Advist's

Глава 2.

Хисуи.

Я не помню, как долетел эти долгие восемь часов в самолёте до Парижа, как глотал таблетки, чудом найденные в карманах куртки, как ломал сим-карту, вытащенную из мобильника. Я не помню, как самолёт приземлился, а Европа встретила меня серым небом и мелкой моросью. Не помню, как звонил тётушке, которую видел в последний раз лет в пять, как сбивчиво говорил ей по телефону-автомату, что Я в Париже, что мне некуда деться, что у меня проблемы и далее, далее по тексту. Не помню, как она приехала за мной в аэропорт, а потом отпаивала дома горячим чаем с мёдом и безропотно слушала мои причитания, стараясь успокоить.
А потом потянулись три самых долгих месяца в году. Ещё с неделю Я разбирался с бумагами, писал объяснительные письма и письма с извинениями, публиковал посты для шокированных фанатов, прося каждого меня простить.
И все эти три месяца, каждую ночь Я не мог уснуть спокойно, каждую секунду этого времени у меня из головы не выходил ты. И Я сотни тысяч раз набирал номер твоего телефона, который, кажется, запомнил навечно и, не дожидаясь гудков, кидал трубку, давясь слезами, а потом писал тебе письма, тут же стирая их. Эти три месяца были для меня адом. Адом бесконечным, когда мне не единожды хотелось сорваться, но Я из последних сил держал себя в руках.
Потом Я вернулся в Токио, который стал для меня почти чужим.
Все раны прошлого постепенно начали затягиваться там, в Европе, но как только Я оказался на знакомых улицах, они вновь начали кровоточить. И Я искал в толпе людей только тебя, прекрасно понимая всю абсурдность ситуации, прекрасно понимая, что ты не простишь меня за такое никогда, да и сам Я простить себя не смогу.
И уже находясь в Японии, живя у родителей, Я отчаянно стирал все остатки линий, которые могли привести меня к тебе. С каждым днём Я понимал, что всё больше хочу видеть тебя, но всё больше боюсь оказаться рядом, что всё больше хочу услышать твой голос, почувствовать тебя, заглянуть в глаза, но всё больше понимая, что стена между нами становится просто неуничтожимой.
…Я начал читать твой дневник, каждый вечер, понимая, что от этого мне становится ещё хуже. Твои посты, твоё не желание что-либо делать, твоя ненависть ко всему миру и какая-то необычная для меня слабость просто выбивали землю из-под ног, и Я не узнавал тебя. И каждую ночь проклинал только себя, не Кисару, только себя за то, что произошло, за то, что поддался мимолётному шоковому состоянию, за которое поплатились все. Эгоист чёртов. Самовлюблённый дурак, пустившись под откос жизнь самого дорогого человека на свете.

А потом в моей жизни появился Джой. Он как будто вырос из-под земли, оставив сообщение у меня в блоге о том, что его группа ищет нового гитариста, и что он хотел бы поработать со мной, если Я всё ещё хочу вернуться к музыке и нахожусь в Японии.
И тогда Я решил поставить окончательную точку, с расчётом на то, что новая работа, новые люди заставят меня построить свою жизнь с чистого листа.
Я приехал к ним на репетицию, и уже через два дня группа подписала со мной контракт на несколько лет вперёд. И новое лето Я встречал уже совершенно среди других людей, которые отчаянно заметали воспоминания о прошлом.
А в конце августа Я съехал от родителей. К Джою. Я так и не смог забыть тебя, но поддался его обаянию, его стремлению вытащить моё моральное состояние из темноты, сделать меня счастливым. Череда безумных концертов, очередные вспышки фотокамер, новые люди, новая музыка, газетные заголовки, интервью, новые поклонники – новая жизнь. Но даже в этой новой жизни Я находил место тебе, продолжая следить за тем, что происходит в твоей жизни, и тихо молил Бога, чтоб у тебя всё наладилось.
И за всё время пребывания в Токио Я так и не позвонил никому из своих бывших, родных и любимых друзей, которые должны ненавидеть меня.
Вот только спустя несколько недель жизни с Джоем Я понял, что у жизнь меня идёт по кругу. Меняются лишь люди, а вот события остаются. Самые гнусные события…
Я думал, что сведу счёты с жизнью в ту ночь, когда Джой избил меня дома, приревновав, заметив, что Я слишком много сижу в твоём блоге. Он ведь прекрасно знал о наших с тобой чувствах и длительных отношениях.
Но Я оказался слишком слаб, чтоб сделать такой шаг, как уйти от него, прекратить очередные издевательства над собой. Как результат – Я вновь начал чувствовать, что такое боль от побоев, прикрываемых маской ревности.

* * *

Безмолвие.
Такое четкое слово. Мне кажется, я погружался в него, как в море, медленно-медленно, и тело становится невесомым. Постепенно поглощая все глубже, безмолвие стирает грани, уничтожает следы, слова, мысли, воспоминания, фотокарточки… Знаешь, под водой сердце стучит так, словно вращаются лопасти вертолета. Давит на уши. И иногда мне кажется, что еще немного, и меня просто раздавит. Раздавит в этой пропасти безмолвия и равнодушия. И одиночества без тебя. Самого настоящего одиночества крови, когда тоска кажется такой непреодолимой, что нет сил пошевелить не единым мускулом.
Я падал. Падал все эти первые дни, первые недели БЕЗ тебя. Я оглушал себя ночами фенобарбиталом, а днем принимал зонакс, только бы забыть.
Знаешь, я ведь пробовал их жечь. Я пробовал рвать наши фото, я пробовал выбрасывать их. А потом плакал, как дурак, над обгоревшими кусочками, склеивал порванное, копался в мусоре, выуживая то, что выбросил.
Не так уж много вещей мне осталось от тебя, но почти каждая тянула невыносимые нити воспоминаний. Я не мог ходить по комнате, я спотыкался о вещи, вроде бы не значительные… Вроде бы ничего не значащие, такие, как ароматическая свечка, к примеру. С запахом солей и океана. Ты подарил мне ее, помнишь? И с тех пор она всегда стояла ну тумбочке возле кровати. А еще сохраненные в памяти телефона смс, относящиеся к тому периоду, когда все было хорошо. На кухне – твоя керамическая кружка. Порой мне кажется, что она еще хранит тепло твоих пальцев.
Я не мог звонить тебе. Я не мог спать. Не мог выходить из квартиры под небо Токио. Небо, которое помнило нас двоих, а не каждого по отдельности. И знаешь, в эти дни я так устал задавать себе один и тот же вопрос…
Почему.
Из-за чего.
Зачем.
…ты ушел.
Мать забрала меня из участка, когда квартира, которая принадлежала нам, была арестована за долги. Это произошло на шестьдесят третий день твоего исчезновения. И все вернулось туда, откуда началось. Наверное, именно так все и было бы, если б ты не поехал тогда со мной. Если б я не уговорил тебя тогда, когда нам обоим едва сравнялось двадцать, а я забрал тебя из дома родителей, где тебя бил родной отец.
И все же, я не мог потерять то место, где прошли самые значительные события в моей жизни. Где осталось все. Даже твой запах на подушке. По ночам я обнимал ее, свернувшись клубочком в огромной холодной постели, вспоминая, как ты спишь. Вспоминая, что не любишь темноту, вспоминая тот раз, когда ты проснулся в слезах, прижимаясь ко мне. Когда тебя мучил тот кошмарный сон и лоуны в масках. Знаешь, они меня окружают постоянно, разве что кроме тех моментов, когда я совершенно неожиданно начинаю вспоминать, как нам хорошо, как прекрасно было вместе.
Нет… Не мог ты исчезнуть из-за меня. Просто не мог и все. А я наверное – тряпка. Я не заслуживал ничего из того, что имел и имею теперь. Не заслуживал матери, которая готова была на все ради меня, отца, который работал как проклятый всю жизнь, брата… Брате, который все знал о нас с тобой, но молчал почему-то. Брата, который, сам того не желая, привил мне принцип «прав тот – кто сильнее», возведя это в аксиому. А теперь они все, все столпились у моей кровати, когда я просто неделями лежал, уткнувшись в стену, свернувшись в позе эмбриона в углу дивана. Отказывался есть, доведя себя до истощения, и только когда мать, не зная, что еще делать, просто стала молиться за меня, сидя у моих ног, а потом неожиданно в ее устах мелькнуло твое имя – вот тут я поднял голову и посмотрел на нее.
Так тяжело было произносить твое имя даже про себя. Оно отзывалось болью… Такой нестерпимой, противной…

А потом были сутки в сети.
Круглые сутки, когда я перестал отличать день от ночи, выходя на твой блог, на официальный сайт твоей новой группы. И не понимал. Не понимал я, Хис, может, я просто сошел с ума? А может, этого и не было ничего? Не было НАС? Иначе почему же ты так быстро выбросил меня, почему изменился так… так… Я не видел ничего, не видел своего Хиса в этот молоденьком парнишке, улыбающимся мне с фото. Только вот глаза… Это были твои глаза, те самые, что мерцали мне навстречу. В такие минуты мне казалось, что я теряю рассудок.

Неизбежными стали и сеансы лечения у одного из крупных психотерапевтов Токио. Он обещал, что я справлюсь. Он вбивал это в меня. Его слова: «Ты обязательно должен жить, Сей-тян, просто даже чтобы доказать это ему» не сразу, но в конце концов пробили брешь в моем сознании.
Ему.
Мы никогда не называли твое имя на сеансах. Это было табу. Мое право вето. Я просто не мог заставить себя произнести его вслух, тогда как ночами без сна только и делал, что твердил про себя.
Хису… Хис… Хисуи… Хису-тян… Мальчик мой, только мой, единственный, бедный мой, глупенький…
Что же ты наделал? Что ты сделал с нами обоими, а?
И тогда боль отступила. Я не смог тебя забыть, не смог простить, и не смог возненавидеть. Я тебя сохранил таким, каким любил, и просто верил. Верил, что однажды все снова станет так, как было. Это было глупо, очень глупо было верить, но такая хрупкая придуманная надежда помогала мне жить.

Сегодня…
А сегодня утром на календаре 24 декабря. Через пару дней – концерт. Первый. Первое выступление новой группы. И я могу наконец-то подвести жирную черту подо всем этим. Но никто из них, из тех, с кем я работаю сейчас, буду работать, понятия не имеет, как я боюсь длинных коридоров за сценой, как я боюсь мерцательного света. Как я боюсь слова «апокалипсис». И как у меня руки дрожат, когда я беру микрофон. Словно я предаю себя, сам себя продаю. Просто потому что мой голос звучал и звучит только для одного человека. Он живет только для тебя, Хису-тян.
Но я просто не знаю, что будет, если вдруг увижу тебя снова, на расстоянии вытянутой руки. Как раньше.
Я ведь привык видеть тебя только на фотографиях.

* * *

Ещё год назад, всего год, а кажется, целую вечность, в Токио для меня существовал только ты. В Токио были только мы и никого больше.
Такой же снег, такие же яркие огни, такое же число – 24 декабря, только год другой. Только город уже забыл нас двоих, только Я в пустой квартире до сих пор чужого мне человека.
Только Я – один.
Сегодня – Рождество. Самое волшебное время в году. Время, когда происходят чудеса, когда сказка становится реальностью… И прошлое Рождество действительно стало для меня реальной сказкой, так недолго продлившейся…
А ведь Я до сих пор помню весь тот день, весь вечер, ночь, когда мы были вдвоём. Помню, как ты стриг мне чёлку, а сейчас мои волосы совсем короткие и совсем другого цвета. Помню, как мы украшали квартиру, а Я готовил еду на кухне. Только вот в этот раз не было ни того, ни другого.
Я помню вкус твоих губ, вкус того пьянящего шампанского, сладкие ананасы и твои прикосновения. А сейчас…
Сейчас Я сижу в пустой квартире, на кровати в полной темноте, смотря на часы, которые показывают без одной минуты двенадцать, и мне хочется выть от тоски. Просто Джой уехал на Рождество к родителям, просто Я отказался куда-либо идти с одногруппниками, просто Я решил не ехать домой. Я просто решил провести эти сутки наедине с тобой. С тобой в моих воспоминаниях. И плевать, что всё так же, как и полгода назад предательски шипит глаза и колит сердце, а руки невольно дрожат.
Двенадцать. Ровно двенадцать. И за окном раздаётся взрыв петард, окрашивающих синее, на удивление высокое небо в разноцветные узоры.
Вздрагиваю, синхронно со взрывами закуривая:
— С Рождеством, Хис… — Шёпотом самому себе.
Оставленная Джоем бутылка шампанского на случай, если Я захочу куда-нибудь пойти, приходится очень кстати. И Я не замечаю, как чуть ли не залпом выпиваю добрую половину напитка, не обращая внимания, что не хватает воздуха, не замечая, как из уголков губ по шее стекают капельки шампанского.
И голову тут же начинает кружить, а мне бросает в жар.
Тушу окурок в уже почти переполненной пепельнице и не понимаю, что творю.
Тянусь к телефону, в темноте, буквально по памяти, набираю твой номер. А сердце бьётся как заведенное.
Господи, что Я делаю? Зачем Я делаю это?
Долгие гудки, отдающиеся в голове, и после каждого из них сердце заходится в новом, бешенном ритме. А вот когда Я слышу щелчок на том конце провода, какую-то возню и твой, чёрт возьми, ТВОЙ голос – у меня перехватывает дыхание.
— Да?
Я не могу сказать ни слова, чувствуя, как по щекам катяться слёзы.
— Ну? Говорить будем сегодня или как?
А Я лишь зажимаю рот рукой, всхлипывая, не в силах сдержать себя.
— К… кто это?
И Я бросаю трубку, с трудом попадая на рычаг, утыкаясь в подушку, рыдая навзрыд, истерично, повторяя твоё имя, дыша твоим именем, разрывая подушку ногтями. Почти что кричу во весь голос, ударяя кулаками по стене, прокусывая до крови губы. Непослушными руками тянусь к бутылке, умудряясь опрокинуть её так, что несколько капель всё же попадают на одеяло, и осушаю до дна, откидывая в угол комнаты. Бутылка ударяется об пол, но не разбивается, лишь глухо катится куда-то к стене.
И мне нечем дышать.

Утром, до возвращения Джоя, Я пытаюсь убраться в квартире, у меня раскалывается голова, а бессонная ночь, проведённая в обнимку с куклой, самой любимой, которую когда-то ты мне подарил, кажется, убила меня вновь.
И Я радуюсь, как ребёнок, когда он не замечает ничего, когда за ужином рассказывает, как прошли его дни у родителей, а Я улыбаюсь ему через не могу, стараясь не думать о своей ночной глупости.
Я знаю, что 26го у тебя выступление. Я знаю, что ты смог взять себя в руки, и свято верю, что у тебя всё получится, обязательно.
И Я совершаю одну из роковых ошибок – оставляю пост у себя в блоге. Для тебя. Хотя и понимаю, что вряд ли ты прочтёшь его, и не факт, что от него вновь нам обоим не станет хуже.
— Тебе не стыдно? – Джой вырастает у меня за спиной, как только Я нажимаю «отправить» и пост высвечивается на экране ноутбука. – Твою мать, Хисуи, тебе вообще не совестно, а?
— Прекрати! Он всё-таки мне не… — Не успеваю договорить, как он резко разворачивает кресло так, чтоб Я оказался лицом к нему, и с размаху даёт пощёчину, так же, как и ты когда-то, разбивая мне губу. – Джой! Не надо! – Но он меня не слышит, резко дёргая за руки, до синяков сжимая запястья, и дышит мне в ухо:
— Не зли меня, милый. Ты же знаешь, как Я ревную тебя, верно? И ты же будешь хорошим мальчиком, правда? Я не виноват в том, что ударил тебя. Твоя вина в этом. Ты сам виноват, что у тебя кровь. Я ведь просто хочу, чтоб ты был моим и любил меня, глупый.
— Пусти… — Вырываюсь из его рук, вытирая с губы кровь и смотря на запястья. – Ты псих, чёрт возьми! У нас концерт через четыре дня, а ты такое творишь!
— Виноват только ты. – Тихо повторяет Джой, выходя из комнаты.
И да… концерт… Я ведь до сих пор не знаю, с кем мы выступаем. Группа отчего-то решила молчать или же сама не знает, а наши организаторы лишь отмахиваются.

* * *

«У тебя все получится» — в сотый раз за вечер. Снова на моем лице грим, снова глаза спрятаны за цветными линзами, снова на губах улыбка. Но в этот раз все, начиная от воздуха которым я дышу – все другое. В первую очередь, потому что в это мгновение рядом нет тебя. А я ведь никогда не выходил на сцену без тебя… Просто в голове не укладывается.
Я знаю, что все просто идеально. Проверено десятки раз. И все равно – ощущение, будто халтуру гнать собрался.
Ребята переминаются с ноги на ногу, поглядывая с явным неудовольствием, как я палю одну за другой дорогие, но достаточно тяжелые сигареты. «Ты не должен так много курить…» — твой голос звучит издалека, и на миг моей щеки касается теплая ладонь. И тут же тает, как мираж в пустыне, едва я сам прикасаюсь к своей коже.
— Сей-кун? Все хорошо? – Рэй оказывается очень кстати рядом, и глядя, как он улыбается мне, я наконец-то беру себя в руки.
— Да. Все хорошо… Волнение просто… — неловко бросаю сигарету, раздавив ее носком ботинка.
— Все получится, — ободряюще кивает он мне.
Да, и в самом деле. Все получится.
…Я бесконечно устал НЕ жить. Устал просто существовать и ждать, и смотреть, как жизнь проходит мимо. Мне понадобилось немногим менее года, чтобы осознать, что я еще жив. В полсилы, полмысли, полстрасти, и совсем не так как прежде, но внешне больше никто не увидит меня слабым. Никогда. Никогда и никто, даже ты.

…Как ни странно, но в успехе я почти и не сомневался. Все-таки помог опыт нашей с тобой группы, просуществовавшей ровно столько, сколько хватило, чтобы влиться, найти свою нишу. И пускай то, что мы делали прежде, сильно отличается от того, что я делаю теперь, с этими ребятами, которых пока еще не так хорошо знаю – меня устраивает.
Они обнимают меня, едва мы оказываемся за кулисами, и я улыбаюсь. По-настоящему. Давным-давно забытое чувство вновь возвращается, и это – радость успеха.
Наверное, док был прав. Мне еще есть пока, ради чего жить.
Но именно в тот момент, когда я оказываюсь на высшей точке, почти что на своем эмоциональном пике за последний год впервые, незначительное вроде бы событие разом выбивает из колеи.
…Прямо передо мной появляется Наоко – наш менеджер, прекрасно справляющийся со своими обязанностями. Я ни разу еще не пожалел, что взял ее на работу. А сейчас в ее руках огромный букет белоснежных роз.
— Тебе, — она протягивает мне это белое прекрасное облако. А я в первое мгновение теряюсь, возблагодарив бога, что только старая привычка всегда и на все реагировать с улыбкой, не выдает моей растерянности.
— И от кого? – держу розы в охапке, невольно вдыхая тонкий аромат и покусывая сережку в губе.
— Написано же… — Нао морщит носик, как истинная женщина, и должно быть, немного обижена, что такая роскошь предназначена не ей.
Прежде чем открываю карточку, выдергиваю одну розу из букета, протягивая девушке.
— Держи. Ты, конечно, достойна большего, но пока я в невыгодном положении… — развожу руками, насколько позволяет букет, а вся группа смеется. Наш чисто показательный «флирт» с Наоко – не более чем вечный повод для их не слишком остроумных шуточек.
— И на том спасибо, — усмехается она, приложив розу к губам, пряча в лепестках улыбку, — Но с тебя еще причитается.
— Всенепременно, душа моя. Букет из трех десятком алых роз будет дожидаться тебя в воскресенье утром, — достаю карточку, продолжая смеяться, почти не прислушиваясь, кто там еще выступает за нами. И все идет просто превосходно, замечательно и исключительно, пока я не вижу букв на бумажке. Они сразу же начинают расплываться перед глазами.
— Сей!? – Рэй подхватывает меня под локоть, потому что меня вдруг весьма ощутимо качнуло назад, так, что я едва не упал, — Ты побледнел весь, что случилось? От кого цветы?
— «As.Milk»…
И несколько самых долгих секунд в моей жизни, я мучительно соображаю, что делать. Забрать цветы домой, нежно касаясь лепестков губами, или же выбросить в ближайшую урну, как лишнее и бесполезное напоминание о тебе, о прошлом. О боли, которая когда-то едва меня не убила.
— У нас же выступление с ними совместное 31-ого! – Нао ничего и не замечает, кокетливо убирая с лица выбившуюся из прически прядку волос. Черт, как же я рад, нет, просто счастлив, что кроме Рэя во все события почти годовой давности не посвящен больше никто… И особенно остальные люди, с которыми я теперь работаю.
Выступление. С «As.Milk». 31-ого, вечером. Чудесно. Значит, вот с кем нас прочили в альянс, даже не поставив в известность. Интересно, а бывают ли вообще случайности на свете, или это все так запланировано?
— Ну, что ж. Очень мило с их стороны поздравить нас с дебютом, — прижимаю цветы крепче к себе, понимая, что ночь предстоит бессонная. А еще, чисто ради интереса, постараюсь сосчитать, сколько же белых роз ты отправил мне в этом букете, Хису. Милый мой… даже сейчас, после всего, что было, после всей этой чудовищной боли – не могу я испытывать к тебе злости, обиды, и прочего.
Я просто слишком сильно любил, люблю, и продолжаю любить тебя.

Страницы: 1 2 3 4 5 6