Название: Ах, этот вечер, неповторимый…
Автор: Cu-Cu-Emi
Фэндом: Блич.
Дисклаймер: отказываюсь.
Пейринг: Бьякуя/Ренджи по смыслу.
Рейтинг: PG, скорее.
Предупреждение: ООС, похоже, Бьякуи. Писалось где-то в этом году до начала второй четверти и, возможно, осени вообще.

Из задумчивости его вывел осторожный голосок.
- Нии-сама, Вы чем-то встревожены?
Встревожен?
- Почему ты так решила?
- Вы вот уже полчаса держите чашку у губ, – честно ответили ему.

Когда-то первым, что привлекло главу клана Кучики в безродном руконгайце, были честность и смелость. В контраст предыдущему лейтенанту, чопорному, но всё же утончённо-изысканному, вежливому и во всём согласному с капитаном, Абараи Ренджи казался сначала нахальным упрямцем с несходящей с уст улыбкой. Бьякуя злился, поджимал губы, сдерживаясь от яростного окрика – не пристало главе великого клана столь явно выказывать эмоции, – но не мог не признать, что в отряде теперь чувствует себя в безопасности и уюте. Потому что красноволосый лейтенант не умел лгать.
Потом Кучики готов был простить ему почти всё: от резковатой прямоты речи и поначалу заляпанных кляксами отчётов до намеренного противления капитану и отказу подчиняться прямому приказу. Он стал задерживаться в отряде дольше, длиннее стали тренировки с лейтенантом, и уже не за горами было бы назначение на капитана, особенно в свете недваних событий, если бы не собственное отчаянное нежелание Ренджи уходить из отряда.
Абараи, наверное, смог бы развеселить и мёртвого, если бы умершие в Сейретее не уносились чёрным пеплом в синеву небес. По крайней мере, когда он поскальзывался на тряпке, брошенной кем-то из офицеров («Простите Ренджи-сан! Сейчас уберу!»), и ронял Самые Важные Документы, Бьякуе хотелось рассмеяться, разумеется, прикрыв рот ладонью и очень-очень тихо. Но и этого он себе позволить не мог.
Зато с самого первого боя курантов на Новый год в древнем городе Москва заснеженной России он мог целоваться со своим лей… с Ренджи. Кучики навечно запомнил ту минуту: пальцы Ренджи на затылке, ладони Ренджи на плечах, тёплые по-детски чуть мягкие губы Ренджи на своих устах, трепещущие льдисто-белые снежинки на жёстковатых чёрных ресницах Ренджи и язык Ренджи, властный, ласковый, возбуждающий.
Это был едва ли не первый раз на памяти Бьякуи, когда такое первое свидание оказалось действительно свиданием и не подразумевало под собой никакой пошлой подоплёки.
Потом Ренджи стал капитаном, и у них обоих была уйма времени, чтобы в одиночку переосмыслить всё, что было сказано и подумано. Сам Кучики до полвторого ночи засиживался за документами, а Абараи, едва появившись в Сейретее, уматывал обратно, на грунт, и, бывало, за день открывал Сенкаймон семь-восемь раз, в конце концов достигнув виртуозности, о чём как-то раз за чашечкой чая в обеденный перерыв не применул рассказать Укитаке-тайчо.
Однажды поздней ночью на общем собрании, где отсутствовали лишь отправившиеся на грунт Второй и Пятый отряды, Ямамото-со-тайчо торжественно сообщил об окончании реконструкционных работ и назначил следующие три дня выходными, Кучики Бьякуя внезапно вспомнил о Ренджи. В череде несконачемых рутинных дней, по горло загруженный отрядными делами, решавший еще и клановые вопросы, он лишь ночью, засыпая, за миг до того, как голова касалась подушки и сознание выключалось, точно вживую, видел перед глазами несносного непримиримого улыбчивого руконгайца. И засыпал с улыбкой на лице.
Сейчас он неожиданно понял, что завтра, когда и если Абараи появится в Сейретее, можно будет встретить его у Сенкаймона или зайти в Пятый отряд – там будет безлюдно, никого, кроме пары младших офицеров, вынужденных охранять отряд и, если она не уйдёт в Десятый, как, он слышал мимоходом от Рукии, собиралась, Хинамори Момо. Бьякуя едва заметно улыбнулся, и, заметив удивлённый взгляд Укитаке, чуть покачал головой. Нет, что вы, совсем ничего. Всего лишь завтра он увидит Ренджи. Ничего особенного.
Он проснулся в то утро совершенно свежий и бодрый, точно и не было месяцев измождающих работ. Почти улыбнулся Рукии, вовремя одёрнул себя от того, чтобы не сорвать яркий мак с клумбы.
Абараи не явился и к вечеру, и Кучики полунамёком спросил со-тайчо, почему.
Из-за слишком частого открытия Сенкаймона капитан Пятого отряда пока не в состоянии покинуть мир Живых, но, если кто-нибудь захотел бы проведать его, было бы совсем неплохо, и для немного замешкавшегося Бьякуи открыли потайные Врата. Отказываться было невежливо, да он и не хотел, но стал бы – не подобает главе клана Кучики заботиться о каком-то там руконгайце. Позаботился уже, хватит. Теперь на женщин и не смотрит.

Небо в мире Живых было чистое, ясное, тёмно-синее – почти ночь – с россыпью ярко сияющих маленьких звёзд. Какая-то ночная птица на водосточной трубе запела весело и звонко, и с дерева ей вторила другая. Пели они слаженно, словно подстраиваясь друг под друга.
Урахара Киске, смотревший на капитана Шестого блестящими пьяными глазами, длинно и витиевато заметил, что «такой красотке одной гулять по улицам нехорошо» и «девушка, не хотите с нами?», но всё же, не прекращая пространной непонятной речи припомнил «господина Нахлебника, который звёздами любуется с какого-то моста».
Бьякуя ещё с одной из крыш приметил высокую фигуру недалеко от единственного неяркого фонаря, освещавшего высокий мост через каракурскую речку. Абараи стоял, облокотившись о медные перила моста, и, казалось, собирался всю ночь провести вот так, глядя на воду. Кучики негромко окликнул его, но бывший лейтенант, верно, не услышал, и Бьякуя подошёл ближе.
Глаза Абараи были закрыты. Он очнулся лишь от прикосновения прохладной руки ко лбу, сонно всмотрелся, улыбнулся, обернулся, притянув Бьякую к себе, положил голову ему на плечо и, видимо, вздумал вновь уснуть.
- Ренджи, – тихо позвал он тогда. – Ренджи.
- Я тебя люблю, – отозвался усталый красноволосый шинигами. – Люблю. О-очень…
- Люблю, – шепнул глава клана Кучики ему на ухо, – люблю… Когда вы в последний раз спали, Абараи-тайчо?
- Сегодня утром, Кучики-тайчо. Я засмотрелся на пейзаж. Тёмные воды мне напомнили цвет Ваших глаз, а мелкие волны, омывающие во-он ту статую девушки – то, как шёлк юкаты, сползая, оголяет Ваши плечи…
- Да Вы поэт, Абараи-тайчо, – удивлённо заметил аристократ.
- Жаль, это не боевое качество, – грустно вздохнул шинигами.
И они оба рассмеялись. Ренджи – заливисто, Бьякуя – тихо.
Потом они гуляли по ночной Каракуре, считали звёзды на небе и целовались под маленькими небесными светлячками, смеялись нежно и тихо и вновь целовались. И губы Ренджи, и руки Ренджи, и тело Ренджи – ах, не забыть!
Эта ночь – он чувствовал себя целомудренной девой, и понял вдруг, что и без глубоких телесных услад, речами ли, обжигая дыханием ухо, и нежными, нежными нехитрыми ласками – пальцы в волосах и ладонями по спине и груди, поцелуи, как бабочки, по лицу – счастье. Он сам дарил наслаждение, зарываясь пальцами в алые пряди и целуя, так долго целуя!..
Он заснул в сильных крепких объятиях на груди Ренджи, с беззаботной улыбкой на губах.

- Нии-сама, ещё чаю?
- Нет, спасибо. Рукия, ты сегодня не видела Ренджи?
- Простите, нии-сама, я совсем забыла, он обещал появиться к вечеру. Задание на грунте.
- В Каракуре?
- Да. С Ичиго.
Бьякуя недовольно отставил чашку.
- Куда Вы, нии-сама?
- В генсей.