканчивает Академию и поступает в пятый отряд, становится ещё легче.
Бьякуе опять немного нездоровится – сказывается слишком высокая умственная нагрузка – и Сенбонзакура уже не учит его искусству танцевать с лепестками, как раньше, а просто садится на землю, мягко заставляет положить голову к себе на колени и долго перебирает волосы Бьякуи, каждый раз замирая, когда ощущает под пальцами непривычную костяную гладкость кенсейкана.
Она поёт ему колыбельные – Бьякуя лишь улыбается, качая головой, и Сенбонзакура вздыхает в ответ:
-Ты ещё такой глупый, – шелестит лепестками её голос.
Вместо ответа он ловит и целует её руки, гладит тонкие пальцы – и постепенно засыпает, убаюканный таким знакомым и любимым шёпотом.
Утром он просыпается, чувствуя себя хорошо отдохнувшим и полным сил – и, зная, кого следует за это благодарить, ласково гладит рукоять меча.
-Спасибо, – шепчет он – и ощущает на щеке лёгкий, как прикосновение лепестка, поцелуй.
Закончить Академию удаётся без особого труда. Пробуждённый занпакто, шунпо, в котором обогнать его могут лишь считанные единицы, кидо, произносимое без формулы призыва – экзамены пролетают незаметно, и он получает сразу два предложения: корпус кидо или же тринадцатый отряд, под командование Укитаке-доно…
Он сообщает об этом Сенбонзакуре – и та, хмурясь, бьёт его веером по макушке: ей хочется танцевать, а не сидеть и уныло наблюдать, как Бьякуя швыряется заклинаниями. Удар приходится по кенсейкану; тот больно врезается в голову, и Бьякуе не удаётся сдержать шипение. Воинственный настрой Сенбонзакуры тут же пропадает: она растерянно всплёскивает руками и кидается ему на шею, обнимая, гладя по голове, торопливо целуя губы, щёки, глаза – ей очень, очень жаль, она и правда не хотела…
Бьякуя успокаивающе сжимает её руку – уже прошло, не волнуйся так, глупенькая – и пишет отказ в корпус Кидо. На следующий день он становится сразу шестым офицером тринадцатого отряда. Третий офицер Шиба Кайен весьма этому рад, но трепать волосы Бьякуи теперь справедливо опасается.
Он быстро поднимается по служебной лестнице, и вскоре ему предлагают место лейтенанта. Бьякуя и ждёт этого назначения – с такой силой глупо находиться на месте простого офицера – и боится его. Точнее, не его, а лейтенанта пятого отряда, получившего пост буквально за несколько месяцев до него самого.
Но трусить не пристало Кучики – и он соглашается. На первое собрание он идёт с тем же чувством, как шёл бы на холм Сокиоку – но Гин ничем не реагирует на его появление и даже не подаёт виду, будто они знакомы хоть немного ближе, чем любые выпускники Академии, учившиеся примерно в одно и то же время. Это… задевает. Но, с другой стороны, так даже легче.
Тот факт, что и капитанами они становятся практически одновременно, даже немного забавляет.

10.
Хисана – очень милая девочка. Именно девочка: несмотря на то, что он делит с ней ложе, Бьякуя не может воспринимать её по-настоящему взрослой – из-за её тихого голоса, постоянного смущения при одном только его виде, робких и неуверенных попыток угодить ему… Её жаль искренне, всем сердцем – и потому он забирает её из Руконгая. Там ей не выжить – увянет, растает в бесконечном однообразии мрачных будней, полных злобы и вечной борьбы за глоток воды и – кому не повезёт, и пробудившейся силы окажется недостаточно для поступления в Академию – чашку риса.
Но просто оставлять её в доме нельзя – шепотки уже начинают просачиваться за пределы поместья, расползаться по другим Домам, проникать в отряд, а это совершенно неприемлемо. Поэтому в один день Бьякуя бесстрастно объявляет, что Хисана отныне является его женой – так, что возразить открыто почему-то никто не осмеливается.
Спать вместе они тоже начинают для того, чтобы избежать слухов; к тому же, Бьякуя прекрасно понимает, что жизнь капитана полна опасностей, и даже сильнейшие шинигами не застрахованы от гибели – а уходить, не оставив наследника, ему вовсе не хочется.
Но увы – ветвь, видимо, окончательно выродилась, и наследника зачать не удаётся даже спустя несколько лет. Хисана винит в этом себя, но Бьякуя вспоминает своё болезненное детство и с грустью думает, что, возможно, проблема заключена как раз-таки в нём самом.
А через некоторое время Хисана заболевает и, несмотря на все усилия врачей, уходит на перерождение. Бьякуя снова оказывается один – но на этот раз он отягощён клятвой, и честно её выполняет, бросая все силы на поиски руконгайской малышки. Её он найдёт год спустя, в Академии – смешно, она всегда была так близко… а добраться до неё будет нелегко, и это отнимет много средств и времени.
Бьякуя искренне опечален смертью Хисаны – несмотря на то, что она была тихой, робкой и молчаливой, с ней всё же было не так одиноко в поместье, где кроме него, слуг, да иногда заходящего обсудить дела и выпить чашку чая Укитаке-тайчо никто не бывает.
Всё больше и больше времени он посвящает медитации; близится ханами, сакура уже покрылась бутонами, и Сенбонзакура не хочет оставаться одна – её тянет танцевать, смеяться, кружиться в водовороте лепестков… Бьякуе вовсе не сложно выполнить её желание – и он танцует вместе с ней; теперь цветы так же послушны его воле, как и воле Сенбонзакуры, и порой за буйством вихрей уже не видно самих танцоров…
…Он стоит на веранде и смотрит, как постепенно раскрываются бутоны, одевая старое дерево в нежно-розоватый наряд – Сенбонзакура никогда не пропускает этот момент, и потому Бьякуя встаёт очень рано, чтобы в тишине полюбоваться волшебной картиной. Утро выдалось довольно холодным, и он уже замёрз, стоя без движения почти полчаса – но уходить ещё не хочется.
Лёгкие шаги на веранде заставляют отвлечься от созерцания.
-Я просил меня не беспокоить, – недовольно говорит он, не оглядываясь.
-Аканна-а… – тянет знакомый голос. – А меня никто не предупредил. Впрочем, меня никто и не видел, скорее всего.
Бьякуя оборачивается – и видит такую знакомую улыбку. Гин машет ему веткой с полураспустившимися цветами сакуры:
-Я знал, что тайчо не сможет спать в такое время, и решил заглянуть пораньше.
Бьякуя внимательно смотрит на него:
-Зачем ты пришёл?
Гин усмехается:
-Потому что хотел прийти, – он пожимает плечами, как будто удивляясь, что такие простые вещи нуждаются в объяснениях.
Что-то внезапно сдавливает грудь – и Бьякуя отворачивается, снова глядя на цветы сакуры и надеясь в привычном зрелище найти то, что поможет успокоиться.
Но не выходит – и каждый из восьми шагов за спиной он чувствует всем телом, даже кончиками пальцев, отчаянно вцепившихся в перила.
-Кучики-доно скучал?.. – раздаётся тихий голос над ухом, и руки обнимают талию почти забытым движением.
Не в силах ответить, Бьякуя просто кивает.

11.
Гин всё такой же худой и угловатый… те же вспышки жадной торопливости, пока они сдирают друг с друга одежду, которые сменяются мучительно медленной, тягучей дегустацией поцелуя – остался ли таким, как тогда, изменился ли?..
Конечно, изменился. И… в то же время прежний, знакомый – тело всё ещё помнит первого любовника, пусть и прошло так много лет… но оживить воспоминания не повредит – и Бьякуя обнимает его, гладит по лопаткам, скользит пальцами по груди; впрочем, не ему одному хочется снова запечатлеть в сознании чуть было не забытый за это время образ. Гин припадает к его шее – наконец-то гинпаку пригодится хоть для чего-то по-настоящему полезного! – присасывается так, будто хочет то ли съесть, то ли просто вобрать в себя… Бьякуя хрипло вздыхает и неуверенным взмахом руки ставит кеккай: он не боится слухов, зная, что слуги будут молчать – но если сейчас хоть кто-нибудь посмеет войти и помешать, он убьёт наглеца не раздумывая.
-Кучики-доно вырос… возмужал… – мурлычет Гин, вылизывая ему ключицы, пока руки бесцеремонно блуждают по телу, поглаживая бёдра, спину…
-Ну, ты же хотел узнать, что из меня получится… через пятьдесят лет, – дыхание перехватывает, когда длинные пальцы дразнящим движением пробегаются по члену. Бьякуя сглатывает и заканчивает: – Я не мог… тебя… разочаровать…
-Это… хорошо… – невнятно выдыхает Гин. Обнимает и тянет вниз, опускаясь на футон, трётся всем телом, целует быстро и жадно – в губы, в шею, в подбородок; Бьякуя протягивает руку, пытаясь его удержать – зачем же спешить, он же сейчас… Но Гин, вместо того, чтобы остановиться, лишь ловит губами и покусывает его пальцы – а вечная улыбка становится ещё шире.
Бьякуя хрипло стонет, когда тот начинает облизывать его член, и нетерпеливо двигает бёдрами – он помнит, что Гин не берёт в рот, потому что давится, но… ками-сама, Менос побери, Гин!..
-Ай-ай, Кучики-доно так и не избавился от привычки ругаться в постели… – тот хрипло смеётся, прихватывает губами головку, дразня её кончиком языка. – Аканна…
-Гин, если ты меня сейчас не возьмёшь, клянусь, я трахну тебя сам!.. – шипит Бьякуя, с трудом удерживаясь, чтобы не начать непристойно извиваться.
Гин поднимает голову – и внезапно серьёзно кивает.
-Трахнешь, – это звучит как обещание. – Но не сейчас.
Коварный лис принёс смазку с собой, заранее надеясь на подобный исход событий, и Бьякуе хочется шарахнуть по нему заклинанием, чтобы хоть этим стряхнуть с него излишнюю самоуверенность – но палец, смазанный маслом, рисует на животе иероглиф «спокойствие», и Гин ухмыляется в ответ на взгляд, полный возмущения. Следующий – «связь», и он, кажется, чертит его в неправильном порядке. Затем – «секс», янтарная капля масла стекает по коже; Гин слизывает её развратно-долгим движением языка, словно бы случайно задевая при этом сосок, и довольно мурлычет, когда слышит прерывистый вздох Бьякуи. А потом начинает ещё один – «когти», «вакаммури», «сердце»… но внезапно останавливается, стирает рисунок ладонью и качает головой.
-Яре, я слишком плохой каллиграф, чтобы писать столь сложные иероглифы… – усмехаясь, отвечает он на немой вопрос.
И Бьякуя отвечает совершенно серьёзно – так, что даже улыбка Гина на миг пропадает:
-Если хочешь, я тебя научу.
Вместо ответа Гин снова припадает к его шее, пряча выражение лица в густых тёмных волосах.
Впрочем, «нет» он тоже не говорит.
После Гина Бьякуя никому не позволял быть сверху, и два пальца – это уже почти больно, но только почти, нужно лишь чуть больше масла – и Гин не скупится, особенно когда добавляет третий… Остатки расходует уже на себя, подхватывает за бёдра, хитро сверкает алыми глазами:
-Бан-кай…
Бьякуя ещё успевает слегка нахмуриться, сообразив, что не знает банкай Гина – а потом становится уже не до этого…

…Сенбонзакура, смеясь, кружится в облаке лепестков; устав, она останавливается и опирается на ствол старой сакуры, рассеянно поглаживая шероховатую кору. Есть некоторые вещи, которые она никогда не будет танцевать с Бьякуей, а посему в ревности нет смысла.
И пусть выбранный партнёр ей кажется более чем странным, одно она не может не признать: этот танец им удаётся гораздо лучше друг с другом, чем с кем бы то ни было ещё.

___________________________
Иероглиф, который так и не дописал Гин, – «любовь».