Глава 10.

Хисуи.

Всё как и раньше, те же жесты, те же слова… Но всё равно всё-всё как-то слишком неумолимо изменилось. Только вот думать об этом сейчас мне хочется меньше всего.
Быстро переодеваюсь в любимую пижаму, ловя твой чуть недовольный взгляд, когда Я одеваю рубашку, по привычке застёгивая на одну пуговицу на груди.
- Что ты так на меня смотришь? – улыбаюсь уголками губ, стоя у зеркала, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу, перекалывая волосы, возмущаясь тихонько на непослушную чёлку.
- Нет, нет, ничего… – тихо, почти уткнувшись в подушку, а Я смотрю ещё с минуту на твоё отражение в зеркале, чувствуя какое-то совсем детское счастье.
Быстро задёргиваю шторы и забираюсь к тебе под одеяло, потягиваясь, чуть дрожа после холодного пола. Притягиваю колени к груди, утыкаясь носом в твоё плечо, и как будто уже тысяча лет прошла с момента, когда Я вот так находился рядом с тобой, почти без неосознанного страха и ожидания какой-то жестокой подставы с твоей стороны.
Мягко целуешь меня в висок, обняв одной рукой, а Я прижимаюсь к тебе, взяв за вторую руку, подкладывая её себе под щёку, тихонько урча от переполняющей теплоты и нежности.
- Спи, милый… – приоткрываю один глаз, посмотрев на тебя, едва заметно улыбнувшись.

Сижу на траве, смотря на совершенно пустую улицу. Вроде бы и Токио, но какой-то не такой, слишком маленький, почти миниатюрный. Коротко подстриженная трава на газонах, маленькие цветные домики по всей улицы, как в европейских городах. И ни звука, ни шороха, даже дуновения ветра нет. И такой дурманящий запах цветущей яблони по всей улице, пьянящий и кружащий голову. Только вот вся эта тишина и какая-то не реальность – пугают.
Поднимаюсь на ноги, выходя на дорогу, а под ногами – белые лепестки. И Я вздрагиваю, когда кристальную тишину с этим слепящим, ярким, тёплым солнцем разрезает детский смех откуда-то из-за спины. Резко оборачиваюсь, но улица как была пустой, так и осталась. Лишь у одного из домов, по лестнице с глухим стуком прыгает мячик, цветной с яркими рисунками животных на нём. Он подкатывается к моим ногам как-то слишком быстро, что Я теряюсь. Наклоняюсь к нему, а в итоге у меня в руках вместо детской игрушки оказывается фотокарточка. Старая, мятая, забрызганная какой-то жидкостью. И на снимке – мои счастливые родители, улыбающиеся в камеру, а между ними – клоун. С ярким гримом, держащий за руки меня и мою племянницу.
И отчего-то от этого снимка у меня перехватывает дыхание. Я с детства не любил и боялся клоунов, они никогда не казались мне смешными, и Я часто плакал у мамы на коленях, когда, сидя на представлении приезжего цирка, видел на арене клоунов.
Отбрасываю фотокарточку в сторону, пятясь назад, и не понимаю, что происходит. Вся окружающая картинка вдруг начинает резко меняться, и Я упираюсь спиной в ствол дерева. Где-то на горизонте виден город, а до него, кажется, миллионы километров. И вновь непонятно откуда, и, кажется, что отовсюду – детский смех.
Оборачиваюсь и вижу за редкими деревьями и кустарником небольшое лесное озеро. А у него – моя племянница с выжженными, белыми волосам, в которых запутались сухие листки деревьев, в оборванном ярком платьице, сидящая у воды и кидающая в озеро камешки, каждый раз звонко смеясь, когда они касаются поверхности воды.
Пробираюсь к ней, слыша, как оглушительно хрустят ветки под ногами.
- Ми-тян? Ми-тян! Что ты тут делаешь? – застываю в двух шагах от неё, и воздух вновь перестаёт поступать в лёгкие, когда она поднимается на ноги, оборачиваясь ко мне:
- Ты пришёл поиграть со мной, Хису-кун? Я так соскучилась по тебе! Давай же поиграем! – она смотрит на меня чёрными стеклянными глазами, а на изуродованное огнём лицо нанесён яркий клоунский грим.
- Чёрт… Нет… – пячусь от неё, а она идёт ко мне, протягивая руки. И Я вздрагиваю, когда кто-то сжимает мои плечи. Поворачиваю голову, и в паре сантиметров от своего лица вижу того самого клоуна с фотографии.
- Хису-кун, ты пришёл поиграть с нами? Мы так соскучились по тебе! Давай же поиграем! – и он начинает смеяться, а от этого оглушительного смеха у меня по спине проходят мурашки и становится на столько страшно, просто неописуемо страшно.
Вырываюсь из его рук, чувствуя, как лес начинает сгущаться сам по себе, беря в плотное, тёмное кольцо это озеро, меня, мою племянницу, этого смеющегося клоуна. И лишь на небе каким-то огненным шаром продолжает светить солнце, обжигая, а меня уже мутит от этого смеха и в голове как будто тысячи молоточков.
Закрываю лицо руками, чувствуя под веками песок, и шепчу одними губами, чтоб это закончилось.
И снова смена кадров, слишком быстрая, чтоб Я успел понять, уловить, что происходит.
Наш старый дом, ещё когда родители жили вместе. И длинный тёмный коридор до родительской спальни. Я не хочу, совсем не хочу идти туда, но что-то меня тянет, и парализующий страх не спасает совсем. Я иду к двери, чувствуя, слыша удары своего сердца слишком частые для нормального ритма, а в спину как будто кто-то дышит, как будто кто-то наблюдает.
И чем Я ближе к двери, тем чётче слышу стоны матери, а ноги как будто увязают в чём-то.
Протягиваю дрожащую руку к дверной ручке, распахивая дверь в комнату, замирая на пороге.
Мать стонет на постели, простыни сбились куда-то в угол кровати, в комнате перевёрнуто всё, начиная от одежды, вытащенной зачем-то из шкафов, и заканчивая стульями и остальной мелкой мебелью. Мать стонет, а отец грубо трахает её, даже не замечая меня.
И Я вскрикиваю, когда отец оборачивается, но не вижу _его_ лица. Вместо этого там лицо того самого клоуна с фотокарточки. Он резко проводит ногтями по горлу матери, вспарывая кожу и, не переставая трахать её, смеётся, с каждой секундой всё громче и проникновеннее, а кровь заливает простыни и комнату…

Резко открываю глаза, разжимая уголок одеяла, и смотрю в потолок. Сердце колотиться как сумасшедшее, и кажется, что в комнате нет воздуха совсем, а перед глазами Я продолжаю видеть картинки из сна, слышать смех того клоуна, который раздаётся в голове.

Косей.

Чувствуя тебя рядом, обнимая одной рукой, гладя губами волосы, я впервые за долго время спокойно засыпаю. Ты же помнишь, что так было с самого начала, когда моим лекарством от бессонницы был только ты один, только с тобой я не лежал без сна всю ночь напролет, уставившись в потолок, и изучая длинные тени на нем. Рядом с тобой всегда было так спокойно и хорошо… Мы спали одним сном на двоих.
Только теперь, в полудреме, понимаю, как же измучился без сна за последнее время. Рядом с Кисарой спать было невозможно, в лучшем случае мне это удавалось часа на полтора-два. Как в таком состоянии я мог нормально работать – загадка до сих пор. И дело даже не в том, что обычно ночью у нас были дела поважнее, чем банальный сон, а просто… Просто Киса-то спокойно спал, уткнувшись мне в плечо, а вот я не мог. Не мог я рядом с ним заснуть, не покидало какое-то смутное чувство, что надо быть начеку. Черт, и ведь не обмануло же…
Закрываю глаза, отмахиваясь от неприятных мыслей, осторожно целуя тебя спящего, и тоже засыпаю. А где-то внутри, в душе или в сердце что-то сворачивается теплым уютным комочком. В комнате, кажется, пахнет розами…

В первый момент не сразу понимаю, что происходит, почему сладкую патоку ночи что-то разрывает, как тонкую ткань. Морщусь от легкой боли в руке, приподнимаясь, и вдруг с ужасом вижу, что ты мечешься по постели, забиваясь куда-то в уголок, тихонько всхлипывая и бормоча что-то еле слышно.
- Хису… – мягко беру тебя за плечи, разворачивая к себе, и вижу, что ты не проснулся, еще спишь. Надо как-то разбудить тебя. Я знаю, так бывает у маленьких детей, когда они плачут во сне, а проснуться никак не могут, пока их не растормошишь.
- Ну, Хис, милый… Ты что, хороший мой? – целую тебя в влажные закрытые глаза, быстро встаю, зажигая свет, а затем опять обнимаю, как малыша, гладя по голове, легонько тряся за плечи, – Проснись, слышишь? Это просто плохой сон…
В ответ только невнятные всхлипывания, ты вдруг резко прижимаешься ко мне, все еще во власти своего ночного кошмара.
- Хисуи! – встряхиваю посильнее, размеренно растирая спину вдоль позвоночника. И почему-то только теперь с удивлением замечаю, какой ты хрупкий, какие узкие у тебя плечи. Нетрудно, совсем не трудно представить тебя маленьким мальчиком, которым ты когда-то был. Наверное, ты так же пугался и плакал во сне… Все дети такие, и трудно поверить, но когда-то таким же был и я.
…Открываешь наконец глаза, хлопая мокрыми слипшимися ресницами.
- Сей?.. – голос хриплый, тихий, срывающийся.
- Тише, успокойся… Я здесь, с тобой… – неуклюже целую в горячий лоб, продолжая гладить по спине, усаживаясь на кровати так, чтобы удобнее подхватить тебя за талию, фактически усадив к себе на колени.
Пижамная рубашка сползла на одно плечо, ты обвиваешь мою шею руками, утыкаясь лицом в щеку, и дышишь быстро-быстро.
- Принести тебе воды?
- Да, пожалуйста…
На секунду покидаю тебя, набрав воды из кувшина, стоящего всегда на прикроватном столике. И смотрю, как ты жадно пьешь, вздрагивая всем телом уже непроизвольно. Кладу руку тебе на лоб, замечая, что или мне кажется, или у тебя небольшая температура.
- Кошмар? – заглядываю тебе в глаза, подняв кончиками пальцев за подбородок. А сам кошусь на настенные часы, показывающие половину второго ночи. Здорово разоспались, но думаю, этого мало. Я бы с удовольствием поспал до утра, но только если с тобой…
- Д-да… Кошмарный сон… – киваешь, по-детски опять утыкаясь носом мне в шею. Молчишь пару секунд, а затем тихо-тихо рассказываешь, что же так тебя напугало. Совершенно без давления с моей стороны. И почти сразу же рассказ твой заставляет меня нахмуриться, а когда ты замолкаешь, я без лишних слов осторожно беру твою руку, закатывая рукав пижамы, и вижу то, что и ожидал увидеть. Третью дырку от иглы рядом с первыми двумя.
- Хис, ты опять, да?..
Присмотревшись, все же замечаю, что след не свежий, значит, ты сделал это не перед тем, как лечь спать, а гораздо раньше. Наверное, когда я был в больнице…
Обнимаю тебя, хотя ты опасливо поглядываешь на меня, на всякий случай прижимая руку к груди. И вновь мне неприятно и больно, что ты боишься меня. Мелькает вялая мысль, что наверняка Зеро, который бесспорно пару ночей переночевал у нас, ты вовсе не боялся.
- Хису, милый… ты ведь понимаешь, что это путь в никуда? Ты же знаешь, что забить боль – еще не значит прекратить ее? Пожалуйста, не принимай больше эту гадость… Тебе Кен морфию дал с собой, да? То-то тебя кошмары и мучают, неужели ты не понял еще?
- Я… не знал, что оно так…
- Глупый, – целую тебя в лоб, вставая с постели, – Еще осталось что-то? Давай это выбросим. Надо, Хис.
Рассеяно киваешь, сбивчиво бормоча что-то о пузырьке в ванной. Ах ты, черт… так вот значит, почему там было перевернуто все вверх дном.
Выхожу в ванную, без особо труда найдя пузырек без этикетки, и выбрасываю прямо в мусоропровод на лестничной клетке. После чего возвращаюсь и готовлю тебе чай с мелиссой и кажется еще какими-то успокаивающими травами, остро чувствуя, что вина во всем происходящем с тобой – на мне. А еще я так боюсь, что ты утаил, что не досказал мне до конца, что под одной из масок клоуна в твоем кошмарном сне мог быть я…

Через час ты все-таки соглашаешься снова попробовать поспать. Уговаривать тебя на это пришлось достаточно долго, хотя чай ты давно уже выпил, и силился не заснуть прямо в кресле, свернувшись в нем клубочком.
- Если хочешь, давай оставим ночник, – тяну тебя за руки к себе, укладывая у стенки, гладя по щеке и глядя в глаза.
Коротко киваешь, прижавшись ко мне, а у меня воздуха в груди не хватает, и внезапно всплывает в сознании фраза из давно прочитанной мной детской книжки.
«Мы в ответе за тех, кого приручили». Господи, да почему ж у меня так поздно глаза открылись, почему с тобой, со мной, с обоими нами должна была непременно случиться беда, чтобы я понял наконец, сколько ты значишь в моей жизни, Хису? Свет еще не видел большего идиота, чем я, и как хорошо, что хоть сейчас наконец-то снизошло прозрение.
- Я люблю тебя, мальчик мой… – тихо-тихо, едва слышно.
И даже не открывая глаз, я все равно чувствую, как дрогнули в улыбке твои губы.

* * *
Проспать сутки – это уже, пожалуй, в новинку, и так непривычно. И вроде как выспался, но, в то же время, хочется ещё и ещё, а до кучи – не вылезать из постели совсем, продолжая нежиться в этом тепле, закутываясь в лёгкую паутинку дрёмы.
И слушать твоё тихое дыхание.
Сквозь шторы едва бьёт бледный солнечный свет. А в комнате всё равно остаётся лёгкий полумрак, как будто не отпуская из умиротворённого сонного состояния. Ты тихо сопишь мне в плечо, а Я ещё минут двадцать лежу рядом с тобой, боясь разбудить, и просто любуясь тобой. У меня чувство, что Я первый раз за всю нашу жизнь, именно нашу, не мою – Я вижу тебя, твоё лицо, и стараюсь запечатлеть в памяти каждую линию.
И только Богу известно, каких трудов мне стоило выбраться из-под одеяла, очень осторожно, чтоб не потревожить тебя. Так же осторожно поправляю одеяло, невесомо проведя пальцами по твоим волосам, и на цыпочках по холодному полу выскальзываю в кухню, прихватив со столика твои сигареты.
А утро сегодня действительно яркое и солнечное. От вчерашнего обильного снега осталась лишь мелкая белая крошка, падающая с неба, и сугробы на газонах у домов. А вот всё остальное уже успело превратиться в совсем не приглядную серо-коричневую грязь на дорогах.
Открываю форточку, садясь на подоконник и ёжась от холода с улицы. Непослушная зажигалка решает заработать только на третью попытку, и уже от первых двух затяжек у меня кружится голова. Для тебя всегда первая сигарета с утра была самой сладкой и почти что самой желанной, а вот для меня это мука и китайская пытка, которую надо с достоинством выдержать, чтоб “накормить” организм очередной порцией никотина.
Облокачиваюсь на раму, стараясь выдыхать дым на улицу, чтобы ты не почувствовал запаха сигарет в квартире, хотя и понимаю, что это детская глупая наивность, и стряхиваю пепел. А мысли как-то сами собой невольно возвращаются к ночному кошмару. Странно, мне ведь так давно не снились подобные сны. И свою племянницу Я не видел так чётко и ярко с того момента, как после пожара они с матерью были отправлены в одну из самых дорогих клиник Германии, ибо наши японские врачи отказались дальше бороться за их жизни. Свою племянницу Я не видел во сне с того момента, как, спустя несколько дней нам сообщили о её смерти.
Морщусь, стараясь отогнать дурные воспоминания и картинки кошмарного сна, которые отчего-то вдруг ярко и резко стали появляться перед глазами, и выбрасываю окурок за окно, плотно закрывая форточку, грея замёрзшие руки дыханием.
Посмотрев на обилие продуктов в холодильнике, Я отчего-то решаю ограничиться двумя чашками горячего, крепкого кофе с ванилью, который ещё в юности меня научила варить мама, и начинаю почти что считать минуты до того, как ты встанешь. Да, Я понимаю, что время бы будить тебя, но, зная себя, просто не смогу этого сделать. Мне всегда так жалко разрушать твой сон, ты знал это?
А ведь Рождество уже почти совсем-совсем наступило. Только вот со всеми событиями последней недели оно как-то не во время. И долгожданного ожидания чуда, праздничного настроя, рождественского духа Я не ощущаю.
“Если чего-то у тебя нет, и ты в силах это сделать для себя – не медли и совершай” – именно этой фразой Я решил руководствоваться, идя в соседнюю комнату и забивая в плеере все те новогодние и рождественские треки, которые только нашёл в ноуте.
А дальше приходит черёд поисков моих любимых ярких гирлянд с фонариками и прочей блестящей мишуры, и всё время в голове бьётся мысль “Только бы не разбудить тебя”.
Тихонько захожу в комнату, отмечая, что ты всё так же спишь, или делаешь вид, что спишь, сбавляю звук в плеере, как будто это действительно может потревожить тебя, и почти беззвучно опускаю на пол все те рождественско-новогодние вещички, которые смог найти в квартире.
И вот, возясь с непослушными нитками фонариков, стараясь всё так же бесшумно прикрепить их по периметру стены, стоя к тебе спиной, Я в сотый раз ворчу про себя на свой небольшой рост, который сейчас совсем не кстати.

* * *
Мне казалось, что в моих объятиях ты провел всю ночь и все утро, но, открыв глаза и протянув руку в сторону, натыкаюсь лишь на смятую подушку, еще хранящую твой нежный запах.
Утро не такое, каким я бы хотел его увидеть. Мне бы хотелось снега… Очень много снега, но это почти невозможно. А еще мне хотелось бы сейчас притянуть тебя к себе, завести руку за еле держащуюся на плечах пижамную рубашку, и погладить кожу. Ты всегда вздрагиваешь, когда я касаюсь твоего живота или плеч, или беззащитной шеи, скрытой от глаз волосами.
Кажется, что я попал в прошлое. То самое наше общее прошлое, когда из всего мира я выбрал одного-единственного человека, и жил им. И был счастлив. Так недолго, что даже сам не понял, что это было. Но было, так или иначе…

Потягиваюсь всем телом после сна, выгибая спину по-кошачьи. И тут же кутаюсь обратно в одеяло, потому что в квартире довольно прохладно. Приоткрываю один глаз, и тут же изумленно приподнимаюсь на локте. Встав на цыпочки и недовольно что-то ворча, ты изо всех сил стараешься прикрепить на стену рождественский фонарик. И у меня совершенно против воли вырывается смешок.
Тихонько встаю с постели, отмечая, что кроме немного саднящего ощущения в остальном мои ноги в полном порядке, тоже на цыпочках подкрадываюсь к тебе. Это похоже на шпионскую игру, и вот сейчас, сейчас я поймаю свою добычу…
- А-а-ам! – хватаю тебя за талию, приподнимая повыше, в шутку кусая губами в шею. В то самое место, которое так и тянет целовать, там, где слаще всего пахнут твои мягкие волосы.
От неожиданности вздрагиваешь, ойкнув, и роняешь фонарик, стараясь извернуться в моих руках.
- Я злой и страшный серый волк… – рычу басом, разворачивая тебя к себе, щекоча, но не давая вырваться из объятий, – Я тебя съем!
Хохочешь, закинув руки мне на плечи, и легонько встряхиваешь головой, прищурившись.
- Съешь?
- Обязательно съем… – притягиваю тебя еще ближе к себе, не желая опускать на пол, и прихватываю губами твою нижнюю губу, медленно, чувственно, дразняще пробуя тебя на вкус.
…Оторвавшись от твоего рта, оглядываюсь по сторонам, заметив груду рождественского инвентаря на полу.
- Отличная идея, Хису. Только все же стоило наверное и меня разбудить… Я же тоже хочу нарядить дом!
Кивая и что-то бормоча о переливающихся гирляндах где-то в шкафу, пытаешься скинуть мои руки, а я тебя не отпускаю. Просто не отпускаю и все, водя пальцами по плечам и позвоночнику. Руки словно вспоминают все эти сперва стыдливые и робкие, а затем более уверенные ласки. Бесконечно давно, кажется, что прошла вечность с того Рождества, когда я поставил тебе условие, помнишь ведь, Хису? И ты согласился… Потом согласился.

Кладу голову тебе на плечо, прикрыв глаза. Мы стоит посреди комнаты, и кажется, что весь мир кружится вокруг, но на это плевать. Я слышу удары твоего сердца, горячее дыхание щекочет мне волосы…
Я люблю тебя, Хису. Как можно тебя не любить?..
Поднимаю глаза, отводя непослушные прядки волос с твоего лица, и беря его в ладони, ласково целую в лоб, наклонив твою голову.
- Прости меня за все. За все-все, Хис… Если бы ты знал, как я люблю тебя… как сильно я тебя люблю, я…
Не даешь мне закончить, ласково останавливая взглядом. Улыбаешься… А я кончиком пальца провожу по твоим губам, и понимаю, что высшие силы, или Бог, дали мне самое большое сокровище на свете.
До Рождества осталось совсем немножко.

* * *
Мягко высвобождаюсь из твоих рук, перекладывая на тебя обязанность закрепления всевозможной рождественской мишуры:
- Ты, наверно, голодный, да? Ты… ты тут пока повозись, Я тебе завтрак сделаю. – Невинно улыбаюсь, выскальзывая из комнаты.
И всё то время, пока Я готовлю, меня не покидает стойкое чувство какого-то чересчур домашнего уюта и простого семейного утра. Нет, это слишком глупо и нелепо на фоне всей ситуации, которая так неудачно сложилась за несколько месяцев, но как же от этого осознания тепло где-то под сердцем.
Жду, пока закипит чайник, смотря в окно и вновь закурив, догадавшись всё же закрыть дверь в кухню.
На город так же, как и пару часов назад, продолжает падать снежная крошка, подхватываемая порывами ветра с моря и попадающая в кухню, едва ощутимо колющая кожу на лице и шее.
Ты говоришь мне о том, что любишь, а мне просто не верится в смысл этих слов. Знаешь, Я быстрее и охотнее поверил тебе тогда, после школы, когда ты первый раз сказал мне об этом, чем сейчас. Неприятный осадок продолжает куриться где-то рядом, и Я внутренне корю себя за свою слабость характера, когда дело касается тебя. Я не могу не верить тебе, Я боюсь, но не могу не доверять, это как кара, как наказание какое-то. Но Я слишком хорошо понимаю, что если лишусь этого, пускай не в одночасье, а со временем – всё равно никогда не научусь жить без тебя.
Выбрасываю окурок за окно, оставляя форточку едва приоткрытой, и заканчиваю приготовление еды, в очередной раз решив ограничить себя приёмом кофе. Это уже почти что привычка.
Выглядываю за дверь кухни, отмечая, что всё-таки запах сигарет слишком заметен и внутренне мне это совсем не по душе:
- Сей, ты идёшь?
И когда ты заходишь в кухню, усаживаю тебя как маленького за стол, ставя посуду с едой, попутно растрепав твои и так взлохмаченные после сна волосы:
- Приятного аппетита, дорогой. Я в душ. – И ловко уворачиваюсь от твоих рук, уходя в ванную, на ходу допив два глотка кофе, оставшихся в кружке.
Никогда не любил укладывать мокрые волосы. Вернее даже скорее не умел, а отросшая совсем чёлка не прибавляет к этому действу ни капли позитива.
Натягиваю на ещё влажное тело джинсы, выходя из ванной, заглядывая на кухню, где ты с очень умным видом изучаешь количество грязной посуды, выпуская сигаретный дым колечками.
- Сей… Мне эт-та… твоя помощь нужна. – С минуту мнусь на одном месте, поводя плечами, стараясь убрать с кожи влажные волосы. После чего подхожу к тебе, попутно достав из ящика ножницы, и протягиваю тебе. Твой вопросительный взгляд заставляет меня тихо усмехнуться. – Я сам не смогу… не удобно… Подстриги мне чёлку, а? – Произношу почти жалобно, смотря на тебя сверху вниз, запустив пальцы в карманы джинс.

* * *
Я ведь уже говорил как-то, что терпеть не могу суеты и возни вокруг меня. Только почему-то когда это делаешь ты, чувства совсем другие, совсем все иначе. Словно все так, как и должно быть, единственно правильно.
И сейчас больше всего на свете я боюсь, что все снова может рухнуть. Я боюсь, и одновременно проклинаю себя самого, ведь если не дай бог, что и произойдет, то только по моей вине. Я чувствую, милый, что тебе тяжело мне доверять, но еще тяжелее НЕ доверять. Наверное, это и есть та самая степень близости, духовной близости, когда все ясно на ментальном уровне, без слов.
Ковыряю вилкой еду, задаваясь вопросом, почему ты не остался завтракать вместе со мной. Я бы так хотел сейчас взять тебя за руку, или еще лучше – постоять вместе у окна, чуть приоткрыв створку. Обнимать сзади за талию, положив подбородок на плечо, и просто молчать. Когда-то мы без слов понимали друг друга, когда-то мы играли в снежки, сдирая друг другу шапки, когда-то мы украдкой целовались под звездным небом, когда-то…
Но не значит же это, что все окончено раз и навсегда? Я не хочу об этом думать, у меня сил нет, а все равно приходится. И саднящая боль совсем не от ран на бедрах, а в сердце – снова начинает потихоньку скрестить.
Твой голос из ванны звучит как-то неожиданно, или это я просто задумался? Поспешно погасив окурок, выхожу к тебе, и, не сдержавшись, запускаю пятерню в твои влажные волосы, притягивая к себе и вдыхая запах.
- Ну…конечно… – как-то сбивчиво отвечаю на твою просьбу, отводя тебя за руку в ванную и беря в руки ножницы. И вот тут-то рука дрожит. Черт, не умею же я стричь как полагается…
- Хис, а если я тебя сейчас оболваню, мм? – от еле сдерживаемого смеха рука дрожит сильнее.
Но все же… Эх, была не была.
Ты зажмуриваешься, неловко пытаясь сдуть лезущие в глаза и нос мокрые прядки. Щелк ножницами – и надоедливые кончики падают к твоим ногам. Наклоняюсь, аккуратно поднимая их, складывая вместе так, чтобы они не растрепались, и сжимаю в кулак. А потом обнимаю тебя за ноги, сам стоя на коленях, не чувствуя никакой боли, забыв о ней. В сердце бьется только одно, неровный, рваный ритм. Твое имя.

…Вечером, когда мы устраиваемся на полу в гостиной в ярко-красных шапках Санты, мне так хочется, чтобы время остановилось. Замерло на отметке 12, и тогда мне так просто будет поцеловать тебя, нагнувшись вперед, а потом открыть бутылку купленного ранее шампанского, да так, чтоб пробка улетела в потолок.
И все это происходит, с разницей только в том, что стрелка часов продолжает свое путешествие и посте двенадцати.
- Хочешь ананас?
Беру тонкий сладкий кружок, и протягиваю тебе, зная, что ты прикроешь глаза, принимая лакомство, а моих пальцев на миг коснутся твои губы. И мое сердце сладко замрет, сделав кульбит в груди.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11