Advist's

Глава 5.

Косей.

Если бы ты был сегодня тут, легче было бы не в пример. Просто уже оттого, что ты рядом, где-то тут же, и дышим мы одним воздухом.
Раз за разом чувствую, как в затылок мне упирается взгляд Кисары, в перерывах вижу, как он гаденько усмехается, косясь на меня, а сам не отлипая от Юры. Вы с ним похожи, Хис. Юра вот тоже, кажется, готов примерить на себя жертву агнца на заклании, только бы удержать своего ненаглядного. И так тянет, прямо-таки подмывает раскрыть ему глаза, но я понимаю, что это так же бессмысленно, как и глупо. Он никогда не поверит, а поверит – найдет оправдание. Точно так же, как раз за разом ты находил оправдания мне.
Странно, но мне удалось продержаться почти до самого конца репетиции, пока Зеро не заметил, что с меня пот градом льет, да и «стойка» что-то уж совсем какая-то неуверенная.
— Сядь. Посиди чуть-чуть… — он довольно резко толкает меня на стул, от чего я закусываю губу, чувствуя взрыв боли.
— Да что с тобой? – басист хмурится, а я не понимаю, откуда с его стороны такое внимание ко мне. Ведь он же явно недолюбливает меня, очевидно смутно догадываясь о наших с тобой ненормальных отношениях, Хис.
— Ты звонил ему? Где он? – стираю рукой пот со лба, откидывая голову назад.
— Не знаю, не сказал.
Отставляя басуху к усилителю, Зеро подозрительно смотрит на меня, а затем тянет за рукав.
— Пошли, покурим…
— Н-нет, дай я тут посижу, а? – высвобождаю руку, осторожно положив ее на колени, стараясь не морщиться от боли. Открытые ранки опять начало жечь. Если сейчас грязь попадет, гноиться оно будет сильно, и только этого, черт, мне и не хватает.
— Он ушел, да? Ночью?
— А тебе не кажется, что это вообще наше с ним дело? – огрызаюсь, неожиданно сам для себя. И в ту же минуту становится стыдно за срыв, ведь Зеро-то по большому счету искренне печется о тебе…
Печется?
А откуда, собственно, такая забота?
Припоминаю вчерашнее, тот самый чисто формальный повод, по которому я решил вновь преподать тебе урок. Тошнит от всего этого, но ведь и сам понимаю, что начал совершенно на пустом месте. Или нет?
— Дай-ка мне телефон твой. Пожалуйста. – через силу, сжав зубы. В глаза Зеро решимость, и еще бог знает, что. Хису, а все же, наверное, нам с ним стоит поговорить о тебе.
— Пожалуйста, дай мне. Я посмотрю, с какого номера он звонил.
Нехотя он отдает мне сотку, и в ту же минуту в комнату возвращаются Кисара и Юра. Краем глаза глянув на них, замечаю, что Киса какой-то потрепанный, а Юра бестолково кутается в ветровку, поднимая ворот повыше, застегивая замок до самого горла.
Как же противно все.
Вытягиваю одну ногу, с изумлением понимая, что боль не такая уж и сильная. Похоже, все-таки оно обойдется малой кровью… А Зеро все стоит над душой, сверля меня взглядом, и это порядком раздражает, но альтернативы у меня нет.
После четвертого гудка мне отвечает голос человека, которого я менее всего мог бы услышать, разыскивая тебя.
— Кенжи-и? – глаза сами собой распахиваются, я в неверии смотрю на одногруппников, всех до одного замерших и тоже смотрящих на меня. Даже Кисара изволил оторваться от зеркала, и удивленно приподнял брови, услышав мой возглас.
— Вот это да, сколько лет, сколько зим. Мне Хису звонил с твоего номера… Сегодня.
Киса усмехается, обнимая за шею Юру, а я так хочу сейчас подойти и врезать ему. Чтоб не усмехался, подонок.

Хисуи.

— Косей?
Когда Кенжи удивлённо переводит на меня взгляд, когда произносит твоё имя, когда вопросительно продолжает смотреть на меня, Я понимаю, что оказался в ловушке. Какой глупостью было звонить сейчас. Звонить Зеро. С номера Кенжи. Надо было просто переставить симки, просто позвонить со своей, а потом вновь вернуть её в неработающий телефон. Всё бы было проще.
Кенжи слушает тебя, сверля меня взглядом. А Я не знаю, куда себя деть. Очень сильно захотелось провалиться сквозь землю, вновь. Заметил, Сей, мне всё чаще этого хочется, когда на горизонте возникаешь ты.
— Хис? Звонил? Тебе? Сегодня? С моего номера? Разве?
Сердце сжимается в какой-то комочек, бешено стуча, подступая к горлу. Мэй непонимающе наблюдает за всем происходящим, переводя взгляд с меня на Кенжи и обратно. Стараюсь всячески показать знаками, что меня нет у Кенжи, что меня не надо искать, хотя и понимаю, что вряд ли он будет выдавать меня.
— В любом случае, он с тобой не хочет говорить и, кажется, чётко сказал не искать его, разве не так?
Резко выдыхаю, понимая, что сейчас Кенжи делает великую глупость. Вскакиваю с кресла, на ватных ногах добираясь до дивана, почти падая на колени Кенжи, Мэй усмехается на фоне этого, выходя на кухню, а вот Кенжи очень недовольно начинает сопеть в трубку. Толкаю его на спину на диван, садясь сверху, сжимая пальцами его футболку, замечая, что меня вновь начинает трясти. Кенжи пытается отбиться от меня, уже почти забыв, что говорит по телефону, но Я быстро возвращаю его к этому делу:
— Дурак, идиот. Кенжи, что ты говоришь? – шиплю ему в ухо. – Он же псих, он ведь приедет сюда. Он убьёт сначала меня, потом тебя. Ты не понимаешь этого? Идиот, ты этого не понимаешь?!
Последние слова звучат на порядок громче, чем следовало бы, но осекаюсь Я поздно, тут же начиная молиться, что ты ничего не слышал, и утыкаюсь Кенжи в грудь, не отпуская его футболку. Вновь где-то внутри начинает зарождаться чувство страха, которое, под воздействием морфия у меня в крови, становится ярким и колючим.

* * *
От твоих слов на фоне, от непонятной возни, приглушенного голоса Кенжи, становится разом как-то холодно, словно за шиворот насыпали снега.
Не обращая внимания на боль, сбрасывая руку Зеро, пытающегося меня удержать, вылетая в коридор, сжимая пальцами телефон так, словно он мое последнее спасение.
— Хис! Хису! Хису-у-у, твою мать, ты меня слышишь?! Хис! Я приеду сейчас, пожалуйста, скажи, где ты?.. Хисуи!
В трубке – все те же толкающиеся голоса, и тут внезапно я вылавливаю твои слова о том, что я псих. Еще бы не псих. Потому что сейчас меня трясет, сейчас я без сил опускаюсь по стене на корточки, и плевать на жгущую боль в коленях. Закрываю глаза, совершенно не к месту вспоминая, какая репутация была и есть у Кенжи. Самого отвязного из наших с тобой бывших одноклассников.
Вышло так, что одно время мы общались с ним в одной компании и, разумеется, компания эта не гнушалась ничего, что составляло возможность «классно провести время». Дискотеки, клубы, бары, легкие наркотики, дешевые девчонки, готовые раздеться за гроши. А под утро – дурь потяжелее, один шприц на двоих, и грандиозные планы по захвату этого мира. Мы ведь так хотели заставить его плясать под нашу дудку…
Только вот постепенно, не знаю даже, как точно, но мы с тобой оба стали понемногу уходить от этого. Просто потому что наше «вместе» занимало нас куда сильнее, чем высокие разговоры од кайфом. И именно тогда, держа твою голову на своих коленях, я просил, чтоб ты дал слово, что никогда, ни при каких обстоятельствах не прикоснешься к этой дряни. Ведь тебя выкручивало даже после колес. Нет, Хис, нет. Это просто не для тебя, мальчик мой, милый… Мой чистый ангел, это не для тебя, не для тебя!
…И вот, сейчас ты у того самого Кенжи, который снабжал наркотой всю компанию, с которым мы пару раз обкалывались до неадекватного состояния, тот самый Кенжи сейчас говорит со мной, вальяжно утверждая, что ты знать меня не хочешь.
— Хис, прошу тебя, скажи, где ты. Я приеду, клянусь, я даже слова не скажу… Просто давай я тебя домой заберу… Ну, пожалуйста, Хису! Милый…
Сам не знаю, как это словечко сорвалось. Господи, я же так давно не называл тебя так, бесконечно давно! Неудивительно, что ты панически боишься, что я тебя найду. Ведь если вспомнить, как я с тобой обращался в последнее время…
Из студии выходит Кисара, молча смотрит на меня, тоже опершись о стену, но не опускаясь вровень со мной. Закуривает, выпуская дым струйкой, и вдруг смеется.
— Тряпка. – слышу его презрительный голос, — Тебе сейчас волю дай, на коленях поползешь. И где ж твоя хваленая «гордость»?
Злоба поднимается, словно индийская кобра. Затыкает горло, и в мгновение ока я уже на ногах, так сильно сжимая сотку, что корпус едва не трескается.
Не понимаю, как оно происходит, но уже в следующую секунду Киса получает давно выпрашиваемый удар по лицу, а я просто разворачиваюсь и быстро иду по коридору. По лестнице. По длинному холлу, на улицу, хотя ведь зима, а я в легкой майке, и под ней – ничего.
Ловлю машину, быстро прыгнув на сиденье. Водитель выжидательно смотрит на меня, а я знаком показываю ему, чтоб молчал.
— Скажи, прошу тебя, куда мне приехать?
Кусаю губы до крови, глянув в окно и заметив бегущего ко мне Зеро.
— Езжай.
— Куда, молодой человек?
— Прямо, черт возьми! И быстрее!

* * *
У телефона Кенжи очень хороший звук, Я слышу почти каждое слово, которое ты говоришь, и после такого забытого, такого родного слова в мой адрес «милый», сердце ухает куда-то вниз, и Я разжимаю футболку Кенжи, который совсем не знает, как себя вести и что говорить тебе. Он почти что спихивает меня с себя в угол дивана, и Я закрываю руками голову, свернувшись в комочек, мечтая, чтоб меня не трогали, чтоб Я смог остаться наедине со своими мыслями, чувствами, воспоминаниями, которые смешались в одно.
…Осеннее утро у моря, когда мы кидали камешки в воду, щурясь от холодного солнца, а ты зарывался лицом в мои волосы, шепча это самое «милый» и Я чувствовал себя самым счастливым на свете. А потом, резкой вспышкой – то, что было месяц назад, как ты избил меня в очередной раз, как ушёл в другую комнату, оставив меня одного, как не вернулся тогда, и Я с трудом заснул уже под утро, размазывая по лицу слёзы, не смытый после выступления грим и кровь с прокушенных губ. И вот такие вспышки – одна за одной, как чередование чёрного и белого. Только почему-то всё белое уже давно прошло, а чёрное продолжает наступать, окружать и намекать, что свободы от него нет, и не будет.
— Косей, хватит орать мне в трубку, – Кенжи, садиться на диване, закурив, потрясая меня за плечо и протягивая сигарету. – Я неясно выразился что ли? Хису-кун совсем не намерен говорить с тобой. И вообще, Косей, как тебе смелости хватило звонить, а? Ты знаешь, что ты редкостная дрянь и слабак? Не знаешь?! Он тебе этого никогда не скажет, а Я скажу. Просто потому, что теперь, волей – не волей, вмешался в вашу с ним жизнь. Дурак, он тебя любит или любил, как только могло вообще любить сердце, а ты с ним как с собакой дворовой обходился. Не стыдно, а?!
Я слышу всё эти слова и понимаю, что не могу сдержать слёз.
— Ты знаешь, где и в каком состоянии Я вообще его нашёл? Не знаешь? И хорошо, может быть, этот грех тебе спишут на Страшном суде. Он не знает адреса, а Я тебе его просто не скажу. Разговор окончен.
Кенжи убирает телефон в карман, вырубая звук, и смотрит на меня.
— Что? – голос дрожит, Я не заметил, как сигарета догорела и начала обжигать пальцы.
— Окурок. Потуши.
Тихо ойкаю, тут же туша сигарету, и трясу рукой в воздухе, поджав губы.
Кенжи тихо выходит из комнаты, и Я слышу, как они с Мэй говорят. О нас.
Обнимаю подушку, утыкаясь лицом в неё, моля бога о сне, но, как назло, спать теперь мне не хочется совсем, а тело не слушается и эта дрожь никуда не уходит. На какую-то долю секунды вся моя сущность очень захотела, чтобы ты сейчас приехал, чтобы оказался рядом, обнял и сказал, что всё будет хорошо. И плевать, что после этих слов Я мог бы получить пощёчину или ещё что покрепче. Это ведь будет потом, а сейчас хочется лишь твоего голоса и обещания, что всё-будет-хорошо.

* * *
Психуя, ничего не добьешься. Я прекрасно знаю и понимаю эту прописную истину в последней инстанции, но… Но все равно.
Я ведь слышал все-все. За сухим и злобным местами голосом Кенжи отчетливо слышался твой голос. Хис, мне кажется, или ты плакал? Я так давно перестал обращать внимание на твои слезы, может, потому что не смотрел на них. Когда видишь чьи-то слезы слишком часто, постепенно он перестаю тебя трогать.
— Ну, куда ехать-то? – недовольно вопрошает водитель. Такими темпами меня высадят к чертовой матери.
И совершенно в отчаянии, ни капли не надеясь на успех, называю старый адрес Кенжи, слабо рассчитывая, что хоть кто-нибудь там мне подскажет, как найти его. А через него найти и тебя.
Не сразу понимаю, что меня колотит как в лихорадке, даже зубы стучат друг о друга. Но не от холода, это просто что-то другое, что-то… Это любовь и нежность возвращаются в меня, как возвращается хозяин в пустующий дом. И я сейчас, как дурак, чувствую на щеках слезы, вспоминаю все-все, все мгновения вместе с тобой, еще со школы. Те самые теплые, самые светлые дни, когда я без стеснения говорил тебе о своей любви, когда назло всем – родителям, учителям, всему миру – целовал тебя в губы. Когда мы проводили вместе по 24 часа в сутки, день и ночь, когда ели вместе, спали вместе, принимали вместе ванну… Когда потом дружно ушли из дома – я от своих предков, давным-давно спустивших меня на самотек, а ты от своих. Из дома, который был хуже тюрьмы, где тебя бил родной отец. И все ради чего? Ради того, чтобы из рук одного садиста попасть в руки другого, более жестокого?
Но теперь своей жизни без тебя я просто не представляю. И не знаю, как все это время я приучил себя обходиться без тебя, без твоего тепла, улыбки, без утреннего пробуждения с тобой, когда тело еще горячее ото сна.
…Вылезаю из такси, отдав таксисту несколько мятых купюр из карманов, не считая. Плевать, если даже я заплатил больше, чем весь его доход за день. Пускай радуется.
А на дворе метет. Метет так сильно, что майка промокает, и я бреду, сунув руки в карманы, забыв совершенно об израненных ногах. Этой боли уже не чувствуется, потому что гораздо сильнее боль в груди.
Девятиэтажка, где раньше жил Кенжи с родителями, встречает меня точно так же, как несколько лет назад. И совершенно против воли я вдруг вспоминаю, как мы лежали с Кенжи на крыше, водя руками в воздухе, и хохотали, как сумасшедшие. Или как мы с тобой, Хис, катались несколько часов кряду в этом лифте, не пуская никого, целуясь беспрерывно. Ты улыбался мне в губы, а я подхватывал тебя на руки, заставляя ногами обнять меня за бедра. Прерывистое дыхание в шею… мне кажется, я и сейчас его чувствую, поднимая в этом лифте один.
И дверь та же. Помнится, как-то раз я просидел возле нее сутки, ожидая, когда Кенжи припрется с очередной дозой. И кажется это был последний моей визит тогда сюда.
Звоню в дверь, без всякой надежды, что живущие тут люди вообще что-либо знают о Кенжи, и уж тем более о тебе. И догадка моя подтверждается, когда дверь открывает девушка, которую я вижу первый раз в жизни.
— Извините, я… — не успеваю закончить фразу, вдруг смутно различив в глубине квартиры знакомый голос. Нет, этого просто быть не может. Это какой-то сон. Нельзя вот так, с ходу, практически наобум и пальцем в небо попасть именно туда, куда нужно.
Кенжи-Кенжи, кто б мог подумать, что ты притулишься в старой квартире предков?
А девушка все смотрит на меня каким-то совсем даже не дружелюбным взглядом.
— Мне Кенжи нужен. Срочно.
Смотрю через ее плечо на дверной проем в зал, отлично помня планировку квартиры. И кто знает, Хис, может ты сейчас там, и разделяют-то нас с тобой пара метров.

* * *
Когда Я слышу звонок в дверь, меня прошибает холодный пот. Нервно сглатываю, смотря в зеркало, так удачно расположенное, что мы с Кенжи можем видеть всё, что происходит в коридоре, зато нас оттуда никто не увидит.
Мэй открывает дверь, и на секунду мне кажется, что в комнате нет кислорода или, кто-то до боли сжал горло, что не сделать вздоха.
Срываюсь с места, забиваясь в угол комнаты, чуть не прячась за кресло. Когда-то давно Я так прятался от отца, который приходил домой злой, как собака, разругавшись с мачехой, и срывался на мне. А Я безуспешно искал спасения сначала в своей комнате, прячась почти за таким же креслом, а позднее – в ванной, боясь, что когда-нибудь он исполнит своё обещание – снять замок или выломать дверь. А потом… потом ванна стала для меня спасением от тебя.
Господи, ну почему всё так? Что Я тебе, Ками-сама, сделал, что ты так жестоко отрываешься на мне, даруя раз за разом людей, которых Я люблю больше жизни, а они же только и могут, что, ненавидя, срываться на мне, грубо и бессовестно.
— Хис… — Кенжи косится на меня, а Я слышу, как Мэй пытается объяснить тебе, что незваный гость в такое время хуже татарина. Правда, кажется, получается у неё плохо.
— Кенжи, пожалуйста, не пускай его сюда. Я тебя умоляю, Я всё, что угодно для тебя сделаю, Я не хочу сейчас видеть его, Кенжи… — шепчу, приложив руки к лицу, сидя на коленях на полу и смотря на друга, который коротко кивает мне, выходя в коридор. А Я обнимаю колени руками, уткнувшись в них и неожиданно соображаю, что если у них не получится тебя остановить… ты узнаешь, что было в эти сутки здесь… и тогда точно конец.
Провожу пальцами по следу от шприца и меня передёргивает. Какой же Я дурак.
Голоса в коридоре становятся громче и раздражённее, и меня это начинает пугать ещё больше. Я, правда, не знаю, что было бы лучше, если бы ты вошёл в квартиру без проблем или так. Просто если... если тебя разозлят… если ты всё-таки вытащишь меня на улицу… Мотнув головой, сижу на полу, почти что затаив дыхание, и слушаю, как Кенжи с Мэй чуть ли не в один голос говорят тебе уйти, убеждая, почти приказывая.

* * *
Нет, это точно ты. Точно твой голос. И интонации какие-то… Почти таким же голосом ты просил меня тебя не трогать, не прикасаться, потому что тебе больно.
Кажется, будто под сердце загоняют иглу.
Не обращая внимания на довольно-таки грубую просьбу Кенжи покинуть немедленно его дом, отталкиваю его в сторону, быстро шагая в комнату. Девушка предусмотрительно сама ушла с моего пути, да только вот прыти бывшего одноклассничка я ой, как недооценил.
С силой впечатав меня грудью в стену, он шипит на ухо, вцепляясь рукой мне в волосы.
— Сей, ну Сей, чего ты делаешь, а? Тебе же четко сказали – вали отсюда. Он тебя видеть и знать не желает, ясно тебе это? Все, хватит, наигрался.
— Кенжи, Кен… пусти, тебе хуже будет. – пробую вырваться, но хватка у него почти железная.
— Иди домой. И забудь о нем. Вообще.
— Да кого черта ты вмешиваешься-то?!..
— Такого. Я не позволю, чтобы кто-то на моих глазах доводил человека до самоубийства, обращаясь с ним, как со скотиной. Тебя б самого так, а, Сей?! Небось, не понравилось бы?!
С этими словами он вдавливает меня в стену еще сильнее, и тут резким взрывом вырывается боль. Ноги подкашиваются, и появляется неприятное ощущение, будто горячая кровь бежит по ногам под джинсами, но на самом деле я знаю, что это просто иллюзия. Опуская глаза вниз, с силой прикусив губу я тихонько вскрикиваю, и Кенжи сразу же меня выпускает.
— Ты чего, Косей?
Опираюсь о стену спиной, шумно втягивая воздух. Опустив глаза вижу, что на светлых джинсах повыше колена и на бедрах появились полоски пропитавшейся крови. Значит, закровоточило все-таки, черт, плохо…
Кенжи тоже это замечает, и глаза его становятся еще больше.
— Ты…
— Потом, Кенжи, потом давай, а?
Отрываясь от косяка, нетвердой походкой заходя в комнату. И в первое мгновение ничего не понимаю. Тебя нет. Как, господи, тебя может не быть!?
Мысли о ногах в очередной раз покидают голову, я бросаю быстрый взгляд на балкон. Но нет. Дверь закрыта плотно, да и сквозь шторы тебя не видно. И только потом, опуская глаза, вижу что ты скорчился за креслом, подтянув колени к подбородку, весь лихорадочно дрожа. И от этой картины сдавливает горло так, что становится нечем дышать, а в глазах сразу же щиплет от предательских слез.
— Хису…
Опускаюсь на колени рядом с креслом, подползаю к тебе, стараясь не реагировать на боль, которая стреляет уже просто в мозги.
А ты сидишь, закрыв ладонями лицо, словно маленький ребенок. Чувствую, как слезы хлынули по щекам единым потоком.
— Хис… Милый… Мальчик мой… — обнимаю твои ноги, тихонько поглаживая сквозь джинсы кончиками пальцев, и чувствую, что ты весь замер, напрягся.
Дожил. Поздравляю, Сей. Тебя до смерти, до безумия боится любимый человек. Самый любимый на свете.
…Поднимаю голову, протягиваю руки, отнимая твои ладошки от лица. Глаза воспаленные, красные… Все шея исцарапана и искусана, причем работа это моя, так же, как синяки и царапины на твоем теле.
— Хисуи, пожалуйста, прости меня… — выдыхаю еле слышно, и больше не могу.
Крепко стиснув твои колени, плачу навзрыд, больше смерти боясь, что сейчас меня от тебя оттащат, или ты сам оттолкнешь. И я потеряю тебя…

* * *
Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Либо то, что мне вкололи, решило дать эффект такой реальности, либо ты сошёл с ума. Впрочем, есть ещё один вариант… Ты ведь не такой дурак, верно, Сей? Ты же понимаешь, что вытащить меня из квартиры тебе не дадут, а сам Я вряд ли пойду… если ты не ударишь ниже пояса. Это сейчас ты и делаешь.
Но мне так хочется верить в честность этих слёз, в правдивость твоих слов. До головокружения хочется. Но страх того, что это вера обернётся для меня «смертью»… Христос тоже верил, и его распяли, как и его ближайших учеников, а мучительной смерти Я совсем не хочу.
Страх не самый лучший помощник в отношениях, но сейчас он слишком силён, не сильнее чувств, но сильнее меня.
— Сей… зачем ты приехал? – клещами вытягиваю из себя слова, стараясь высвободиться из твоих рук, отползая спиной к стене, прижимая руки к груди так, чтоб, не дай бог, ты не увидел следы на венах. – Этого не надо было… Со мной же всё хорошо, Я же сказал, что скоро вернусь… Косей, для чего?
Голос дрожит, и Я чувствую, как у меня на глазах наворачиваются слёзы. Ведь Я первый раз вижу, чтобы ты плакал. На полу, в чужой квартире, у моих ног. Это не правильно, так не должно быть. Это не твоя роль, Косей, она приписана мне.
Кенжи с Мэй стоят в дверях, наблюдая за тем, что происходит, и под их взглядами мне становится совсем паршиво.
— Мы на кухне. – Мэй переводит взгляд на тебя и Я не узнаю её голос. Пускай Я знаю эту девушку меньше суток, но такие интонации совсем мне не привычны. – Поговорите, но не делайте глупостей, идёт? – И она уводит Кенжи, который что-то продолжает ей говорить по поводу нас.
И вновь наедине с тобой. И вновь мне страшно.
Кусая губы, протягиваю руку, осторожно касаясь твоих волос:
— Косей… Успокойся… Я прошу тебя… — говорю шёпотом, а кажется, что мой голос звучит почти оглушительно. – Я не могу видеть… как ты плачешь…
И уже про себя добавляю «из-за меня». А из-за меня ли? Твоя гордость задета, твои планы нарушены, тебе приходиться просить прощение, делать то, что ты никогда не любил делать, просто не мог и ненавидел. И Я ещё думаю о том, что ты будешь плакать из-за меня? И от этих мыслей вновь становится тошно и вновь, как по заказу, просыпается тупая боль в теле. Её только и не хватало для полного букета в этой ситуации, и Я невольно ловлю себя на мысли, что думаю о том «спасении», которое было рядом эти сутки.
– И… Сей, наверно… прощение стоит просить мне у тебя, а не наоборот… — шепчу почти одними губами, проводя пальцами по твоей щеке, когда ты поднимаешь лицо, недоумённо смотря мне в глаза. Тут же прижимаю и вторую руку к груди, отворачиваясь от тебя, почти вжимаясь в стенку.

* * *
Порывисто придвигаюсь к тебе, сам не пойму, как, но вот я уже прижимаюсь что есть сил к тебе, лихорадочно гладя по голове, неловко целуя в лоб, нос, изредка попадая на губы.
— Хису, Хис, ну что ты несешь, а? Какое прощение ты должен просить у меня-то, за что? Милый мой, хороший… Самый любимый… — слова потоком несутся сами. Все те слова, которые я не высказал за последнее время слова, в которых ты так нуждался, а я не видел никого и ничего вокруг себя.
Осторожно целую твои ладони, наклоняюсь, вдыхая запах волос у шеи, нежно покрываю поцелуями щеки.
— Прости меня, прости. Ради бога, за все… За всю ту боль, что я причинил тебе. Хис, я – скотина, подонок, отвратительный садист… Прости за то, что делал тебе больно, прости… — целую каждый синяк, каждую царапинку, словно от моих слез и поцелуев оно все чудесным образом сойдет.
А потом бормочу еще что-то, постепенно затихая, все тише и бессвязнее. Мелькает имя Кисары, и после этого я ощущаю новый поток слез, просто потому что боль его чудовищного обмана и того, как я в итоге обошелся с тобой, едва ли не убивает меня.
— Я люблю тебя. Слышишь? Ты же веришь мне, Хису, правда?.. Посмотри на меня…
Поднимаю твое лицо за подбородок, нежно-нежно целую в губы, чувствуя, как смешиваются наши слезы. А еще чувствую, как сильно ты дрожишь, но дрожь какая-то… Какая-то странная.
Смотрю в твои глаза, и вдруг понимаю, что не так. Глаза совершенно черные, не карие, не те которые мне были так хорошо знакомы. В первое мгновение я еще пока ничего не понимаю, просто прижимаюсь к тебе, запустив пальцы в волосы и поглаживая виски. А потом резко, вспышкой и стоп-кадром: твоя дрожь, странный взгляд, учащенное дыхание и пугливо прижатая к груди рука.
Боже мой, только не это…
Беру твою руку, разгибая ее очень осторожно, давая понять, что не собираюсь причинять тебе боли. И ищу взглядом то, чего больше всего на свете не хочу увидеть.
Это просто дурной сон. Это не на самом деле. Просто ты не можешь… не должен… ты же мой, мой мальчик, мой ангеленок, мой самый близкий и любимый человечек на земле. Ты не мог…
Искать даже долго и не пришлось. Вот они, очень хорошо знакомые проколы на еще пока «чистых» венах. Две аккуратные дырочки от иголки шприца.
Я словно ухнул в пропасть, резко потеряв под собой равновесие.
Вцепившись в тебя что есть сил, легонько поглаживаю по спине, утыкаясь носом в твою шею, зарываясь в волосы все глубже.
— Хису, ты зачем… ты что наделал, глупый? Дурак ты, что… Кто…
Кенжи. Ах, дружок, вот не зря я так беспокоился, не зря меня буквально сжирала тревога, только усилившаяся, когда я узнал, где ты, у кого ты, Хис.
— Сколько раз? Какой препарат?.. – немеющими губами, глядя в твои все еще испуганные глаза, устремленные совсем не на меня, а на мои ноги. Потому что пропечатавшиеся кровавые следы запачкали и тебя и пол, на котором я сидел.
Зажмуриваюсь, сжимая твои руки чуть повыше кистей, и чувствую, как клацают зубы. Это должно быть – шок. Или еще что, не знаю, все равно… Дрожь уже такая сильная, что я ни слова сказать не могу, а перед глазами все плывет в красном тумане.
— КЕНЖИ-И-И!!!
…И утыкаюсь тебе в лоб, быстро-быстро дыша, слыша торопливые шаги почти бегом из кухни.
Я убью этого сукина сына.
Убью просто…

* * *
Дело принимает совсем не тот оборот, который Я мог ожидать, к которому мог подготовиться. И сейчас всё моё существо испытывает такой шок, какого не было, пожалуй, с того момента, когда ты первый раз сказал, что любишь меня. Не как друга любишь.
— Сей…
Не знаю, что говорить, что делать, как вести себя. И мне кажется, что Я запутался, как бабочка в липких сетях паука, что уже нет смысла дёргаться и биться, ведь выхода всё равно нет. Я не привык видеть тебя таким.
Кусая губы, с трудом поднимаюсь на ноги, по стене, помогая тебя встать. Сжимаю твои плечи, сбивчиво дыша:
— Косей, не надо… он не виноват… никто из них не виноват… это было моё решение… не трогай их… не впутывай в это… разберись со мной… но Кенжи… Мэй… они правда не при чём… если бы Я не хотел… если бы был против… ты же знаешь… Я бы никогда…
Говорить получается очень плохо. Мысли, слова чувства – всё это мешается, не давая контролировать свою речь.
– Я дурак… Я знаю… Я просто… Мне было так больно… Я готов был броситься под первую машину вчера… А Кенжи… Он… Он помог, понимаешь?.. – утыкаюсь тебе в плечо, захлёбываясь слезами, продолжая сжимать твои плечи, – Он успокоил… Мне просто было больно… Я не мог терпеть… Я думал, что с ума сойду до утра… И он… просто так получилось… и утром… утром… если бы не Мэй… Я не знаю, что бы со мной было… А так… так даже боль отступала… И мысли… ну ты же знаешь? Знаешь, как бывает?..
Продолжаю говорить, боясь даже пошевелиться, вздохнуть лишний раз в твоих руках.
– Я… Я не знаю, что они кололи… Но это не важно… Правда не важно… Сей, пожалуйста… Не делай ничего… Я умоляю тебя…
Почти скулю у тебя на плече, слыша, как Кенжи заходит в комнату, видимо, замирая на пороге, не понимая, что происходит.
Не даю тебе ответить, закрывая рот ладонью, переводя взгляд на Кенжи, готовый кричать на него, чтобы он быстро убирался прочь, но, вместо этого, одними глазами прощу уйти.
— Сей… Сей, с тобой что случилось? – взгляд вновь падает на следы от крови на полу, на твоих джинсах, и сердце сжимается, вновь сжимается в маленький комочек, бешено стуча в висках, горле, в каждой венке на теле.
Я знаю, как больно. Я знаю, как тебе сейчас больно, но не знаю, что сделать, чтобы этого не было. Чувствую себя таким беспомощным, жалким, совсем не нужным, не умеющим ничего. Я просто не понимаю, кто и как мог сделать такое. За что? Тебе-то за что?!
Убираю руку от твоих губ, когда Кенжи тихо выходит из комнаты, прекрасно понимая, чем грозит дальнейшее развитие событий. А Я с трудом сажаю тебя в кресло, опускаясь на пол, на колени, закрывая лицо руками и вновь чувствуя себя преданным псом, вновь понимая, что никуда не смогу уйти, не смогу поставить точку в наших отношениях. Понимая, что если сейчас ты за шкирку потащишь меня на улицу, домой, Я безропотно пойду следом, если ты сейчас вновь поднимешь на меня руку, Я вновь безропотно буду терпеть, просто потому что не могу иначе. Наверно, такая моя любовь душит тебя, убивает, наверно, Я сам виноват во всём. Но ничего не могу сделать. Я говорил тебе это миллион раз, ты знаешь всё до последнего слова и, порой, особенно сейчас, Я не понимаю, как ты вообще терпишь меня.
— Косей… Что случилось? – поднимаю на тебя глаза, обнимая себя руками.

* * *
Тяжело опустившись в кресло, едва-едва наклоняюсь, чтобы дотянутся до тебя, поднять с колен.
— Не сиди на полу, слышишь, хватит. Хватит играть в хозяина и пса, эта игра ничего не стоит. Я люблю тебя, Хис, и, наверное, это навсегда… Просто я никуда деться от тебя не могу… но мне нужен человек, понимаешь? Человек. Пускай вздорный, непокорный, спорящий… Но человек, а не собака.
Провожу кончиками пальцев по твоему лицу, стирая слезы. И заставляю улыбнуться мне, как раньше, той же немного смущенной улыбкой. Ты поднимаешься повыше, а я опять думаю, какой же мне достался дурачок. Глупый… Наивный мальчик. Я причинил тебе слишком много боли, чтобы ты мог выдержать, не сломаться, вытерпеть все без стимулятора. Значит, вина за то, что в твоей крови все еще присутствует дрянь – на мне.
— Поедем… домой. Прошу тебя. Тебе отдохнуть надо, милый, и… — усаживаю тебя рядом с собой на валик кресла, притянув поближе, выдыхая на ухо, — …никогда больше не принимай эту гадость. Поклянись, ладно? Я тебе помогу. Помогу, слышишь? Мы вместе это перетерпим. Но только не надо искать спасения в ЭТОМ, хорошо?.. Обещай. Иначе мы друг друга потеряем, мы сами себя потеряем, Хис, ты это хоть понимаешь!?
Вновь осторожные поцелуи, совсем как раньше. И ты вздрагиваешь у меня на плече как раньше. С той лишь разницей, что прежде причиной твоих слез, обид и страданий был неуравновешенный отец, а теперь вот я.
— Не надо больше этих разговоров о вине твоей передо мной. Это я виноват, и виноват так, что за всю жизнь не искупить… но я попробую. Я буду любить тебя, я окружу тебя такой заботой, что ты навсегда забудешь о боли…
И будто в ответ на мои же слова, очередное жжение, на этот раз напополам с какой-то ноющей и тянущей болью хлещет меня по бедрам. Выгнувшись в кресле, не успеваю сдержать стона боли, и тут же закусываю до крови губу, приоткрываю глаза, глядя на Кенжи, его девушку… А с них – на тебя.
— Все хорошо. Поедем домой? Пожалуйста…
Но едва приподнявшись на локтях, понимаю, что шутки, черт побери, кончились. Это уже не просто боль рассеченных порезов от плети.
Смотрю на джинсы, все уже в алых кровавых разводах, и осторожно расстегиваю пуговицу, поморщившись от боли.
Поднимаю глаза на девушку Кенжи, кажется, ты называл мне ее имя…
— Мэй… ты ведь Мэй, да? Прошу тебя, выйди… на пять минут.
С облегчением вижу, что она выходит без лишних слов, а Кенжи точно так же молчаливо остается, прикрывая дверь, слегка нахмурившись.
Ты изумленно приоткрывает рот, не понимая, что со мной. Ах ты, черт… Что же я теперь делать-то буду со всем этим?
— Хису, помоги мне… — опираюсь одной рукой тебе в плечо, приподнимаясь бедрами на кресле, и не выдерживаю, громко вскрикиваю от боли, когда ткань джинс неосторожно свозит и так уже поврежденную донельзя кожу. Впрочем, кожей это назвать сложно.
…Кровь сочится уже не каплями, а тонкими потеками. И я как-то совсем не понимаю, почему вокруг ярких полос бедра посинели, словно вздулись все капилляры разом.
— Господи, Сей…
Голос Кенжи звучит глухо, но в нем отчетливо слышится страх. Закусываю губу, отворачиваясь, только бы не видеть выражения твоего лица.

* * *
Вы когда-нибудь сталкивались нос к носу со страхом? Со страхом за человека, который для вас – вся жизнь и жизнь после жизни? Нет? Вам повезло.
Чувствую, как вот этот самый страх сковывает, заставляя замереть сердце, заставляя перестать дышать, думать, говорить. Ничего не остаётся, кроме страха за тебя, когда Я вижу всё это.
— Сей…
Выдыхаю, вновь опускаясь на пол, буквально сползаю на пол по креслу, царапая ногтями обивку, и очередная порция дрожи тут как тут. А вместе с ней – и новые слёзы. Я не могу и не хочу думать ни о чём, что ты говорил до этого, всё это резко, моментально отходит на второй план – твои слова, наши чувства, моя боль.
— Тряпка. – выдыхает Кенжи, быстро поднимая меня с пола, а Я – и в самом деле как тряпичная кукла в его руках. Почти кидает меня на диван, тут же вылетая на кухню, слышу, как он говорит по телефону, почти орёт в трубку, называя номер, адрес, говоря о ситуации. И через секунду в комнату быстро входит Мэй, замерев на секунду на пороге, ахнув, приложив пальцы к губам.
— Мэй, Я справлюсь, этого приведи в чувства.
Кенжи подталкивает её ко мне, сам уверенно идя к тебе с ворохом полотенец. Мэй подходит ко мне, совершая попытку увести из комнаты, но тут Я совсем перестаю контролировать себя, вырываясь из её рук, шепча, чтоб она не трогала меня, оставила в покое, здесь оставила. Она что-то говорит в ответ, но Я ничего не слышу. Отталкиваю её, с трудом добираясь до кресла, опускаясь на пол, беря тебя за руку, прижимая её к своей щеке, и прерывисто дыша, стеклянными глазами наблюдая, как Кенжи осторожно вытирает кровь.
Мэй выходит из комнаты, нервно закуривая и, подозреваю, проклиная нас последними словами.
— Милый… Потерпи… Потрепи немного… — шепчу, боясь поднять на тебя глаза, прижимая ладонь к губам, отчётливо слыша, как Кенжи матерится в мой адрес, что Я не предпринимаю ничего дельного. Но что Я могу сделать, если от вида крови, так близко и ярко, у меня кружится голова, а руки дрожат так сильно, что от меня пользы совсем никакой?
Кажется, ожидание скорой – это один из видов китайской пытки. И каждая секунда за час. Господи, если бы Я только мог, если бы у меня была возможность, Я бы согласился, не раздумывая, забрать у тебя эту боль себе. Только бы с тобой всё было хорошо.

* * *
Твоя рука, крепко сжимающая мою руку – вот единственное, что пока не дает мне уйти в беспамятство, окончательно отупеть от боли, которая словно ввинчиваясь, вгрызаясь все глубже в тело, никак не желает отпускать.
— Кенжи, не кричи на… него. Прошу тебя. Это я виноват, что сделал его таким… — последние слова почти шепотом, почти неслышно.
Кажется, они вызвали скорую. Кажется, я загремлю в больницу все-таки, и ни в коем случае нельзя, чтобы туда же попал и ты.
Ты дрожишь слишком сильно, всхлипывая где-то над моим ухом, а я закрываю глаза, откидываясь на валик кресла, чувствуя на лбу холодный пот.
— Хису, пожалуйста, успокойся… Ничего страшного не случится, я обещаю.
Но ты меня не слышишь, ты, кажется, вообще не слышишь, что я тебе говорю. И даже неясно, кого сейчас в чувства-то надо приводить – меня или тебя?
— Кенжи – одними губами, но он услышал и тут же наклонился, глядя в глаза.
— Что?
— Кен… Его надо закрыть куда-нибудь. Приедет скорая, а он невменяем… Его заберут, понимаешь? А потом… Потом…
Если они узнают, что ты кололся, то тебя оставят в больнице. А потом направят в диспансер. И мне вновь, просто адски совестно, невыносимо больно, что сейчас ты тихонько плачешь, сжимая мою руку – исключительно из-за меня. Я вновь тебя мучаю.
Прикосновение холодных полотенец к воспаленной коже так приятно. На мгновения даже удается забыть о боли.
— Он так просто не уйдет, ты посмотри… — Кенжи пробует оторвать тебя от меня, но не выходит ничего. Ты словно прирос ко мне. – Может, еще немного?..
— Нет! – слишком резко. И откуда только силы взялись? – Нет. Чтобы больше ни грамма этой гадости, понял?! Уведи его… в спальню. Пускай Мэй с ним посидит. Запри их. Он ничего ей не сделает, не волнуйся…
Когда тебя отрывали от меня, мне казалось, что отрывают какую-то часть моего тела. И это еще больнее, чем воспаление с угрозой в заражение крови.
— Хису, милый…. Прошу тебя, посиди там… Со мной все будет… нормально… Мальчик мой, ну, пожалуйста! – глажу тебя по лицу, по щекам, пытаясь приподняться и поцеловать в лоб. Но все напрасно – сил нет совсем.
— Уводи его, Кенжи! Быстро!
И он буквально утаскивает тебя силой, несмотря на все протесты. И, наверное, запирает в комнате с Мэй, как я и говорил. Я уже почти не слышу, уплываю медленно куда-то, чувствуя, что боль тоже уходит.
«Нельзя. Не спать, нет… Только не закрывать глаз…»
И видимо – закрыл.

Скорая приехала через 10 минут. Кенжи пришлось бросить Мэй с тобой одних в квартире, а самому ехать со мной. Он потом, позже рассказывал мне это…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11