Название: Возлюбленный юрэй
Автор: Motoharu
Пейринг: Рицка, Соби, Семей, Мисаки
Рейтинг: PG
Жанр: драма

В день похорон Семея шёл дождь. Лето катилось к своему завершению, поэтому на улице было невозможно душно. Приближался сезон дождей, а за ним осень.
Дышать было нечем. Пиджак казался тесным, рубашка липла к телу и постоянно задиралась на спине. Но я её не поправлял. Зачем?
Этот вопрос я задавал себе с самого утра. Зачем вставать и куда-то идти, слушать перешёптывания незнакомых людей, видеть их сочувствующие взгляды, принимать соболезнования. В голове звенело от пустоты, ни одной мысли не было, чтобы хоть как-то прогнать её. Я спал этой ночью не раздеваясь, поверх покрывала. Я хотел остаться этой ночью с братом, как и все взрослые, но мне сказали лечь спать, и я послушался.
На лице отпечатался шов от подушки. Можно было просидеть в комнате весь день, запереться и никого не впускать, сослаться на боль в животе, в голове, да где угодно. Но я делал все, что мне говорили, потому что сопротивляться тоже не было смысла.
Я стоял в тесной сумрачной гостиной, от тошного запаха горящих свечей и ладана и уже испортившихся от жары хризантем кружилась голова. Я смотрел на свои начищенные ботинки и не мог поднять головы, словно кто-то держал меня за шею и не позволял взглянуть правде в глаза. Я искренне не верил, что Семей мёртв. Стоявшее передо мной неопровержимое доказательство его ухода слабо светилось отражённым светом. Блики скользили по гладкой поверхности закрытого гроба. И всей своей массой это доказательство кричало мне о том, что брата больше нет. Но я всё равно не верил. Что могло быть общего у улыбающегося лица, мягкого доброго голоса, ласковых рук, родного запаха уюта, которым была пропитана одежда, и этого деревянного ящика, который вызывает у всех собравшихся здесь столько скорби, что кажется, её можно порезать ножом на мелкие кусочки и усыпать ими всю улицу?
Как будто издеваясь надо всем бренным, что скопилось в гостиной, посреди алтаря стояла фотография Семея. Молодой, свежий, сильный, в его взгляде горел огонь жизни, и даже чёрная лента, перетянувшая снимок, нисколько его не задевала. Это был настоящий Семей.
Гроб был закрытым, потому что человек, лежащий внутри, очень сильно обгорел. Это ещё одно доказательство того, что Семей не мог быть этим человеком. Он всегда умел обращаться с огнём. Однажды он показал мне фокус. Раскрыл ладони, и внезапно на них затанцевали яркие языки пламени, а потом он попросил подуть, и они исчезли. Семей умел подчинять огонь, и никогда бы не проиграл ему.
Я не плакал, даже когда гроб подняли и стали выносить из дома под монотонное чтение сутры.
Мама совсем расклеилась. Она кричала, чтобы сына оставили дома, что она никому не позволит его сжечь, что он её мальчик, и только она одна знает, как ему плохо там, в темноте.
Я обнял маму за талию, пытаясь удержать. И она впервые не вздрогнула от моего прикосновения. Она замерла, опустилась на колени и обняла меня в ответ.
- Рицка, сынок, зачем они забирают его от нас? Зачем?
Она гладила меня по голове, по ушкам, и прижимала всё крепче и крепче, пока гроб не вынесли на улицу. И всё спрашивала, спрашивала: зачем? Потом она встала, взяла меня за руку, и мы вышли следом за процессией. Я нёс фотографию Семея.
Дождь разошёлся не на шутку. Лужи текли по мостовой бурным потоком. Провожающие раскрыли зонты, быстро попрыгали в машины. Отец приехал на новой тёмно-синей «Хонде». Это неприятно кольнуло меня. Он даже не помог маме, не сопровождал её, так, словно мы были ему чужими. С того дня я перестал думать о нём, как о своём отце. У меня в этом мире была только мама, крепко державшая меня за руку своей узкой сухой ладонью.
Что было дальше, я помню плохо. Из-за того, что я ничего не ел со вчерашнего вечера, у меня постоянно кружилась голова, а навязчивые похоронные запахи вызывали дурноту. Единственное яркое воспоминание – непосредственный процесс кремации. Холодный просторный зал, прощальные слова, моё молчание и цветы, бесконечное море белых сикими, уже умерших, уже гниющих, бесполезных… обманчиво нежных… всё это для тебя, брат… огонь, пляшущий на твоих ладонях.
- Подуй, Рицка, – улыбается Семей, и я дую, набрав полную грудь воздуха. – Смотри, всё исчезло, Рицка…
Пол оказался отчаянно твёрдым и обжигающе холодным. Плечо пронзило острой болью.
- Ребёнку стало плохо! Уведите его отсюда, дайте воды…

До туалета меня проводила Кацуко-сенсей. Она тоже пришла проститься с Семеем. Я с трудом мог передвигать ослабевшими ногами, поэтому она недолго колебалась перед дверью мужского туалета и, распахнув её, уверенно вошла внутрь, поддерживая меня.
Ледяная вода вернула меня в реальность. Я сделал один глоток, и горло зашлось от холода, я закашлялся.
- Рицка, ты ничего не ел? – Кацуко-сенсей ласково гладила меня по спине, пока я умывался. – У меня есть имбирное печенье, оно поможет тебя справиться с головокружением.
Зашуршал целлофан, и от этого звука мне опять сделалось нехорошо, но я до боли в пальцах сжал края раковины и удержал сознание. Подняв голову, я увидел своё-чужое отражение. Бледные щёки, горящие пурпуром губы, матовые, словно присыпанные пеплом уставшие глаза. Я долго не мог узнать себя в этом болезненном лице. Опять. Страх пронзил меня. Только не снова! Кто это? Это не я! Я с силой потёр ладонями щёки, возвращая им нормальный цвет. Постепенно ощущение паники прошло, словно его и не было вовсе.
- Рицка, ты должен держаться ради мамы. Она нуждается в тебе, в твоей силе. Съешь печенье.
Кацуко-сенсей протянула мне круглое поджаристое печенье, источающее тёплый аромат имбиря, и мягко улыбнулась. Фея из сказки, подумал я тогда. Волшебное печенье, дарующее силу. Так хотелось верить во что-то хорошее.
- Спасибо.
Я взял печенье и откусил маленький кусочек. Кацуко-сенсей достала печенье и для себя. И мы ели его, стоя в мужском туалете и слушая, как дождь шумит за окном. Из открытой фрамуги дул лёгкий ветерок, печенье было сладким и зернистым, домашним… Этот рецепт Кацуко-сенсей взяла у моей мамы ещё в прошлый новый год. И тут вдруг я заплакал. Я не плакал над гробом, не плакал при сожжении, а вот из-за печенья как плотину прорвало. Ничего больше не будет. Не будет нового года, не будет Танабата, Семею больше не нужны подарки на день рождения…
Кацуко-сенсей обнимала меня, гладила по спине, успокаивала как могла.
- Не хочу, не хочу, – шептал я как в бреду, – это неправда, неправда…
- Рицка, нужно быть сильным, всё образуется, вот увидишь, Рицка. Всё будет хорошо.
- Нет, это всё неправда, – уверенно произнёс я, и слёзы прекратились, словно подчинившись моему приказу.
- Ты привыкнешь, Рицка, – Кацуко-сенсей достала из своей сумки кружевной платок и вытерла моё заплаканное лицо. – Жизнь ещё подарит тебе людей, которые будут не менее важны. Вот увидишь.
- Нет, этого никогда не будет, – я отодвинул её руку от лица и быстро вышел из туалета. Она говорила всё это просто для того, чтобы утешить меня, но это была неправда. Никто и никогда не станет мне ближе, чем Семей. Никто и никогда.

Страх пришёл вечером того же дня. Все родственники и прочие соболезнующие разъехались по домам. И мы остались вдвоём с мамой в пустом тёмном доме. Никогда прежде я не думал, что наш дом настолько большой. Моё уставшее сознание словно растеклось по нему, я был в каждой из этих сумеречных комнат, в каждом углу, в каждом шкафу. Меня будто не было, и одновременно я был везде. И мне стало страшно. Дом хотел вытянуть мою душу, он хотел забрать себе моё дыхание и дыхание мамы.
Мама спала на диване в гостиной. Я подошёл к ней, сел рядом и всю ночь слушал, как она дышит. Я не мог закрыть глаза, боялся, что темнота окружающего мира может украсть всё, что у меня осталось. Утром, как только в окнах забрезжил серый рассвет, я поднялся и ушёл в свою комнату до того, как мама проснулась. Я не хотел пугать её тоже.

В следующую ночь мне тоже не суждено было уснуть. Возможно, это была игра воображения, возможно, моё желание настолько окрепло, что воплотило себя в реальную форму. Я уже засыпал, когда услышал шорох. Он доносился из коридора, я замер, весь обратившись в слух. По спине побежали холодные струйки. В комнате было очень жарко. Потом что-то скрипнуло, словно чья-то неосторожная рука потревожила старое кресло. Моё сознание вмиг нарисовало картину происходящего. Только в комнате Семея было кресло, которое могло издавать подобные звуки. Ужас охватил меня, и я не мог пошевелиться, даже дыхание приходилось с силой проталкивать в сжавшиеся лёгкие.
Там кто-то был.
Я лежал неподвижно несколько минут. В висках стучало, расстроенное сознание рисовало одну страшную картину за другой. Это Семей вернулся с того света, чтобы забрать что-то важное, то, из-за чего его не стало. Нет, мертвые не возвращаются, в этом я был уверен. Кто-то по просьбе Семея пришёл в наш дом, чтобы взять что-то для него, потому что на самом деле Семей не умер. Нет, Семей бы никогда так с нами не поступил. Он бы мне всё рассказал.
Потом я постепенно успокоился и стал рассуждать рационально. В конце концов, это могла быть просто мама, или старая пружина в кресле постепенно, день ото дня, возвращалась в своё первоначальное положение. Именно сегодня она достигла своей цели, и скрипнула громче, встретив сопротивление старой кожи.
На рассвете я решился и пошёл в комнату брата. Я не был там ни разу после похорон. Мама строго-настрого запретила мне туда заходить. Говорила, что не нужно тревожить дух Семея, который пока находится в доме вместе с прахом.
Дрожащими руками я приоткрыл дверь в комнату. Солнечный свет залил всё пространство. В царстве мертвых праздник света. Мне сразу стало спокойнее. Комната была пуста. Конечно, а что я наделся в ней увидеть?
Я взял с полки толстую книгу Канта и, забравшись с ногами в то самое скрипящее кресло, раскрыл её. Разочарование грызло меня изнутри. Нет никаких тайн, никаких смыслов и знаков. Жизнь катится и катится по прямой и никуда не сворачивает.
А ночью пружина скрипела сама по себе.

Я окончательно понял, что Семей умер, только через неделю после его похорон. Понимание утраты пришло внезапно, как и всякое истинное понимание. Я стоял перед воротами школы, в которой мы учились, и не решался войти внутрь. Там всё ещё шла та, прежняя жизнь, в которой я был учеником младшей школы, а мой брат – учеником старшей. Где-то там он ждёт меня на перемене, чтобы пообедать вместе на крыше, и рассказать какую-нибудь захватывающую историю про магические заклинания. Там, в том параллельном мире, брат ждёт меня после уроков, и мы вместе идём домой через парк. Та реальность существует, но где-то в другом измерении. И мне больше нельзя туда попасть, потому что Семей из моего измерения умер. Его больше нет. В том мире, где я стою у ворот школы, моего брата больше нет.
И я развернулся и побежал прочь. Бессилие от того, что я больше никогда не смогу перейти грань другого мира, жгло глаза. Большой, необъятный мир, в котором было столько тайн, столько возможностей, столько интересного, рухнул, рухнул от одного телефонного звонка. Он рухнул уже тогда, когда мама положила трубку и закрыла лицо руками. И сейчас, сейчас, когда я бежал по дороге прочь от школы, я, наконец, услышал звон осколков. Звон врезался в барабанные перепонки, проникал внутрь, заполнял меня, сужал, сжимал мой мир, делая его плоским, серым, обыденным.
Семей умер, Семей не вернётся. Не вернётся… И я ничего не могу с этим сделать, ничего.
Я хотел умереть. В тот миг я хотел исчезнуть. Маленький, ничтожный мир, в котором могла случиться такая отвратительная несправедливость, как внезапная смерть молодого и здорового человека, пугал меня, давил на меня, требовал, чтобы я начал жить по его правилам, чтобы смирился, сгорбился, сломал все свои кости, которые так ненавязчиво оберегал Семей. Я никогда не сталкивался с жизнью лоб в лоб, Семей всегда был рядом, чтобы объяснить и помочь. А теперь я всем сердцем хотел спросить у него: почему? Почему всё так несправедливо?!! Но в этом плоском мире ответа на этот вопрос не существует, потому что Семей умер. Тогда зачем мне тут оставаться? Чтобы всегда было больно? Жизнь есть страдание. Взрослые любят повторять эту фразу. Жизнь с Семеем не была страданием. Жизнь с Семеем была сном, который внезапно закончился нелепой смертью.
Я стоял на мосту и уже видел, как прыгаю туда, вниз, в черноту, и опять возвращаюсь в прерванный сон. Всё было настолько реальным, что я уже начал задыхаться, словно ледяная вода внезапно наполнила лёгкие. Но тут подул ветер и принёс откуда-то запах имбиря и следом за ним слова Кацуко-сенсей, то, что она говорила, когда стояла со мной в мужском туалете крематория: «Ты должен быть сильным ради мамы, Рицка».
- Мама, – прошептал я, внезапно очнувшись от навязчивого желания смерти.
Мама останется совсем одна. Она опять будет плакать, и не желать оставлять меня в темноте, и никто её не поддержит, когда понесут гроб.
Я стоял на мосту, смотрел в чёрную воду, и ветер холодил влажное от слёз лицо. Я должен остаться в этом мире. У меня есть здесь обязанности, мне есть о ком позаботиться. Семей бы поступил так.

После того, как я решил жить ради мамы, она совсем перестала меня узнавать. Я никогда прежде так отчаянно не желал вспомнить хоть что-то о себе прежнем, как в те дождливые душные дни. Но не было даже проблеска, даже тени воспоминания. А мамины слова жалили всё больнее и больнее.
- Ты не мой Рицка! Верни мне моего Рицку, верни мне моего сыночка! Ты забрал моего Рицку, теперь и Семея забрал! Где мои дети? Мои милые дети…
Мама ходила по дому, заламывала руки, плакала, звала своего Рицку. А я стоял у двери в своей комнате, и ничего не мог с этим поделать. Я не мог её успокоить – она меня боялась, не мог выйти – она меня била и отталкивала, не мог уйти – тогда она осталась бы совсем одна.
Иногда она затихала, признавала меня, разговаривала, ласкала. Я ловил эти минуты спокойствия, копил их как самые ценные сокровища, нанизывал как бусины на свою искалеченную память, чтобы потом, перед сном, вспоминать, просматривать как стёклышки в калейдоскопе и спать без кошмаров.
Семей мне не снился. Снились какие-то обрывки целлофана, развешанные на голых колючих ветках. Резкие порывы ветра трепали целлофан, и он шелестел жалобно, обречённо, бесконечно. Я просыпался в холодном поту, от стука сердца закладывало уши. Это был самый извращённый кошмар, который всё чаще и чаще мучил меня в последние дни. Вспоминая и анализируя свой сон, я никак не мог понять, что было такого страшного в этих пакетах на ветках, а потом, вновь засыпая, я чувствовал, что страх был заключён не в них, а в неизбежном разрушении. Хрупкость, нанизанная на острые безжалостные ветки, всегда проигрывала натиску ветра. И я опять был бессилен, потому что если бы захотел снять пакеты, то порвал бы их намного быстрее, чем это мог сделать ветер.
Прочитав книгу Фрейда о толковании сновидений, я провёл параллель между своим кошмаром и желанием вспомнить свою жизнь до десяти лет. Я, желая добиться невозможного, как тот ветер рвал своё сознание. Оно стало настолько хрупким, что малейшее движение – и баланс нарушится, я знал, что мог сойти с ума, стать таким как мама. И с того дня я перестал усердствовать и отпустил себя на волю ветра. Когда-нибудь я всё вспомню сам, или сама собой отпадёт необходимость в этом. Решив это, я немного успокоился, стал спать лучше. Но вместе с этим ко мне пришла апатия и перманентное раздражение.
Каждая новая вспышка маминого гнева оседала в моём сердце чем-то тёмным и тяжёлым. Иногда мне казалось, что я ненавижу её. Это открытие напугало меня. Я долго плакал, мысленно просил у неё прощения, ругал себя за столь низкое, страшное чувство. Но баланс мой уже нарушился, и постепенно я смирился со своей тёмной стороной.

Новая школа, куда меня перевели по настоянию моего психолога, находилась в двух автобусных остановках от моего дома. Кацуко-сенсей сказала, что это престижная школа с уклоном в изучение английского языка. Кажется, её старший брат преподавал там. Мне было всё равно. Я не мог вернуться в старую школу, а новая пусть будет какой угодно. Я всё равно ещё не думал о своём будущем.
В кабинете директора было сильно накурено. Я стоял около окна и потому только мог дышать свободно. Запах сигарет вызывал у меня неприятное чувство дискомфорта. Семей много рассказывал о том, что не любит курящих людей, презирает их слабость. Он всегда был очень убедительным, и его отвращение передалось и мне. Иногда, правда, я замечал, что вещи Семея, а порой и его волосы пахнут табаком, но никогда не решался спросить его, отчего так. У Семея было много тайн.
Меня расспрашивали о прежней школе, о семье, сочувствовали. Я отвечал чётко и коротко. С жалостью, которую вызываю у окружающих, я уже смирился. Директор сказал, в какой кабинет пройти. В класс меня должны были проводить.
Невысокая худенькая девушка с ушками представилась Шинономе-сенсей. Она улыбалась мягко и приветливо, как Кацуко-сенсей. Чем-то они были похожи. Накопившееся в новой обстановке напряжение немного ослабло. В конце концов, все люди как люди.
В классе на меня посмотрели с интересом, для меня же все они слились в серую массу одинаковых лиц, глаз, ушек, голосов. Я не хотел разбираться кто из них какой, я хотел просто учиться, как все это делали, от звонка до звонка.
Жизнь завертелась без моей помощи, я только смотрел на всё, что происходило вокруг, но не желал в этом участвовать. Я скучал по Семею, по тому миру, который он держал от меня в секрете, и лишь перед своей смертью открыл мне своё истинное имя. Beloved. Все эти безумные дни я старался не думать об этом прекрасном имени, боялся затереть его, запятнать своими тёмными мыслями о смерти. Beloved – мой возлюбленный брат. Мир без тебя не имеет никакого смысла. И я подобен мухе, что ползает по стеклу в поисках выхода, с единственной лишь разницей – она ещё не знает, что выхода нет, а я знаю. Но кому из нас легче?
Девочку звали Юико. Шумная, эмоциональная, она упорно стучалась в мой тесный мирок, я не хотел замечать её, в конце концов, когда-нибудь ей это надоест. Она хотела идти со мной домой. Я искренне не понимал, что она во мне нашла. Быть может, ей одиноко? И она усмотрела во мне товарища по несчастью? Но мне не было одиноко. Мне было скучно. Мне было страшно. На одиночество не было места.
Шинономе-сенсей бежала за нами по коридору. Я уже издалека понял, что она всё узнала обо мне, и её это потрясло до глубины отзывчивой трепетной души. Только вот её жалости я не хотел. Так – не хотел. Есть два вида жалости, как я уже успел понять. Одна – дежурная, мимолётная. Человек, испытывающий к тебе такую жалость, на самом деле ничего о тебе не знает и не думает. Он просто говорит необходимые, принятые в обществе слова, ты его благодаришь, так же не задумываясь долго, и вы расходитесь, не задев друг друга даже краешком одежды. Эта жалость рождена нашим извращённым обществом, где каждый думает, что он незаметен, что слова его никогда не будут услышаны, так зачем думать о них долго?
Второй вид жалости имеет другую причину и значение. Он рождается в глубине сердца сочувствующего. Это щемящее чувство – отклик на твою беду, на твоё горе. Искренний и яркий порыв. Но люди слабы от природы, они способны только на один порыв, они бередят свою душу, пытаются заглянуть в твою, но не имеют силы на то, чтобы признать своё поражение. Есть вещи, которые им не под силу, и они заведомо знают об этом, но всё равно продолжают заглядывать в глаза и искреннее сочувствовать, загоняя и себя и тебя в постоянную тревогу о будущем.
- Аояги-кун, если что-то будет нужно, то обращайся ко мне, не стесняйся, – голос её дрожал, а в глазах читалась вся мировая скорбь. Мне вдруг стало до того дурно, что голова пошла кругом.
- Не беспокойтесь, сенсей! Хаватари-сан сказала, что поможет мне освоиться! – я улыбался, я был на грани отчаяния. Ещё два слова и я закричу, чтобы она не смела совать свой нос в чужие дела.
- Я рада, если так, – сенсей улыбнулась мне в ответ.
Я резко схватил Юико за руку и побежал по коридору, быстрее, пока ещё были силы сдерживаться.
- До свидания, сенсей! – весело выкрикнул я и помахал рукой для убедительности.
Юико пробежала со мной до поворота коридора, а потом остановилась. Я отпустил её руку и тоже остановился.
- Рицка-кун, тебя как будто подменили, – с лёгким испугом сказала она. И тут я сорвался. Даже она. Неудачница, растяпа, глупая, глупая девчонка! Все. Все имеют право тыкать в меня знанием, пониманием. Только я один не способен ни на что!
- Не говори так, – тихо прошептал я, не глядя в её испуганные глаза. Потом сорвался и закричал: – Не говори так никогда!
Я бежал по коридору, как тогда прочь от своей старой школы. Я опять хотел исчезнуть, чтобы никто не смел жалеть меня, бояться меня, видеть и слышать меня. Меня нет в этом мире, я не имею права существовать в нём, я не хочу существовать в нём. Семей, Семей, я хочу к тебе, хочу назад в твой мир.

В мире, в котором жил Семей, было много таинственных совпадений. Иногда он рассказывал о таких событиях, в которые было очень сложно поверить, но он приводил доказательства, и я слушал его, раскрыв рот, ловил каждое слово. Верил, всему верил.
Однажды он рассказал историю о двух братьях-близнецах, которых разлучили ещё в младенчестве. Один жил на Хоккайдо, другой на самом южном острове страны – Сима. Ночью им снились сны об утерянном кольце. Каждый видел, как оно катится и падает в воду, и они силились достать его, но всё было тщетно. После нескольких месяцев видения одного и того же сна каждый из братьев пошёл к буддийскому священнику за толкованием. И они получили один и тот же ответ – разлука с близким, родным человеком. Братья не могли не поверить толкователям, хотя каждый знал, что одинок в этом мире.
Они встретились осенью следующего года в Киото, в храме, куда их направили священники для лечения душевных ран и чтения сутр. Они стояли друг напротив друга и молчали. А потом одновременно сказали всего одно слово:
- Кольцо.
Эта история настолько захватила меня, что я стал увлекаться толкованием своих сновидений. Тоже хотел найти какое-нибудь толкование своей амнезии. Но ответа не было, как я ни старался.
Но не в этом суть. Семей при всей своей увлечённости мистицизмом не верил в совпадения. Он назвал несколько доводов, говорящих о том, что братья встретились не случайно. Например, в Киото есть только один храм, где занимаются подобной практикой, и потому они бы всё равно встретились там рано или поздно, кроме того, генетиками доказано, что у близнецов есть ментальная связь, от которой никуда не денешься. Семей много говорил о ментальных связях, объяснял, как они работают, и что в этом нет ничего сверхъестественного – научение и привычка. Я принимал все его доводы, но в глубине души всё равно верил в чудо. Рядом с Семеем мне можно было верить в чудеса. После его смерти я думал, что никогда больше не поверю в чудесные совпадения.
Кто-то неожиданно схватил меня за локоть, когда я выбежал за ворота школы. Время замедлило свой ход. Я распахнул глаза и увидел его. Все мысли замерли, сжались, исчезли. Я смотрел в холодные глаза, светлые, словно выгоревшие на солнце, и не способные больше вбирать в себя тепло, и проваливался в чужой, враждебный мир.
- Рицка, почему ты плачешь?
- Ты кто?! Отпусти! – я вырывался, кричал. Но он держал крепко. Высокий, сильный. Мне стало страшно не на шутку.
- Разве Семей ничего не говорил тебе о бойцах?
Семей?.. Он знает моего брата. Кто-то из таинственной жизни моего брата пришёл ко мне. Это ли не было чудом?
- Нет, не рассказывал, – тихо, дрожа всем телом, ответил я и прекратил вырываться. – А ты его друг?
- Да, – слегка улыбнувшись, ответил он. У друга Семея арктический взгляд. По спине поползли мурашки, а вдруг он врёт? Но зачем? Этот извечный вопрос. Ответа вновь не было. Но в этот раз я хотел, чтобы этот человек не лгал. Очень хотел.
- Как тебя зовут?
Он отпустил меня, понял, что я не сбегу. Ему нужно, чтобы я не убежал. Я чувствовал, что ему стало чуть легче после того, как я успокоился.
- Соби, – едва слышно ответил он.
- Соби, – повторил я. Абсолютно незнакомое имя, но на удивление приятное для гортани. Гордое имя. Его взгляд потеплел после того, как я повторил за ним, или может, мне только это показалось. Друг Семея – Соби. Мир опять обретал объём, разворачивался, углублялся. В нём появился друг моего брата, человек, неизвестный мне, но близкий Семею. Соби… Семей произносил это имя. Я хотел узнать о Соби, как можно больше. Как давно он знал Семея? Где они познакомились? Почему Семей не познакомил нас? Знает ли он, что Семей умер? Скорее всего, знает. Скучает ли по нему?
- Соби, – я чувствовал, что кровь неожиданно хлынула к лицу, и стало стыдно вдвойне. – Ты занят сейчас?
- Нет, Рицка, – взгляд его стал совсем тёплым, неожиданно добрым, понимающим, а в низком тихом голосе звучало знание. Знание ответов на все вопросы. Я бы не хотел отпускать этого человека сейчас. Он был пропитан воспоминаниями о брате.
- Ты не хочешь прогуляться со мной? – совсем смутившись, проговорил я.
- Да, Рицка, хочу. Пойдём, куда ты скажешь.

Ещё в своей старой школе я увлёкся фотографией. Не так, как увлекаются другие мальчишки и девчонки, это была моя терапия, которую посоветовала Кацуко-сенсей. Я фотографировал всё, что меня окружало, всех окружающих людей, чтобы не забывать их, чтобы однажды вновь не остаться наедине с пустотой и неизвестностью.
Я делал коллекции фотографий: художественных и бытовых, черно-белых и цветных. Я сфотографировал весь дом, изнутри и снаружи, дорогу от дома до школы, всех своих бывших одноклассников, маму, Семея. Я брал фотоаппарат на наши прогулки, в любые поездки. Я боялся забыть свою жизнь, я верил в силу фотографий как ни во что в этом мире.
После смерти брата я понял, что фотографии обладают лишь информативной силой, но не могут передать настроение, не могут подарить тепло, не могут помнить звук голоса, динамику… Я старался как можно реже просматривать фотографии, на которых мы были с братом. Ещё жили во мне настоящее воспоминания, я мог закрыть глаза и увидеть улыбку, услышать его бесконечно любимое: «Маленький мой, Рицка».
Но фотоаппарат я всегда носил в сумке. Жизнь на слайдах. Плоский мир на плоских слайдах. Всё, что у меня было до встречи с Соби.

Соби шёл рядом. Я чувствовал его внимательные взгляды, но старался не смотреть в ответ. Он был взрослым, отстранённым, проницательным. Я знал, что он видит меня насквозь, и это сильно смущало.
- Соби, а давно ты знаешь Семея? – спросил я, по-прежнему не глядя на него. Он достал сигареты и закурил, я невольно поморщился, но промолчал. Я хотел выглядеть сдержанным и опытным.
- Три года, – с улыбкой в голосе ответил Соби. И тут я не выдержал и посмотрел на него, я хотел видеть его лицо улыбающимся. В улыбке всегда заключена сила. А мне как никогда нужна была эта сила.
Соби не смотрел на меня, и я позволил себе изучить его внимательнее. На вид ему было около двадцати-двадцати двух лет, быть может, больше. Семею было семнадцать, когда он умер. Такая большая разница в возрасте… Я опять стушевался и отвёл взгляд. Что могло их связывать? Этот вопрос не давал мне покоя всю дорогу до парка. Соби молчал, я тоже молчал. На душе было тоскливо. Я шёл рядом с человеком, который знал моего брата и ничего не мог у него спросить. Разочарование давило на плечи. Соби заговорил первым, когда докурил сигарету и выкинул окурок в пожухлую осеннюю траву на обочине.
- Ты учишься в шестом классе?
- Да.
- Тебе нравится в школе?
- Не знаю.
- У тебя есть друзья?
- Нет. Моим самым близким другом был Семей.
- Моим тоже.
Мы опять замолчали.
В парке было красиво. Ветер играл опавшими листьями, а те, что ещё остались на деревьях, горели как большие картонные фонари. Я достал фотоаппарат и стал фотографировать всё, что видел перед собой.
- Соби, можно я тебя сфотографирую на память?
Он опять мне улыбнулся. Поймав его улыбающееся лицо в объектив, я понял, что, несмотря на разделяющее нас расстояние, он мне нравится, и я его не боялся и не считал как прочих взрослых скучным и предсказуемым. Соби меня не жалел. И постепенно я осмелел с ним.

Соби открыл мне дверь в новый мир. В тот запретный мир, который Семей скрывал от меня. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову в тот яркий осенний день, когда у ворот школы меня встретил Соби.
Я вдруг, как по мановению волшебной палочки, оказался в центре неизвестной мне вселенной. Неопытный, едва стоящий на ногах, я смотрел на всё, что происходило, широко раскрытыми глазами, и каждое утро не верил в то, что происходило накануне.
И этой новой, объёмной, летящей вперёд со скоростью света жизнью я был обязан Соби. Я стал думать о нём чаще, чем это было позволительно. Его голос зачаровывал меня, слова, пугающие, громкие, проникновенные, запоминались как молитва. Слова о любви, слова о смерти. Соби знал, как расположить меня к себе. Соби всегда заставлял смотреть на себя снизу вверх.
Познакомившись с Соби, я узнал своё истинное имя – Loveless. Пугающее имя, обречённое имя, незнакомое мне имя, просто имя.
А потом я прочитал завещание брата. Семей не умер, Семея убили. Я был прав.
Соби обещал мне найти убийц.
- Хочешь, я убью их для тебя, Рицка? – хладнокровно спрашивал Соби.
И я верил в то, что он способен на убийство, я боялся его и одновременно восхищался. Соби – человек, который может подчинить себе смерть, в нём была именно та готовность, уверенность, которой мне всегда так не хватало.
Всю ночь я не спал. Смотрел в высокий потолок и думал о той лёгкости, с которой Соби говорил о смерти и любви. Любви ко мне. Откуда? Он меня совсем не знал, я был ему не интересен. Соби ничего не спрашивал ни про маму, ни про мои увлечения, ни про отношения с одноклассниками – большую часть времени мы молчали, думая каждый о своём. Я всегда считал, что любовь не возникает сама по себе, вот так, в одночасье. Тем более при таком холодном взгляде на мир.
Лицо человека, когда он расслаблен, ничем не увлечён, когда он погружён в себя, понятнее всяких слов говорит о его характере. Кацуко-сенсей много раз говорила мне, что я выгляжу напуганным. Быть может, это из-за разреза глаз, из-за специфической складки губ производится такое впечатление. Но разве при этом я не боюсь почти двадцать четыре часа в сутки?
Я смотрел на Соби, когда он однажды готовил дома у Юико. К тому времени мы с ней немного сблизились. Упорство иногда приносит свои плоды. Но дело было не в упорстве Юико, а в том, что я сам к тому времени изменил своё отношение к ней. Она мне стала нравиться, из-за того, что всегда была живой, весёлой, честной. Я всегда всей душой тянулся к правде.
Соби готовил, стоя ко мне боком, так что я мог видеть лишь его профиль, но этого было достаточно, чтобы оценить выражение лица. Я знал, что он был в приподнятом настроении, слегка улыбался уголками губ, но взгляд, брови и продольная морщинка, практически всегда присутствующая между ними, говорили о крайнем напряжении, сосредоточенности и постоянном мыслительном процессе. Соби думал о чём-то далёком, серьёзном, неприятном. Лицо Соби было суровым. Да, ни капли мягкости, ни намёка на добродушие. Я быстро отвёл взгляд и о чём-то стал болтать с Юико. Мне опять стало не по себе от сделанных выводов. Мы с Соби были из разных миров, далёких, не сходящихся воедино плоскостей. Тогда как он мог любить меня?
Иногда он говорил странные вещи, которые смущали, заставляли сердце трепетать в груди, как запертая в клетке птичка. В такие минуты мне хотелось оказаться где-нибудь на Северном полюсе, или в бесконечной пустыне, только не рядом с ним, под этим холодным и одновременно обжигающим взглядом. Соби знал много, я не знал ничего о мире взрослых, только вскользь, поверхность, глубина таких отношений была мне неведома.
Я знал, что мама разлюбила отца ещё до моего рождения, поэтому уютные семейные картины я смотрел только по телевизору, как и всё романтичное, любовное и сентиментальное. Соби иногда смотрел на меня так, как мужчина смотрит на женщину, перед тем как её поцеловать. Страсть? Ко мне? А морщинка никогда не исчезала с его лица, как и вечная тень холода. Противоречия, одни сплошные противоречия. Пугающие несостыковки, слова, имеющие силу, но не имеющие истины.
Кацуко-сенсей не понимала моих рваных объяснений. Она считала, что Соби просто заботится обо мне, а мне казалось, что я должен докопаться до глубины его души и позаботиться о нём. Соби говорил неправду, потому что был вынужден. Вынужден из-за обещания моему брату.
- Семей был моим всем, – говорил Соби, и тогда его лицо разглаживалось, становилось настоящим – печальным, разочарованным, открытым. И я прощал ему все слова о любви ко мне, потому что в эти краткие минуты откровения мы были как никогда близки. И можно было надеяться, что однажды эта близость будет длиться не пять секунд, а много больше.
Я понял, что могу распоряжаться не только своей судьбой.

Когда в моей жизни появился Соби, и мир обрёл краски и звуки, я стал реже бывать дома, а мама стала всё чаще раздражаться. Она замечала моё отсутствие, несмотря на то, что не считала своим сыном. Ей было настолько одиноко, что она готова была находиться рядом с тем, кого ненавидела, лишь бы не быть одной в этом пустом, молчащем доме. Я не мог не понимать этого. И не мог ничего изменить. Мне нужно было найти ответ на единственный, самый важный вопрос – кто убил моего брата? Кто убил твоего сына, мама?
У меня появилась цель. И я стал творцом своей незаметной для многих жизни. Я больше не предавался меланхолии, я постоянно думал, думал о мести. Казалось бы, самое чёрное и разрушающее по определению чувство должно было сломать меня окончательно, и без того во мне было много негатива, но всё случилось иначе. Жажда мести примирила меня с тем миром, который хотел сломить мою волю. Я оказался прав, впервые я оказался прав настолько, что посмел дерзнуть смотреть на жизнь свысока, так, как на неё смотрел Семей, так как на неё смотрит Соби. Семей не мог умереть случайно. Только не он. И я собирал все свои силы для ответного удара. Семей хотел, чтобы я отомстил за него. Соби хотел, чтобы я отомстил за Семея. Ощущение важности и нужности себя в этом большом и непонятном пока ещё мире бойцов и жертв кружило мне голову, меняло меня, меняло настолько, что в поисках ответов, в поисках виновных я постепенно забывал об утрате, потому что рядом был Соби. Живой, тёплый, противоречивый Соби.
Друг Семея постепенно стал моим другом. Друг Семея постепенно заменил собой Семея. И я как в бреду кусал губы, когда он не звонил. Я заполнил его пустотой свою. Я прорастал в Соби, всеми фибрами своей души жаждал слияния с ним. Но его природная холодность всегда осаждала меня, заставляла обдумывать каждое слово, каждый шаг. Иногда Соби не подпускал меня к себе ближе, чем на расстояние внимательного, настороженного взгляда, иногда он был напорист в своей безумной, болезненной нежности. У Соби были свои счеты с Семеем, с жизнью, со мной. Но я чувствовал, что лед между нами день ото дня давал трещины. Хорошо это было для меня или плохо, я не мог оценить, я хотел быть ближе к нему, как можно ближе. Ближе, чем к Семею. Я хотел подарить Соби всю нерастраченную любовь, всю заботу, всё тепло, которых в моей душе оказалось так много, что я боялся задохнуться в них. Моя бездонная пустота, оставшаяся после смерти брата, заполнилась новыми чувствами. Соби был моим средством на пути к достижению моего единственного желания, но я не смог держаться на расстоянии, я сам разрушил все преграды. Соби становился моей целью.

- Рицка, а кем ты хочешь стать после школы?
Я никогда не думал на тему своего будущего. Будущее – это настолько огромное пространство, что поместить его в ту жизнь, что меня окружает, всегда казалось мне невозможным. Тот Рицка, которого мама ищет во мне, тоже, наверное, думал о будущем. И где оно, его будущее? Нет. О будущем я не думал и не стану, но отчего бы не помечтать?
- Стану издателем Яёя, – лениво протянул я. Яёй пять минут назад заявил, что хочет быть писателем, так почему бы не стать издателем в его воображаемом будущем? Как Соби говорил накануне, руководить я умею.
- О! Было бы неплохо! – обрадовался Яёй и подсел ближе, настраиваясь на мечтательный лад. Я уже давно заметил, что мои слова настраивали людей на ту волну, которая была мне удобна в данный момент. – Я бы писал всякую чушь, а ты бы её публиковал по старой дружбе.
Юико залилась звонким смехом. Ей всегда нравилось, как шутит Яёй. У меня же шутки всегда получались какими-то вымученными и слишком серьёзными для шуток. Я берёг слова, скупость на слова, скупость на чувства… Страшно было отпускать себя, потому что я ещё живо помнил, как бывает больно собирать осколки.
- Ты не стал бы писать плохо, я уверен, – искренне сказал я, отчего Яёй залился краской по самые уши. Его редко хвалили, что было незаслуженно на мой взгляд. Просто его тихий нрав и незаметное лицо всегда играли против него.
- Ты веришь в меня, Рицка? – серьёзно спросил он.
- Верю, – не раздумывая, ответил я. Потенциал было видно сразу. Яёй мог бы стать писателем, отчего нет? Всё в его жизни шло как нужно, так что ему могло помешать? Только если он сам.
- Яёй-кун, я тоже верю в тебя! – неожиданно заверещала Юико – она разговаривала с мамой по телефону, потому половину разговора прослушала, но на раздачу похвал успела, как всегда. Мы все прыснули от смеха.
В тот день я понял, что могу смеяться свободно, без горечи, без угрызений совести. Я хотел, и я смеялся. Это было то самое чудо, которое так трудно заметить в обычной жизни. Когда ты делаешь то, что хочешь делать, и никто не может осудить тебя за это.
Нет, я не забывал о мести. Эта идея по-прежнему владела мной, и не давала покоя. Просто иногда, иногда я позволял себе расслабиться, отдохнуть, посмеяться с Юико и Яёем, принять ласку Соби. Я понял, что нуждаюсь в их тепле так же, как они нуждается в моём согласии принять это тепло. Я всё ещё был ребёнком, я всё ещё был жив.

А потом я стоял напротив стены и читал надпись: «Рицка, я вернулся».
О чём это? От кого это?
Семей… Нет… Нет. Нет! Мой брат умер в тот дождливый осенний день в прошлом году. Умер. Нелепо, трагично, страшно. И его не вернуть, никому не вернуть! Это невозможно, невозможно. Мёртвые не возвращаются, и они прекрасны в своей недоступности, отдаленности, запредельности. Я сам, своими руками запечатал вход в тот мир, где мы были вместе. Я соорудил алтарь перед входом, я просматриваю кадры нашей прошлой жизни, и сердце до сих пор сжимается от тоски, потому что то время было правдой.
А ты, неизвестный мне человек, знающий моё имя, бездумно разрушаешь мой цельный мир, который я построил на руинах своих чувств, своей памяти. Ты смеешь звать себя Семеем?
Семей, а как же хризантемы? Были же свечи и огонь, и я нёс перетянутую чёрной лентой фотографию, а грязная вода текла по мостовой. Семей, что мне сделать с имбирным печеньем, которым меня угостила Кацуко-сенсей? Что сделать с той ночью, что я просидел возле мамы, боясь потерять и её? Всё это было, Семей. А как же мама? Она боялась оставить своего умершего сына в темноте. Где ты был всё это время, тот, кто называет себя Семеем? Почему ты ничего об этом не знал?! Какое право ты имеешь ничего об этом не знать?!!
Я любил своего брата больше всех, Семей, я поверил в его смерть самым последним. И передумывать не стану.
Того Семея, который был моим самым близким человеком, я проводил в крематории, я оплакал его, когда стоял едва живой в туалете рядом с Кацуко-сенсей, я оставил все воспоминания о нём в своей старой школе.
Я не знаю тебя, человек, написавший эту безобразную надпись кровью какого-то несчастного. Я тебя не знаю и не боюсь. Я искал убийцу брата, я его нашёл. Содержание обрело свою форму.
Кто бы ты ни был, Семей, я тебя никогда не прощу. И мне искренне жаль, что иногда ты напоминаешь мне о брате, но уверяю тебя, это не делает тебе чести. Это вновь и вновь кричит мне о том, что ты не имеешь права существовать в моём мире.
Отныне ты мой враг, Семей.
- Сотрите эту надпись.