Глава 3.

Хисуи.

Холод обжигает, но в этот раз Я даже не решился застегнуть куртку, просто сейчас это не важно.
Дрожащими руками достаю мятую пачку сигарет и ещё с минуту стараюсь прикурить на ветру, стоя на углу улицы. Редкие прохожие кидают на меня косые взгляды, полные почти что отвращения. Ещё бы. Сейчас Я никак не смахиваю на гитариста довольно популярной группы в Японии, сейчас Я больше похож на парнишку-беспризорника, угодившего не в то место и не в то время, за что и получил своё.
А щёки продолжают гореть огнём и от колючего, горького на губах снега, коже ещё больнее.
Одна, две, три сигареты и почти бегом до метро. Смятая купюра, талон на проезд в один конец, бегом в почти пустой вагон и забиться в угол сидения, обнимая колени руками, уткнувшись в них лицом, и плакать, силясь не в голос.
- С Вами всё хорошо? – Какой-то пожилой мужчина трясёт меня за плечо уже, кажется, вторую остановку. Поднимаю на него заплаканные, красные глаза, судорожно убирая прилипшие к лицу волосы:
- Да. Всё хорошо. – Через не могу улыбаюсь ему.
- Вы уверены? Может, Вам нужна помощь?
- Да провались ты со своей помощью! Никто мне не поможет, ты понял, старый идиот? – Вскакиваю с сидения и вылетаю на станции, где так удачно сейчас тормознул поезд. А в след мне слышится не оскорбление, не мат, а лишь какие-то причитания.

Медленно выхожу на улицу, вновь закуривая. А Токио уже почти спит. Вернее, та его часть, что ведёт правильный образ жизни. И угораздило же меня оказаться в одном из самых тусовочных районов города, да, Сей, ты не слишком удачно живёшь в этой ситуации.
Медленно иду по тротуару, смотря себе под ноги, наблюдая, как белый снег превращается в грязную кашу под ногами и мне вновь хочется плакать, скулить, сползая вниз по стене. Сейчас чувства не так сильны, но завтра, по утру осознание того, что Я сделал – придёт и будет слишком болезненно ярким. Я уже сейчас чувствую, как накатывают его горькие волны, душа, заставляя захлёбываться.
- Хисуи? – Неожиданно кто-то дёргает меня за куртку, разворачивая к себе и мне второй раз за последние пару часов хочется провалиться сквозь землю.
- Кенжи… – Выдыхаю, и стараюсь запахнуть куртку как можно плотнее.
- Что ты… тут… делаешь? И в таком… виде? – Его глаза становится большими, и он делает знак ребятам, стоящим в двух шагах от нас.
- Я… Я не… – Поджимаю губы и просто пожимаю плечами.
- Пойдём. – Он берёт меня за руку и ведёт за собой, а Я вновь как безвольный, как с тобой, плетусь следом.

Когда мы поднимаемся пешком по ступеням, как Я предполагаю, к Кенжи в квартиру, вздрагиваю, слыша звонок своего мобильного, а затем, отчего-то, по какой-то глупости, беру трубку и теряюсь от твоего голоса, от твоих слов.
И прежде, чем Я успеваю что-то тебе ответить, Кенжи с остальными буквально вталкивает меня в довольно большую и хорошо обставленную квартиру.
- Какая разница, где Я? – А на фоне уже слышна музыка и довольно громкие разговоры людей, которых Я не знаю и знать не хочу. Кенжи подталкивает меня в сторону ванной, что-то отвечая своим. – Это не важно, Сей. – Захожу в ванную, попутно сбрасывая куртку, и ужасаюсь, видя себя в зеркале. – Ложись спать или езжай к Кисаре, он сможет тебя удовлетворить лучше, чем Я. – И Я совершаю последний «жест доброй воли», нажимая на кнопку сброса звонка.
Быстро умываюсь, стараясь хоть чуть-чуть привести себя в норму. Сейчас бы мне очень хотелось чего покрепче, хотя бы саке, которое Я терпеть не могу, но оно помогло бы убить мысли, лениво перекатывающиеся в моей голове.
И когда Я выхожу из ванной, заходя в комнату, то, что Я вижу там, заставляет меня замереть на пороге.
- Кен… Кенжи, вы что? – Я почти теряю дар речи, когда наблюдаю, как молодой европеец туго затягивает резинку чуть выше локтя, протягивая Кенжи тонкий шприц, на игле которого на секунду бликует свет от люстры в комнате.

Косей.

Когда ты бросаешь трубку, это звучит как последняя точка. «Ухожу затем, чтобы сказать себе – все», какая точная цитата, не так ли?
За последние полчаса уже второй человек посылает меня вот так, и это ужасно обидно. Но если Кисару, которому я явно помешал в очень неподходящий момент, мне хочется просто прибить за наглость, то ты… С тобой все по-другому. По внешнему шуму я понял, что ты в какой-то квартире. Поди к Зеро поехал… И теперь он полночи будет тебя утешать, слушая рассказы о том, какой садист и извращенец вокалист группы, в которой он работает.
Знаешь, а ведь меня и посадить могут за такое обращение с тобой. За причинение телесного вреда, за издевательства над личностью. Но почему-то это меня не останавливает, откровенно говоря, я даже не понимаю, что за такое корячится статья. Просто потому что воспринимал тебя как вещь, как свою собственность, заглушая в себе те маленькие и редкие вспышки нежности, когда я просыпался утром, а ты еще спал, даже во сне продолжая всхлипывать и бояться меня, но тем не менее всегда прижимаясь всем телом ко мне. Мне непонятна такая покорность, зачем? Во имя чего? Неужто ты и в самом деле так сильно меня любишь?
Любил.
«Я люблю тебя, любил и люблю, а ты – последняя тварь, ты знаешь это? Тварь, не достойная моей любви, но, кажется, Богу насрать на это!» – в голове эхом звучат твои слова. Любил и люблю. Любил и люблю.
Любил ли я Кисару? Признаваясь себе честно, могу сказать – нет. По крайней мере, это сложно было назвать любовью со всем значением этого слова. Я хотел его, ревновал, наслаждался каждой минутой вместе, и слишком часто ловил себя на мысли, что мне хотелось бы обладать им безраздельно. Наверное, это жажда собственности, плюс дух соперничества. Юра никогда так просто не отдаст мне драммера, он сам на нем зациклен. Не удивлюсь, если он знает о наших с ним отношениях, но молчит. Молчит, потому что так велел Кисара.
У меня вот тоже некий бзик, фанатизм. Просто так, как он, никто никогда со мной не обращался. Даже вот теперь, Хис, посмотри – какая аллюзия… Он бросил трубку, обещая позвонить позже, и я как собака преданная робко жду звонка, понимая, что с вероятностью в 90% его не последует. Но – жду. А от твоего поступка понимаю только то, что, черт побери, тревожно мне за тебя. Скребет в душе какая-то интуиция и все.
Где ты? С кем?
…Неожиданный звонок прозвучал так резко, что я вздрогнул, привстав с дивана. Надо же, как умудрился задремать. Проводя рукой по глазам, опять натыкаюсь на уже подсохшие капельки крови от царапин. Как же отчаянно ты сопротивлялся, Хис…
А телефон все звонит, и я понятия не имею, кому я в такое время могу быть нужен. Нажимаю кнопку, откинув голову на подушку.
- Нууу, ты куда пропал-то?
Резко поднимаюсь. Нет, этого просто быть не может.
- Киса?
- Сказал же, что позвоню. А то вот вечно звонишь мне не вовремя… – ворчит еле слышно, попутно явно что-то делая. И я живо представляю, как он ходит в еле-еле запахнутом халатике по квартире, мелькая стройными бедрами. Черт…
- Ты уже освободился?
- Юра же не остается на ночь, так что да.
Вот же шлюха.
- Рад это слышать.
- Приезжай, нэ?
Почти два часа ночи, а Токио конечно город не спящий, но все же…
- Киса… не могу сегодня. Никак. Давай ты ко мне, а?
- Вот еще. – фыркает, щелкнув зажигалкой.
- Пожалуйста. Мне плохо.
- Тебе? Ого, с чего бы? Устал трахать Хиса? Ты его уже отметелил?
Циничные слова каким-то образом прорывают брешь в моем сознании, и понимая, что я натворил всего пару часов назад, я прижимаю трубку к груди, чувствуя в глазах предательский песок.
Не сразу понимаю, что трубка голосом Кисары все еще зовет меня. Кажется теряя терпение.
- Сей? Сей, ты слышишь? Давай, приезжай говорю. У меня кое-что есть. И ты даже можешь остаться до утра.
И вот теперь тряпкой себя чувствую уже я, потому что тихо выдыхаю ему в ответ, что постараюсь поскорее быть, одеваюсь, завожу машину и мчусь на другой конец города, представляя в красках, чем меня собирается угостить дорогой любовник. Надо же, и не жалко ведь. Где достает, понятия не имею, но дурь всегда просто взрывная.

Он встречает меня, как я и рассчитывал, в халате. Потянув за ворот куртки, с ходу увлекает за собой в прихожую, и в ярком свете плафона я вижу, как сильно расширены его зрачки. Уже «догнал».
Без лишних слов целуя его в губы, я вдруг вспоминаю, как ты закрылся руками, тихо, жалобно прося меня тебя не трогать. И к горлу подкатывает ком.
А Киса уже бесстыдно стягивает с меня куртку, сжимает пальцами пах, улыбаясь, и его плавающий взгляд отчего-то так мне противен.
- Что там у тебя, давай. И побыстрее. – действительно, мне это нужно побыстрее. За окном такая метель… Хис, а ты помнишь, как мы сидели у меня дома, когда я еще жил с родителями, вот так же мела метель, а на карниз садились голуби? И совсем не боялись, когда ты, смеясь, отдергивал шторы. Они смотрели на нас, нахохлившись, взмахивая поочередно крыльями.
Помнишь?..
Сегодня у нас марихуана. А на закуску – кокаин. Кисара всегда слишком торопится, словно бы боится, что не уложится в полчаса действия препарата. И именно в эти полчаса он такой одуряюще желанный для меня. Всегда.
Только почему-то не сегодня.
…Прикончив сигарету, не даю себе передышки, и тут же высыпаю содержимое пакетика на стеклянный прозрачный столик, беру какой-то журнал, отрывая от него обложку и сложив ровнехонько вдвое. И начинаю делить имеющееся на 4 дорожки, все на полном автомате, почти бессознательно.
Кисара мешает мне, обнимая сзади за шею, слегка дуя в волосы на затылке. В любой другой момент мне бы это страшно нравилось, он так редко бывает таким. Но не сегодня.
Отталкиваю его от себя, неожиданно грубо, так, что он слетает с дивана и ударяется боком об пол. Словно мщу за тот телефонный звонок «не вовремя».
- Сука. – злобно цедит он, на коленях подползая к столу и с огромным трудом сворачивая трубочку все из той же глянцевой бумаги с чьими-то улыбающимися физиями.
Отмахиваюсь от него, резко вдыхая, зажмуриваясь. И откидываюсь на диван, раскинув руки. Тело становится легким-легким, будто невесомым. И я, как перышко, лечу куда-то в небеса. Как те голуби, которые садились на мое окно, помнишь же, Хис?… Милый… Помнишь?…
Кисара встряхивает головой, неожиданно громко расхохотавшись, волосы в беспорядке падают на лицо. Но мне отчего-то совсем не хочется любоваться сейчас ими.
Укладываясь на грудь, он начинает лизать мне шею, прихватывая зубами мочку уха. Обнимаю его безвольной рукой, уткнувшись носом в волосы.
- Хисуи…- с губ срывается твое имя. Непроизвольно, нежно. – Хис…
- Вот ты тва-а-арь! – тянет Киса, резко поднимаясь, насколько ему позволяет сознание. А потом я совсем не понимаю, зачем он расстегивает на мне джинсы, зачем ловко вытаскивает из них ремень, зачем делает петлю.
- Давно хотел сделать это. Знаешь, настоящий кукловод лишь тогда становится настоящим кукловодом, когда ему доведется на своей шкуре испытать, что такое, когда его дергают за ниточки.
С этими словами он натягивает ремень и хлестко бьет по моим почти обнаженным бедрам. У меня нет сил подняться, нет сил противостоять ему, и я лишь сдавленно ахаю, отвернувшись, прикусив зубами диванную подушку.
- Что, нравится?!
И мне кажется, что это я сам себя бью. Потому что смотрю на Кисару и вижу… свое лицо. Наверное так, как раз за разом видишь меня ты.
…Он охаживает меня ремнем, издевательски считая удары. Знает, что я не могу подняться. Крови во рту уже полно, потому что я слишком сильно закусываю губы, отрешенно поскуливая.
Твое имя.
- Дрянь!
Я словно стал тобой, а он – мной. И потолок кружится уже просто сумасшедше. И так больно, так…
Господи, кажется, я схожу с ума…

* * *
- А что мы? – Кенжи улыбается мне и быстро отводит взгляд, приступая к «делу». А Я, как дурак, продолжаю стоять в дверях комнаты, с широко распахнутыми глазами и не понимая, куда Я попал.
Ещё в школе Кенжи начал общаться с людьми, которых моя матушка со всей присущей ей импульсивностью, называла «отбросами общества», не зависимо от того, что ребятишки были из хороших, обеспеченных семей и всегда выглядели опрятно и чисто. Но вот их пристрастие к всевозможным клубным вечеринкам, к алкоголю и, уже тогда, лёгким наркотикам, задевала её до глубины души. И мне каждый вечер читали лекции, строго-настрого запрещая общаться с Кенжи и его дружками. Но нас… нас с тобой, Сей, это не останавливало. В подростковом возрасте слишком силён дух противоречия и слишком хочется попробовать всё самим, испытать всё на себе.
Только вот Я в те годы ограничился всего парами попыток употребления травки, на что мой организм отозвался слишком отрицательно, и Я честно пообещал себе, что не буду больше проверять судьбу и никогда в жизни не останусь один на один с любыми наркотическими веществами. С тобой было иначе. Просто твой организм реагировал на нахождение в нём яда не так буйно и не так резко, как будто был согласен.
А вот сейчас Я стою на пороге комнаты, где собрано человек десять ребят, разного возраста и национальности, которые уже практически все находятся под кайфом и ведут высокие рассуждения о походе в ближайший модный клуб. А мне… мне становится дико страшно и первый раз за последние несколько часов Я жалею, что не остался у тебя, что не подумал хотя бы запереться в ванной, просидеть там в углу до утра и сбежать первым на репетицию. Мстить за испорченную ночь перед встречей с группой ты бы не рискнул, а Я, как дурак, поддался эмоциям и теперь нахожусь в тупике.
Сознание тихо начинает скулить, царапая закрытую дверь гордости, в расчёте на то, что она отвориться. Ведь Я уже почти готов позвонить тебе и плакать в трубку, просить простить меня и забрать к себе, обещать, клясться жизнью, что больше никогда так не поступлю. Но ключевое слово тут «почти».
Кенжи проводит рукой у меня перед глазами, выдёргивая из своих мыслей:
- Хису-кун, вернись на землю. Пойдём на кухню, поговорим.
- А ты… а ты тоже… – Не могу подобрать слов, но покорно иду вдоль по коридору, подталкиваемый другом в спину, и изредка оборачиваясь через плечо.
- Нет, ещё нет. В противном случае, у меня бы просто не было настроения говорить сейчас с тобой на какие-то темы. – Он усмехается, не плотно прикрывая дверь в кухню, а Я сажусь на стул у окно, обнимая себя руками. – Хис, кто тебя так? – Кенжи говорит тихо и уж как-то чересчур насторожено. И от этих слов во мне вновь начинают подниматься клубки боли моральной и какой-то злобы на весь мир, всё это, накладываясь на боль физическую создаёт во истину чудесную картину.
- Какая разница?.. – Поджимаю губы, смотря в окно на не спящий город.
- Да, ты прав, пожалуй. На столько глубоко лезть в твою жизнь Я не стану, хотя у меня есть предположения, чьи рук это дело. – Кенжи опускается на корточки напротив меня, кладя руки на колени. – Как долго это продолжается? С того самого вечера? С выпускного, да, Хис?
И тут Я срываюсь. Он знает, он всё понимает, а ведь он не общался с нами уже огромное количество времени. Если он смог понять всё с первого взгляда, то люди, окружающие меня и тебя – понимают всё и подавно. Я срываюсь на глухую истерику, сползая на пол, прижимаясь спиной к холодной стене, и говорю, говорю, рассказываю ему, Кенжи, всё, что было и что есть. Бессвязно, просто иначе не могу, захлёбываясь слезами, давясь воздухом, которого не хватает. А Кенжи слушает, сидя рядом со мной, положив мою голову к себе на колени, стараясь как-то удержать меня, успокоить.
- Почему ты до сих пор с ним?
- Что? – Поднимаю на него заплаканные глаза, а он убирает волосы с моего лица. – Что? Почему Я до сих пор с Косеем? Уже нет. Сегодня, кажется, была последняя такая встреча…
- Ты сам веришь в то, что говоришь?
- Нет… – Тихо, на выдохе, а дыхание продолжает дрожать так непроизвольно, и мне очень жаль сейчас себя, до отвращения к своему существу жаль. – Кенжи… Мне… Больно… – Шепчу почти одними губами и он ничего не отвечает мне, протягивая руку к нижнему ящичку шкафа и доставая чёрный полиэтиленовый пакет.
Я наблюдаю, как он извлекает оттуда два тонких, запечатанных шприца, несколько ватных дисков, серебряную ложечку, какие обычно дарят новорожденным на крещение, пакетик с белым порошком…
А потом Я просто закрываю глаза, ничего не спрашивая, не желая наблюдать за тем, что он делает. И лишь когда Кенжи туго стягивает шнурком мою руку чуть выше локтя, распрямляя её, Я понимаю всё, что происходит, но почему-то не могу заставить себя шевельнуться, лишь открываю глаза, наблюдая, как он доводит начатое дело до конца. Пара секунд неприятных ощущений от укола – и всё. Первая стадия закончена.
«Поздравляю, Хис. До чего ты докатился».
Проходит минут десять, хотя мне кажется, что всего одна секунда, Кенжи с трудом поднимается на ноги, помогая встать мне, а у меня весь мир плывёт перед глазами, и дурманящее тепло расходится по телу от каждого движения, заглушая боль.
На ватных ногах добираюсь с ним до комнаты, где он буквально кладёт меня на диван, а Я смотрю в потолок. Надо же, здесь он такой же низкий, как у меня в комнате.
- Хисуи. Хи-и-ис, Я думаю ты не пойдёшь с нами. Ключи на тумбочке в коридоре, но не думаю, что ты куда-то соберешься сейчас. – Голос бывшего одноклассника доносится откуда-то из далека с каким-то эхом, а мне очень хочется спать и такая абсолютная расслабленность во всём теле, что кажется, Я способен летать.
Слышу, как все уходят, как тишина в квартире становится почти оглушительной, как темнота начинает резать глаза, а веки совсем тяжёлые. Но, Господи, как хорошо, как же хорошо сейчас. Все мысли и вся боль ушли, затаились где-то до утра, но только твой образ меня не покидает. Но образ не тот, каким ты был в последнее время, Я вижу, Я почти чувствую тебя тем, каким был ты в школе и мне вновь хочется плакать, но не выходит.
Непослушными пальцами достаю телефон из кармана джинс и мне требуется ещё минут десять, чтоб набрать короткое сообщение и отправить его по адресату:
«Косей. Меня сегодня не будет. Ты остаёшься за старшего в группе. Ты знаешь, что надо делать».
И как только телефон оповещает меня о том, что сообщение дошло до адресата, Я проваливаюсь в какой-то дурманящий сон, где есть только ты и Я, где всё наше прошлое в ярких, солнечных красках, твои горячие, робкие по началу поцелуи и шёпот на утро после первой ночи, все те слова о любви, в которые Я когда-то поверил и доверился им.
Разжимаю пальцы, и телефон падает куда-то на пол, а сам утыкаюсь в подушку, поддаваясь воле организма, закрывая глаза и уже не противясь тому, что происходит.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11